11

– А я тебе говорю, что он никуда не проникал! – Джай Хейдари брякает кружкой по столу и воздевает палец протеза к чумазому потолку, – Если бы этот ажи с розеттой проводил в Особняке Тайную Операцию, то мы бы об этом знали! Она подливает Дюку и чокается, тот выпивает послушно, но смотрит скептически. Он умница и вёл себя безупречно. Он ломился в парадные двери с криками: «Где моя госпожа?! Где принцесса, сношай вас грокс?!» Оттянул на себя всё внимание охраны, но не дал себя повязать. Потом выхватил из чинно улепётывающей толпы гостей Тору в платье нужного цвета и с воплем: «Вот моя госпожа!» – унёсся в произвольном направлении. Он был прекрасен. Он сгрыз все ногти, дожидаясь возвращения шефа, он заслужил объяснения. – Неужели ты, шерин, не видел кино про инквизитора? – ласково говорит Джай, – Там целых десять фильмов! И в каждом, шерин, когда великий Корнутум Корвус проводит Тайную Операцию и куда-то Незаметно Проникает, там сразу что-то грохочет, взрывается, за ним гонятся толпы страшных еретиков, а он пускает в ход свои Удивительные Устройства и бриллиантовый пиломеч! В Особняке ничего не взрывалось, шерин! И толпы злых еретиков у нас по улицам не бегают! И бриллиантового пиломеча у Зануды – нет! Ерго: не было никакой Тайной Операции! Логика, шерин. Дюк трясёт головой под напором её аргументов, но не сдаётся: – Тогда зачем ему был нужен этот кипеш? – Тебе не кажется, шерин, – Джай Хейдари тянется через стол и гладит живой рукой мощный бицепс, – что нам лучше этого не знать? Тор и Кора поддерживают её в два голоса. – Мы живы, мы с добычей, у нас всё получилось, – улыбается Джай Хейдари. – Нам следует ещё выпить, не правда ли? – А чего ты так долго возилась? – мрачно интересуется Дюк. Здоровяк хмелеет куда быстрее неё, но основательность и подозрительность сохраняет даже будучи нетрезв. Через полбутылки в нём пробудится удаль легендарного героя древности, в честь которого он прозван. – Сверчки, шерин! – таращит глаза Хейдари. – На чердаке у ап Муррея были сверчки! – Это ж такие воши, что по углам стрекочут, – недоумевает Сильвия. – Ну, видок у них гадкий, и что? – О, да! Видела б ты тех «вошей», шерин. Плотоядные твари, ростом с собаку! Сильвия плохо представляет размер собаки, но послушает с удовольствием. – С тихим мелодичным скрипом, – повествует Хейдари, – они подбирались ко мне по стенам, а их маленькие глазки хищно блестели в полумраке. Шуршали колючие лапки и надувались мерзкие брюшки. Они медленно ходят, шерин, но потом стремительно прыгают, бросаясь на свою жертву... – Что они там жрут? – осведомляется Дюк. – Шпинат, шерин. Ап Муррей кормит этих мутантов шпинатом. Ты знаешь, сколько он его закупает? – Логично, – вклинивается Тора. – Если бы меня кормили шпинатом, я бы тоже кидалась на всё живое. Сколько их было? Сто? – Нет, право, меньше ста, – скромно тупится Хейдари. – Пара десятков, быть может. Но их стало гораздо меньше, после того, как я прорвалась к выходу. Они пытались меня окружить, загнать в угол... – Они что, охотятся стаей? – Да, шерин. ... и если бы Зануда не вычислил вожака, ещё неизвестно, сидела бы она тут или лежала под ножами хирургеонов. Неплохо, что они были там вдвоём. И да благословит Великий бессловесных зверушек-мутантов, прикормленных ап Мурреем. Она уже сочинила призраков Особняка, горгулий, ассасинов и киберстражей. Хотя бы сверчков не надо выдумывать. – Представьте себе, – говорит Джай Хейдари. Некоторое время за столиком в Амасекусе свистят пули, с треском рвётся хитин, брызжет мерзкий ихор и разлетаются отрубленные конечности. Ребята хохочут и пьют. – За сверчков! – провозглашает Кор. – За ту, кто научил меня стрельбе на ходу с двух рук, – отзывается Хейдари серьёзно. – Не