1

Всем известное заведение Адептус Амасекус всегда притворяется весёлым и никогда не бывает чистым. Малопочтенная публика просто не поймёт, если вдруг ноги перестанут прилипать к полу, задницы к стульям, а кружки к стойке. Любые признаки чистоты и порядка были бы здесь неуместны, как дохлая крыса посреди бальной залы. Хозяйка заведения, Октавиана, ревностно блюдёт реноме и стиль лучшего кабака на станции Футфол. Адептус Амасекус гудит, урчит, блюёт и поёт на разные голоса. Здесь не должно быть тихо. Тишина – признак паники. И сейчас она распространяется от главного входа, чуть опережая высокого брюнета в безупречном мундире. Адептус Амасекус видел в своих стенах графов, адмиралов и нескольких Вольных Торговцев со свитой. Но видеть этого человека он не хочет совершенно. – Вы опять явились распугать моих гостей, господин дознаватель? Не удостоив хозяйку ответом, мундир движется к столу в дальнем конце зала. Это единственное место, где не затихли голоса. Там слышен ритмичный стук, хлопки и очень нестройное пение. На столе танцует женщина. Она вовсе не так пьяна, как ей самой хотелось бы. Она прекрасно видела нежеланного посетителя ещё когда он только перешагнул порог. Но даже явление целого конклава Инквизиции не может быть для неё поводом прерваться, затаиться или поспешить к выходу. Возможно, нацеленный в лоб пистолет заставил бы её ненадолго задуматься, но никак не прервать веселье. Остановить её могло бы, пожалуй, прямое попадание снаряда. Это про Джай Хейдари знают все присутствующие. Такова её репутация, а с репутацией шутить не следует. Высокий брюнет в безупречном мундире молча созерцает движение стройных ножек, не задевающих ни одну кружку на столе, взмахи чёрных, как вороново крыло, волос, прищёлкивания пальцами, бездумную улыбку и прочие признаки разнузданного веселья. Адептус Амасекус молча гадает: что понадобилось инквизитору от хладной торговки. Если прямо сейчас будет произведён арест, это мало кого расстроит. Меньше всего – тех, кто несколько минут назад клялся этой женщине в лучших чувствах и пил за её счёт. Но господин Пощада будет слегка недоволен. Разве что он сам и сдал свою подружку Инквизиции. Если они завяжут сейчас мирную беседу, это мало кого удивит. Меньше всего – тех, кто сам немного постукивает на кого угодно кому угодно, лишь бы отвертеться от неприятностей. А таковых здесь – почти вся зала. Но господин Пощада будет очень недоволен. Разве что он сам хочет подложить свою подружку под дознавателя. Если сейчас она выстрелит ему в лицо, это не удивит никого. Потому что это - Джай Хейдари. Вы понимаете. Всё это успевают обдумать множество голов разной степени трезвости, пока воображаемая юбка взмахивает над грязной столешницей, а неиллюзорные крепенькие ножки, так славно обтянутые удобными брючками, выделывают кренделя. – Ап! – каблук крепкого ботинка с высоким берцем и золотой шнуровкой пролетает в дюйме от головы служителя Золотого Трона и впечатывается в столешницу. Она замирает. Смотрит сверху вниз на молчаливого гостя под вялые одобрительные выкрики и хлопки сидящих за столом. Он дожидается полной тишины и сообщает: – Это мой любимый столик... госпожа Хейдари. Он смотрит ей в глаза. Взгляд не опускается ни на аугментированную шею в россыпи поддельных камешков, ни на покатые плечи, к одному из которых крепится очень дорогой протез руки. Взгляд не падает к смуглой ложбинке в соблазнительно расстёгнутом вороте. Взгляд не скользит вниз, к вычурной пряжке ремня, и ниже – тоже не скользит. Он смотрит ей в глаза. «Су-ка», – мысленно произносит Хейдари так, что это слышит весь зал. Ещё зал слышит металлический скрежет. Это кончик пальца её протеза проводит по поверхности шейного аугмента. Механическая рука заканчивает движение, слегка поправляя воротничок. Он смотрит ей в глаза. Она опускает ресницы. – Разве не найдётся в нашем сердце, – обращается она к компании за столом, – немного сострадания к тяготам службы в Инквизиции? Да мы будем выкидышами пьяной жабы, изнасилованной гроксом, если откажем слуге Золотого Трона в капельке тепла и уюта. Она протягивает руку, чтобы слуга Золотого Трона помог ей сойти со стола. И снова ловит его взгляд. Глаза разного цвета, отмечает она про себя. Этого не было в десятке описаний внешности, которые ей в разное время приносили разные источники. Обладатель невозмутимых интригующих глаз делает несколько шагов вперёд и подставляет ей ладонь так, будто она знатная особа, выходящая из чуть высоковатой золотой кареты. Когда она оказывается на полу, он удерживает её руку, разворачивает, касается губами воздуха над костяшками пальцев и тут же отпускает её: – Благодарю вас, принцесса. Пьянчужка за соседним столом громко икает. Компания, повинуясь жесту Хейдари, дружно сгребает со стола бухло и объедки. – Октавиана! Шерин! – зовёт она. – Что же ты не хлопочешь, дорогая? Такого гостя нужно обслуживать лично и с почтением! Почтения на физиономии Октавианы не больше, чем грации в сервиторе. Под невозмутимым оком Инквизиции, хозяйка возит грязной тряпкой по столешнице, размазывая остатки пролитого и следы каблуков. – Я рекомендовал бы огнемёт, – роняет клиент. – Отличная мысль! Никто не успевает за Джай Хейдари, если она не хочет, чтобы за ней