8

Технический коридор за долгие века своей жизни стал совсем тесным от наросшей на стены грязи. Босые ступни чувствуют каждую неровность пола. Дважды это здорово выручило: слабое повышение температуры на подходе к люку-ловушке; неощутимая сквозь подошвы, но уловимая босой ступнёй вибрация друкхарского «сторожка». Завтрашние сопли и кашель невеликая цена за такое, и к тому же – они будут завтра. – Надо заметить, – вполголоса говорит Зануда, – твои нижние конечности – неплохой инструмент. – Только когда они приделаны ко мне, – предостерегает она. Качество гермокостюма, сменившего цвет с телесного на серый, он похвалил ещё раньше. Посетовав, что у Инквизиции таких нет. Завистливый ажи получил в ответ просьбу дать адресок портного, что шил его мундир. На то, что пистолеты у неё никак не имперские, а целиком и полностью – творение проклятых ксеносов – господин дознаватель даже не приподнял бровь. И ничего не спросил. Вежливый понимающий человек. А она собралась было спросить, зачем ему в этой тесноте меч. Но тусклая полоса металла, шурша силовым полем, протянулась в направлении «зрачка» – наблюдательного устройства – с кончика сорвалась серебристая искра, и техника с тихим щелчком умерла. Не просто силовой, поняла она, психосиловая игрушка. Как раз для такого, как он. Ножик был бы сподручнее, но тут уже – что кому по руке. – Шикарный клинок, – похвалила она. – Привычный, – отозвался он. И даже не уточнил, чтоб не смела она класть свой вороватый глаз на благородную вещицу. Они вообще прекрасно проводят время. Успели полушёпотом обсудить множество интересных вещей, вроде того, почему он не вломился к ап Муррею с официальным досмотром, а предпочёл красться как воришка по техническим коммуникациям. (Без комментариев). Или почему она не координирует действия своих людей в зале, послав за добычей кого-то другого. (Потому что ты прикончишь любого из них, шерин. А так – без комментариев.) Только о двух вещах они молчат. О том, куда и зачем они направляются. И о том, какая же это дрянь влезла посреди чужой игры со своим ядовитым дротиком и чуть не угробила то ли его, то ли её, то ли всё дело в целом. Для такого разговора надо видеть лицо. А останавливаться, направлять в морду подельнику луч фонарика и начинать допрос ни один из них не торопится. – Интересно, – любопытствует он, – на Ифрите принято, чтобы принцессы ходили босиком? – Ах, шерин, – бормочет она, – прошло уже столько лет. Где только не ходили бедные мои ножки, чтобы сделать меня чуть богаче. К тому же, я большая фанатка святой Айседоры, которая... Она не успевает придумать, чем таким могла отличиться босоногая святая и проглатывает ругательство. Участок коридора, по которому надо двигаться дальше, достаточно высок и широк, освещён тускловатыми люменами под потолком, всем хорош. Но пол его густо посыпан битым пластиком. Пройти, не поранив ноги, она сможет. Но этот ажи в сапогах её обгонит. И не станет ждать. Зануда вздыхает. Это такой искренний и человеческий вздох, что она вздрагивает. – Оставлять тебя за спиной, – говорит он, перевешивая меч на пояс, – мне совершенно не хочется. Придётся волочь на спине. Пошевеливайся. Она должна, вероятно, быть ему признательна, но у него такой будничный тон, будто он каждый день возит на закорках босоногих воровок. Он даже не ворчит от того, как воняют её ступни, натёртые перцовой мазью. А запах, между прочим, выдающийся. Зато никакой нюхач не возьмёт след. Разве что у ап Муррея где-то припрятана парочка кибермастифов. – Как будем делить добычу? – спрашивает она, спрыгнув на относительно чистый от хлама участок пола. Пора уже хоть с чем-то определиться. – Сначала надо её найти, – отзывается он и всё-таки чихает. – Кстати, а что у нас добыча? – Да, – улыбается она в темноте. – Действительно. Что это мы тут забыли? Я не знаю, что ты не знаешь, что я не знаю... Пахнет металлом, сыростью, старым машинным маслом, слабо тянет благовониями и почему-то – рекафом. Он тоже чувствует этот запах. – Причуды вентиляции? – предполагает