чокаясь? – уточняет Сильвия. – Да хер её знает... Ах, если бы. Она очень хотела бы не знать. Не чувствовать на спине взгляд прозрачных холодных глаз. Не гадать, чего может хотеть от неё та, кому здесь вовсе не место. Джай Хейдари изучает общий зал Амасекуса, видный из «кабинета», закутка за перегородкой, где они разместились. Что не видно от стола, то видит и передаёт Торе на экран планшета скромный маленький сервочереп с голубыми глазками. – Мне надо отлить, ребята, – вздыхает Джай. – А народу в зале, что тех сверчков. Я даже не знаю, бесценные мои соратники, как может скромная девушка пройти через это сборище. Они же все будут пялиться. И отпускать замечания. Тора весело хрюкает, ухмыляется Кор. Дюк тянется к стопке, но Сильвия его тормозит. – Вот эти, – тычет она в планшет. – Паломники. Чего они тут. Был же уговор с Иеронимусом, чтоб они сюда не совались. – Сантиэльцы, – поясняет Кор. – На всю душу умоленные. Пришли поглядеть на оплот греха и разврата. Похоже – разочарованы. – Щас нарвутся, – кивает Дюк. – Быть нынче мордобою. – Но мы соблюдём, Дюк? – строго говорит Сильвия. – Мы их, дорогая, приструним, – солидно кивает Дюк. – Слегка пробдим и строго сблюдём. Не такое простое дело – затеять драку в Амасекусе. Все вспыльчивые и резкие пополняют ряды хладных трупов, что молча таращат глаза на орбите вокруг станции. Или становятся воздухом. Кряхтя и переваливаясь, Сильвия хромает к выходу из «кабинета». – Вон тот сантиэлец, – сообщает она местному забулдыге, – вчера сказал, что наш храм Друза на Воздухе – просто сарай обшарпанный... Шприц переходит из рук Сильвии в трясущуюся лапку собеседника, и тот, влив себе патриотизм внутривенно, спешит к приятелям. – Эти говорят, – шепчет он, кивая на паломников, – что статуя Императора у нас маловата. У них, говорят, больше. Это слышат докеры из Бета-Мю за соседним столиком. Выражают недоумение. Не может быть на планете монумента выше, чем тот, что парит между астероидами Футфола на цепях из пустотной пластали. Диспут можно считать открытым. Джай Хейдари не спеша поднимается с места, ожидая развития темы. Морды у паломников такие, что впору обзавидоваться самому Иеронимусу. А превосходство над простецами у них, кажется, налито в кружки. Ибо только достойные и состоятельные жители города-улья, доказав, подтвердив и выиграв в лотерею, могут позволить себе прогулку к святыням Простора. Недостойные дохнут на фабриках. На кружках у них аквилы, в руках отменные посохи, а за спиной охрана. Снисходительно отвечают они любопытствующим, что статуя Императора, безусловно, внушает трепет. А зачем вы интересуетесь? Вам она что, не внушает? – А хера ли вы здесь делаете? – уточняют у них любопытствующие. – Её же отсюда не видно. Некоторое время местные препираются с пришлыми относительно должного и подобающего. Выясняют, нравится ли гостям здешняя кухня. Это шьёт Сильвия здорово, готовит она преотвратно. Но гости являют чудо вежливого лицемерия. Потом кто-то нюхает кружку с аквилой, и в тяжкий воздух Амасекуса врезается сокрушительный аргумент: – Они принесли с собой! Тут не станет возражать против драки даже Октавиана. Кружка встречается со лбом своего хозяина. Хозяин взывает к помощи свыше. Свыше приходит охрана. Вышибалу Амасекуса, что первый заметил буйство, подбивает под колени маленький сервочереп с голубыми глазами. Громила теряет равновесие, валится на кого-то из паломников, получает по морде, звереет включается в общую свалку. – Пробдили, – говорит Дюк, дав разгореться битве. – Теперь айда, соблюдём. Он сажает на плечи Сильвию, вооружённую половником, и с криком «За Императора!» отправляется разнимать драчунов. Джай Хейдари неспешно движется в противоположную сторону.