успели. Струя пламени из ручного огнемёта, выхваченного у кого-то из компании, проходится по столешнице. Стол весело вспыхивает, распространяя жар и вонь. Октавиана с воплем кидается за стойку и шарит там в тщетных поисках чего-то, чем можно погасить пламя. – Ах, какая неприятность, – сладко улыбается Хейдари. – Кажется, мы переборщили, господин дознаватель. Кто мог подумать, что стремление к порядку может быть так опасно... Он потягивает руку чуть влево и назад, подтаскивает к себе одного из её подручных и рывком сдирает с него плащ. Флак-накидка, гордость владельца, падает на стол и гасит огонь. – Замените мебель, Октавиана, – говорит он, пока компания Хейдари меняет пострадавший стол на новый и добывает откуда-то подозрительно чистый стул, - и к приходу инспекции обзаведитесь огнетушителями на полагающихся для этого местах. Кстати, у вас запасной выход опять завален каким-то хламом... Оба запасных выхода. Ваша клиентура, конечно, не представляет большой ценности для Империума, но и приказа на их полную ликвидацию, кажется, никто не отдавал. Когда эти ваши сливки общества в следующий раз что-то подожгут, они все сгорят или задохнутся. А скажут, заметьте, что это дело рук коварной Инквизиции. – Всё будет исполнено, господин дознаватель, – заверяет Октавиана тем самым тоном, который подразумевает, что исполнено не будет ровно ничего. – Что прикажете подать дорогому гостю? – Вашу печень, если не трудно. C овощным гарниром. Нарезка турне, соус на ваш выбор... Октавиану трудно ошарашить. Но она молчит целых несколько секунд, в которые успевает вклиниться красотка Хейдари. – Не советую, господин дознаватель, – громко шепчет она с видом знатока, отговаривающего гурмана от неудачного блюда в ресторане. – Поверьте личному опыту. – Хорошо. В следующий раз, – спокойно говорит инквизитор. – А сейчас пусть это будет что-то попроще. В крепко запаянной упаковке. Сухой паёк, например... Октавиана вздрагивает. Пальцы в белоснежной перчатке отбивают по поверхности стола каждое произносимое слово: – Всему есть предел, Октавиана. На многое можно закрыть глаза. Но если я ещё раз узнаю, что здесь торгуют едой, украденной у солдат... чем угодно, украденным у солдат... Я не стану тратить время на то, чтобы зачитать вам приговор. Джай Хедари отмечает для себя некоторую странность в том, как он это говорит. Будто это что-то личное. Джай Хейдари не может оставить Октавиану наедине с опасностью. Это повредит не только репутации, но и чему-то другому. – Вы решительно не бережёте себя, доблестный служитель Золотого Трона, – выпевает она, – я вижу по вашим знакам различия, что вы принадлежите к Ордо Ксенос, но... - ... но после некоторых деяний, – спокойно встраивается он в лёгкую паузу, – можно и не относить совершившего их к роду человеческому... Кажется, вечер перестаёт быть томным. Господин Пощада, если не ошибаюсь? Он всегда появляется внезапно. И никогда приход этого плечистого красавца с яркой улыбкой и ямочками на щеках не приносит ничего хорошего никому, кроме него самого. – С кем это ты, дорогая? Представишь? Свита Пощады с показательной расслабленностью окружает столик, отсекая пути отступления. Сам он размещает всю свою располагающую внешность на услужливо подставленном стуле. Не стоять же ему, в самом деле, если навстречу ему не потрудились приподняться. – Вы джентльмен, господин Пощада. Я знал, что вы не оставите свою... протеже в затруднительном положении. Вот теперь инквизитор встаёт. И делает то, что стило сделать Пощаде: небрежно присаживается на край стола. – Знаки различия вам прекрасно видны, – говорит он. – Давайте обойдёмся без протокольных деталей. Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали. Пощада отодвигается, откидывается на стуле, закидывает ноги на стол. – Вам нужно, – улыбается он. - А зачем мне нужно делать это «кое-что»? – Вот это вы придумаете сами, – инквизитор спокоен и почти благожелателен. – Здесь ходят слухи о вашем незаурядном уме. Надеюсь, они не беспочвенны. – Что же, изложите свою просьбу. Я подумаю. – Это не просьба. Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали. И вы это сделаете. А объяснять, что именно, лучше не здесь. Дознаватель слегка разворачивается, оглядывает зал. – Я мог бы позволить вашим людям показательно вышвырнуть меня отсюда. Для поддержания вашей репутации. Но... Один из людей Пощады всё же пробует. Движение его заканчивается в шаге от цели. Крепыш валится на колени и хрипит, держась за горло: он задыхается. В помещении становится слегка холоднее. Когда все, кто имеет глаза и уши, уже осознали происходящее, но ещё не вскочили с криком «проклятый колдун», дознаватель опускает слегка приподнятую ладонь. Крепыш встаёт, испуганно пуча глаза. - ... воспитывайте их лучше, господин Пощада. Они же у вас покалечатся. – Как интересно, – улыбается Пощада. – Ничего интересного, – морщится инквизитор, – обыкновенная биомантия. Если я применю здесь экзорцизм, боюсь, это заведение расточится целиком, как пердёж над утренней росой. Давайте уже поменяем диспозицию на «выйдем, поговорим». А после того, как мы закончим, можете даже показать публике что-то, что сойдёт за мой труп... Только учтите, что я намерен иногда ещё появляться в этом заведении.