он. – Или охрана ап Муррея устроила пикник прямо в семейном склепе... Она светит фонариком вверх, на скобы в стене кабельной шахты и предлагает: – Проверим? – Дамы вперёд. – Нет, шерин. Вперёд идёт грубая мужская сила. – А что бы ты без неё делала? – Но ты же здесь. Интересно, думает она, цепляясь за скользкий металл, попытается он отоварить меня сапогом по морде или... Или. Он не пытается. Он замирает на узеньком карнизе рядом с люком в стене и констатирует, что «раньше грубой мужской силы тут нужна невинная женская хитрость». – Ордо Ксенос, – хрипит она, прижимаясь впритирку и нащупывая нехитрую друкхарску «кусаку» на запоре люка. – Видел ли ты вблизи хоть одного врага человечества? – Без комментариев, – выдыхают ей в затылок. Стягивать длинную, выше локтя, перчатку с живой руки в тесноте неудобно, и он помогает. Живые пальцы находят болевую точку «кусаки», устройство щёлкает и мелкие зубья бессильно бьют по металлу протеза. За слабым холодком следует смешок: он понимает, что повреждений у неё нет. Она тоже фыркает: ведь хотел полечить ей пальчик, милашка. Он почти бесшумно отодвигает дверцу, выбирается первым и ждёт её, прислонившись к скорбящей статуе. Статуя скорбит убедительно. Зануда стоит неподвижно. Ап Муррей – экономный паучишка. Свет в усыпальнице есть, но слабенький – редкие светильники коптят вполсилы. На благовониях, правда, никто не экономит. Но вызывающий недоумение запах рекафа всё равно чувствуется. Если о нём знать. – Итак, – интересуется Зануда ласково, – что же мы здесь забыли? Кто первый скажет, да? Чур – не я. Откуда я знаю, что ты знаешь, из того, что я знаю. – Ты, вероятно, будешь искать ростки ереси. Начинай вон с того угла, шерин. Где тени глубже всего. А я буду грабить могилы, что мне ещё остаётся. Она шлёпает вдоль ряда надгробий, подсвечивает, разбирая надписи. Предки ап Муррея, что так весело резвились недавно в бальной зале, лежат тихо. Ряд их длинен. Дальний край, где выход к посту охраны, теряется далеко в темноте. Но там лежат не самые важные: чем важнее персона, тем глубже её запихают. Урну с прахом матери Лоретты несли когда-то вдоль ряда саркофагов под пение, речи и плач. Чтобы водрузить. Или погрузить. Где она, прах её побери? Где-то капает. Чадит светильник. Зануда стоит неподвижно. Сложно понять, сразу было здесь прохладно, или кое-кто колдует. Скорее всего – второе. Зачем бы включать в усыпальнице хорошее теплоотведение, когда здесь никого нет. С другой стороны – если живые тут не ходят, могла и правда сохраниться прохлада... – У нас не так много времени, – говорит Зануда. – Может быть, сверим данные? Ты пытаешься найти надгробие его жены? – Допустим. А что ищешь ты? – Сквига в варпе, – говорит он раздражённо, – крысу в трюме и гроксово вымя. Но взглянуть на урну с прахом покойной хозяйки тоже не откажусь. А ты хочешь её... – На время позаимствовать. – Не стану препятствовать. Откроешь мне доступ и можешь... – Доступ – куда?.. Тихий скрип двери в дальнем конце зала и прерывает разговор. Шаги движутся к ним. Причуды акустики таковы, что им прекрасно слышно и шарканье подошв, и старческое бормотание: – Госпожа моя, там какой-то шум наверху, – слышат они. – А здесь тихо, моя госпожа. Всё тихо. Всё тихо... Хейдари не видит Зануду, но уверена, что он сейчас беззвучно ругается, прижимаясь, как и она, к стене в углу потемнее. – Зима близко, моя госпожа, я растопил очаг. Но сырость, моя госпожа, сырость... Суставы мои совсем плохи, трудно ходить по лестницам. Всё тихо, моя госпожа. Всё тихо, моя госпожа, с тех пор, как разбилось зеркало. Вы просили сказать вам, когда он приедет, но он всё не едет, моя госпожа. Всё не едет... Вместе с шарканьем слышен механический скрип. Суставы, на которые жалуется старик, скорее всего – механические. Далеко, на том конце бесконечного ряда надгробий, мерцает огонёк ненужной свечи. – Масло для ламп закончилось, моя госпожа. Но есть ещё много свечей. И приправ для грога хватает. Приготовить вам грог, моя госпожа? Вам нужно согреться. Всем