***

– Как живётся, принцесса? Как дышится? Дважды она не подошла к ней, эта женщина в потёртой форме с капитанскими нашивками. Дважды пренебрегла возможностью, которую ей оставляла Джай: взять за локоть со спины, дохнуть в ухо кисловатым перегаром лхо. А теперь просто села на видном месте – в самом тёмном углу. Расстелила на столе газету, пристроила бутыль с мутным зеленоватым амасеком, плитку рациона и вскрытую банку шубошки – мелкой вонючей рыбки в кислом, как морда святоши, соусе. Мало ли по какой надобности может сидеть в Амасекусе гвардии капитан. Да и капитан ли. Да может, вовсе и не гвардии. Мало ли кто на Футфоле может нацепить форму. Далеко-далеко идти до ближайшей военной полиции. Далеко-далеко лететь до ближайшей воинской части. А форма будто всё та же, знакомая до оскомины. Вот только шеврон на рукаве, замечает Джай, очень интересный. Кто понимает. Его хорошо видно, если случайно пройти чуть правее столика и слегка замедлить шаг... – Через раз со всхлипом, капитан, – отвечает она на приветствие. – С чихом, чохом и матом. Как могём, так и дышим. – Не гневи святых, капрал. Ах, какая неловкость. Падает с вилки шубошка, белоглазая скользкая рыбка, задевает бутыль капитан, пытаясь её поймать. Мерзкое пятно расплывается на любимых штанах хладной торговки Хейдари. – Ах ты ж... – говорят две женщины одновременно и так же одновременно упираются руками в стол друг против друга. Нет, не станет крепкая баба в форме виниться перед хладной торговкой. Нет, не будет торговка сразу стрелять с бедра, мстя за любимые брючки. Женщины они интересные, не шалавы с проулочка, сразу в патлы друг другу не вцепятся. Будут они разговаривать. Вряд ли их разговор кто-то будет подслушивать. Их балясы – какой интерес. Потасовка в другом конце зала – вот это другое дело. Там и поучаствовать можно. Меньше вреда для здоровья. А эти – да ну их, бешеных. – Отличные камушки, Бетси, – говорит Лейла. - И позолота. Миленько. Хорошо носишь мой подарок. – Я твой подарок, – говорит Хейдари. – Сотню раз отработала. Я так поняла, надо отработать в сто первый? – Соображаешь, – говорит Лейла. – завтра в три у тётушки Ри. И не думай, что это стих. – Буду, – говорит Хейдари. «Дерьмо», – сказал бы Зануда. «Абсурд», – сказал бы Пощада. «Вокс фрезит», – сказала бы Тора. «Да ты, подруга двинулась», – сказала бы Октавиана. И все они были бы правы, потому что Хейдари – рада. Рада видеть эти блёклые стекляшки глаз, левый торчащий клык и железное ухо. Рада, что эта женщина жива. Хотя следовало бы пристрелить её, эту суку из прошлого, майора Лейлу Форрестер, что стоит напротив неё в капитанской форме и знает о ней, что не следует. – Ну? – говорит Лейла, протягивая бутылку. – Ладно, – говорит Хейдари громко, – прощаю на первый раз. Делает большой глоток из горлышка, возвращает бутылку Лейле и та тоже отпивает. Хейдари хлопает её по плечу и кидает на стол монету. Щедрая душа у хладной торговки Хейдари, все знают. Никогда она не мелочится. Не станет она взыскивать с проходящей солдатки за испорченные штаны. Она ей сама поможет. И станет у них мир и сестринская любовь. Скреплённая поцелуем. Весело хохоча, покачивая бёдрами и сплёвывая кислый вкус старого лхо, крови и пласталевого клыка, идёт дальше по своим делам хладная торговка Хейдари. С удивлением замечая, что на душе у неё стало легче. Всегда легче на душе, когда случилось что-то, чего давно опасаешься. Даже если это что-то очень и очень плохое. Она плюхается на продавленный диван в «большой гостевой» Амасекуса и пытается думать. Думать о том, чем свести омерзительное пятно с брючины и не надо ли прямо сейчас снять штаны, пока соус их не разъел. Джай Хейдари делает то, что делает очень редко: закуривает. Она пытается думать том, пепельные волосы у Лейлы или уже седые. О том, что у неё всё та же короткая стрижка и всё те же повадки, будто и не прошло столько лет. О том, как осталась жива Лейла, которую должны были расстрелять за все её махинации, Хейдари думать не хочет. Она выяснит это завтра. Джай Хейдари думает, что сейчас с ней должно случиться то, что какой-то умник назвал «флешбек». Как в кино: когда вдруг герой оказывается в окопе, всё свистит и летит, а он встаёт в замедленной съёмке, идёт грудью на пули – умирать за Императора. Под охеренную музыку. А потом опять смена кадра, крупный план распахнутых глаз... Но она – не киногерой. И ничего такого с ней не будет. – Брось сигарету, – слышит она. Перед ней стоит Октавиана с огнетушителем в руках. – Одна искра на этот диван, и вся моя лавочка полыхнёт! Джай Хейдари смотрит на огнетушитель. Он очевидно действующий. – Осторожнее, Окти, – говорит она. – Давай не делать резких движений. Я сейчас медленно погашу сигарету, а ты опустишь эту штуку... Иначе у нас тут случится то, что умники называют «гэг». – Это типа - «звиздец»? – интересуется Октавиана. – Это типа - «смешно», – объясняет ей Джай Хейдари и тушит сигарету о ладонь протеза.