***

Джай Хейдари пьёт воду. Это страшно само по себе. – Этот чистоплюй прав, Окти, – говорит она хрипло и без обычных своих рулад. – Всему есть предел. Регулярная армия – та ещё срань имперская, она гнилая насквозь. Я, не приходя в сознание, перечислю тебе с десяток способов нажиться внутри и снаружи этой срани, но... Он прав, этот ашмаг с розеттой. Всему есть предел. Октавиана решительно не понимает, что так задело и встревожило подругу. Инквизиция всегда найдёт до чего докопаться. У этих собак всегда есть, чем тебя зацепить. У них наверняка имеется компромат даже на самого святого Друза. – Это как если бы я продавала нашим ксенодружочкам людей, понимаешь? – пытается объяснить Хейдари. – Я не понимаю, почему ты этого не делаешь, – искренне недоумевает Октавиана. – Столько всяких сучар вокруг, которым самое место у друкхари на ножах. Столько всяких отбросов. Пусть бы забирали. Не жалко... Джай Хейдари смотрит на неё долгим, тоскливым, но совершенно не злым взглядом. – А... – говорит она, – да, конечно... О чём это я... Я о том, чего у нас с тобой нет. – Счастья в жизни? – предполагает Октавиана, прихлёбывая амасек. Хейдари делает ещё глоток из стакана и не замахиваясь швыряет его в стену. – Просто будь осторожнее, дорогая, хорошо? – говорит она ласково. – Смотри внимательно. И чтобы ни один ящик с армейской маркировкой через твои руки больше не проходил. Если, конечно, тебе зачем-то нужна ещё твоя голова... У нас тут, как ты знаешь, проблема. Скромная маленькая проблема размером с целого лорда-инквизитора и его ретивую свиту... Октавиана некоторое время возмущается несправедливостью судьбы и что-то доказывает, Хейдари успокаивает её, похлопывает по руке и даже гладит по голове. – Он долго тут не проживёт, – говорит Октавиана про виденного ими сегодня представителя Ордо Ксенос. – Такие вообще долго не живут. - Как-то он дожил до своих лет, шерин, – усмехается Хейдари. – А он старше тебя, судя по всему... Надо будет присмотреться к этому красавчику. – А что, – лыбится Октавиана, – затащи его к себе в койку и допроси с пристрастием. Если, конечно, Пощада одобрит... – Пощада одобрит, – смеётся Хейдари почти весело. – Подложить меня под Инквизицию он был бы совершенно не против. Но красавчик мне не по зубам, поверь. – Да лааадно, – радостно набулькивает себе новую порцию амасека хозяйка лучшего кабака на Футфоле, – он тебе уже ручки целовал! – Дурашка, – мягко говорит Хейдари, прихлёбывая подозрительно чистую воду из неприлично чистого стакана. – Он? – Ты. Ему надо было видеть Пощаду здесь, на нейтральной территории. Он его и пригласил.Таким образом. Не скомпрометировав ни его, ни себя, ни меня. – Эта территория не нейтральная, эта территория – моя! – возмущается Октавиана. – А он! Этот! Да что он о себе возомнил! – Да, милая, я вижу, что он тебе понравился, – мурлычет Хейдари. – Но поверь, мне лично он не по зубам... Я могла бы затащить в койку Винтерскейла, если бы это было менее опасно и более полезно. Любому из пудренных париков, в пределах сектора, я запросто продам себя как экзотическую принцессу с далёкого и солнечного Ифрита. Я, дорогая моя, отлично знаю, в какой руке принято держать столовый нож, когда другой ты гладишь ляжку в атласном чулке... Но этот – он породистый, шерин. Он выкупит половину моих трюков ещё до того, как я о них подумаю... Октавиане становится по-настоящему страшно. Она знает, что делает Джай Хейдари, когда видит перед собой нечто соблазнительное и недоступное. – Не надо, – говорит она, – ты баба заводная и рисковая. Ты баба везучая. Но всему есть предел. Не надо.