нам нужно согреться... Шаги становятся ближе. Равномерно и однообразно, в три тона с паузой, поскрипывают суставы. Хейдари не видит Зануду и не знает, что тот намерен делать. Она щёлкает по камню на шейном аугменте. – Да, Дживс, будьте так любезны, – отзывается она нежным голосом. – Принесите мне грог. – Как вы любите, госпожа? – в голосе старика слышится радость. – Да, Дживс, как я люблю. Слушая, как удаляется прочь слабоумное дряхлое существо, она стягивает шаль с головы и закутывается в неё. – Ты рано его вспугнула, – недовольно шепчет Зануда. – Я бы ещё послушал. – И допросил бы, – замечает она. – Почему бы и нет. Шаги и мелодичный скрип удаляются, затихают. – У нас не так много времени, – говорит Зануда. – А то, что мы ищем, вряд ли находится в саркофаге. Это она уже поняла. И теперь разглядывает небольшую, в сравнении с прочими, статую. У склонившей голову девицы в руках букет цветов. Ничем особенным она не выделяется из общего ряда и никак не подписана, но только сейчас, глядя на цветы в каменных руках, Хейдари убеждается в том, что начала подозревать. – Здесь всё – фальшивка, – говорит она. – Да, – соглашается он. – Если у ап Муррея и были какие-то предки, то покоятся они не здесь. А могил предков его жены мы здесь не увидим. Они были первыми инженерами станции и, как здесь говорят, "давно стали воздухом Футфола". Всё это – декорация. – Но это, – указывает она на статую с цветами, – настоящее. – У тебя хороший глаз. Да, это – настоящее. Зачем тебе именно урна с её прахом? – Она представляет для хозяина сентиментальную ценность, – бормочет Хейдари, осматривая стену за спиной статуи. – За неё можно многое попросить. – Он оторвёт тебе голову. – Может быть да, может быть нет, – мурлычет она, осматривая стыки, – в конце концов, что ты имеешь против того, чтобы я стала воздухом Футфола?.. Эта панель должна сдвигаться. Она точно сдвигается. Осталось понять, что для этого нужно. – Ты полезнее во плоти. И ещё не исчерпала свою полезность. Он изучает надпись над панелью. Именно это – табличка на стене – и привлекло её внимание. «Там, за пределом рассвета встретимся мы с тобой». – Что-то очень еретическое? – интересуется она его пристальным вниманием к буквам. – Пустой номер, – морщится он досадливо. – Иногда слова – это просто слова. А слухи – просто слухи. Всё говорит о том, что ап Муррей чист. И мне надо искать тех, кто так старательно его мне подставлял. Ещё раз внимательно изучает надпись и констатирует: – Поэзия. Тем тоном, каким говорят: «Дерьмо». – Да, что-то такое, – ворчит она, уже теряя терпение, – про цветущие яблони и розовых пони. Ты можешь идти, шерин. А мне надо попасть за эту дверку. – Ну, если уж ты так настаиваешь... Короткий смешок и свист в три тона. Щелчок внутри интересной панели, и она почти беззвучно отъезжает в сторону, открывая вход в небольшой коридорчик. – Неплохо, – сдержанно кивает Хейдари, сожалея об отсутствии веера и платья. – Неплохо? – передразнивает он. – Да я вспотел, пока сканировал мозги ап Муррея, вычисляя на какую последовательность нот они реагируют. – Ты телепат? – Я биомант. Телепат снял бы ноты из его памяти... Если бы сумел там разобраться. – Ладно, – сдаётся она, – это потрясающе. Ты невероятно крут. – Спасибо, – он удовлетворён. – Похоже, старик-слуга сюда попадал. Ты слышала, как скрипят его суставы? Да, верно. Дойди старая развалина до этой панели, она бы, вероятно, открылась на скрип так же, как на этот свист. Ап Муррей – меломан и пижон. Отчётливо пахнет рекафом. Возможно, бесценную урну охраняет кто-то, кто варит сейчас себе пойло для бодрости, там, за дверью в конце коридорчика. Возможно. Только если эти охранники пьют не янусскую унылую бурду из пакетов с голубыми цветочками, не молотые орехи кверкуса, не тёртый корень арморации, и даже не угольно-чёрную и убийственную по силе «робуста-империка», но нежнейший «супремо-ваха». – Там не урна, – говорит Хейдари. – Не посмотрим, не узнаем, – отзывается Зануда. Того, что увидят за дверью, они не ожидают.