12

«Он смотрел на тело, которое больше не страдало, и думал о том, сколько таких судеб прошло через его руки. Долг перед Императором и долг перед собственной душой — две дороги, которые редко идут параллельно. Сегодня они совпали, но надолго ли?» Дознаватель Инквизиции Хейнрикс ван Каллокс поднимает взгляд от страницы и некоторое время смотрит в стену. Стена тщательно выкрашена в однотонный ровный шаровый; трещин, пятен и неровностей не имеет. – Открытый финал, – констатирует он. Сервочереп на столе молчит. – Если в мире есть вещь, – задумчиво говорит дознаватель в пустые глазницы, – значит, про неё снимут порно. Или напишут психологический роман. Его рука непроизвольно тянется к груди. Туда, где недавно лежала маленькая тёплая женская ладонь прямо напротив сердца. Где в кармане уже нет дротика с ядом на конце. Он морщится. – Я оторву ей вторую руку, – делится он с сервочерепом, – и отращу вместо неё... например, ногу. Или клешню. Как ты думаешь? Сервочереп на столе молчит. – Но сначала, – продолжает дознаватель, – её надо найти. Будь другом, слетай по окрестностям. А я закончу почтовый день. Пальцы проходятся по бугоркам и бороздкам на сервочерепе, программируя маршрут и задавая объект поиска. – Будь осторожен, она глазастая, – напутствует дознаватель улетающее в окно устройство и задёргивает занавеску. Он достаёт пачку хорошей бумаги, смачивает копировальный карандаш о подушечку губочницы. Ровные лиловые буквы ложатся на лист. «Дознаватель Хейнрикс ван Каллокс приветствует госпожу Эмелину Лихтенхерт, саванта. Ключ: альфа коннект. Наконец нашлось время пролистать ту книженцию, что ты отправила мне. Едва не свернул челюсть, зевая над страницами. Однако, я тебе крайне признателен. Ты была первой, приславшей мне этот опус. С тех пор отзыв на него попросили у меня ещё четверо, и двоим из них, помимо тебя, я не считаю нужным отказывать. Но воля твоя, Эмелина! Что хотела получить от меня ты? Ты спрашивала, правдиво ли изображён в книге псайкер. Ключ: сигма благоденствие. Вспомни, мы стояли с тобой в руинах госпиталя на Селлури-тета. Падал снег, и ты привела мне научный факт, что ни одна снежинка не похожа на другую. Я был тогда несколько занят остановкой кровотечения и не поддержал разговор. Теперь могу сообщить тебе, что у нас, псайкеров, всё точно так же. Мы снежинки, Эмелина. Кстати, то же можно сказать о еретических культах. Имея до уныния схожую природу, в конкретных своих проявлениях они омерзительно неповторимы. Впрочем, я отвлёкся. Ты спрашиваешь, правдоподобно ли, что герой пробудился в возрасте пяти лет и сразу обрёл выдающуюся силу. Ключ: дельта ямб. Вспомни ту древнюю балладу о скачке в ночи через лес. Вот так оно и бывает обычно при слишком раннем возрасте пробуждения: «Ездок погоняет, ездок доскакал»... Бывает ли иначе? Несомненно. Ты спрашиваешь, насколько похоже на правду описание ритуала связывания души. Конкретных техник автор не приводит. Не потому, что ему грозил бы цензурный запрет, а потому, что он их попросту не знает. Что до мучений героя, которым посвящено не менее десятка страниц, то я их пропустил, не читая. Снежинки, Эмелина. Мы избегаем разговоров о том, что произошло с нами в ритуале связывания души, не потому, что это нечто секретное или неописуемое, а потому, что такие разговоры попросту бесполезны. Этот опыт невозможно сопоставить не только с человеческим, но и с опытом другого псайкера, прошедшего ритуал. Возможно, где-то во Вселенной существует живой псайкер, как две капли воды похожий на описанную в книге личность. Мне-то откуда знать. Возьмём для примера тот абзац, что ты подчеркнула: «Отец наш, Император, я не знаю, правильно ли поступаю. Каждый день я вижу зло, но иногда сомневаюсь, не стало ли оно частью меня. Прости меня, если я ошибаюсь, но дай мне силы продолжать служить Тебе.» Я не сомневаюсь, Эмелина. Я точно знаю, что зло – часть меня. И последнее, что мне стоит делать – это скулить о прощении и милости. Хотя бы потому, что Император не нанимался раздавать подачки. А отчаявшись выпросить что-то у Него, слишком легко обратиться к альтернативным фигурам. Но я вполне допускаю, что некий субъект, обладающий пси-способностями, мыслит подобным образом. Что до заключительного абзаца про параллельные и совпадающие прямые, то сдаётся мне, что писатель просто утомился и не смог завершить сюжет, отделавшись многозначительной словесной фигурой. Впрочем, я не силён ни в литературном анализе, ни в планиметрии. Ключ: сигма благоденствие. Резюме: сотри её, Эмелина. Этой книжке нечего делать в архиве твоей памяти. Мы много раз обсуждали, что не стоит опираться на выдумки при анализе человеческого поведения. К нечеловеческому это тоже относится. Недавно снова был случай воспользоваться твоими уроками мнемоники. Бесконечно тебе за них признателен. Надеюсь мы сыграем с тобой следующую партию в регицид раньше, чем наша работа высушит нам мозги. С наилучшими пожеланиями. Хейнрикс ван Каллокс. П.С.: Собрат во служении! Эмелина забудет, и вы забудьте». Он привычно сворачивает письмо треугольником, надписывает набором цифр, не сверяясь с адресной книгой. Тщательно подтачивает карандаш до безупречной остроты. Берёт следующий лист. Пишет аккуратно и неторопливо, временами задумываясь над формулировками. «Дорогой Джон! Да, я прочёл. И могу высказать своё суждение, коли уж оно тебе потребовалось. Не стану распространяться о художественных достоинствах, поскольку ничего в них не понимаю. Сосредоточусь на главном герое, которого автор наделил проклятием псайкера. Приведу несколько цитат. Вот, к примеру, самая характерная: «Я просыпаюсь в холодном поту, видя лица тех, кого отправил в последний путь. Некоторые из них смотрят на меня с укоризной, другие — с благодарностью. Но все они спрашивают: „Зачем?“ И я не знаю, что им ответить.» Здесь я просто обязан сообщить тебе, что хорошо кондиционированный псайкер не задаётся риторическими вопросами. Он прекрасно знает, что убивает ради выживания человечества и сохранения чистоты Империума. Или взять вот этот драматический пассаж: «Иногда я думаю, что моя душа уже мертва, как те, кого я отправляю в последний путь.» Тут я должен проинформировать тебя, что настоящий псайкер не занимается подобной рефлексией. Сомнения и колебания — удел обычных людей, а не тех, кто ежедневно соприкасается с варпом. Напомню абзац, который ты выделил особо, касающийся любовных переживаний героя: «Сегодня я встретил женщину, которая заставила меня усомниться в том, что я знаю о доброте и милосердии. Она торгует смертью, но несет в себе жизнь. Я не понимаю, как это возможно, но чувствую, что она — мой последний шанс на спасение.» Здесь мой долг велит сказать тебе, что настоящий псайкер не может искать спасения в обычном человеке. Его единственная надежда — ежедневная молитва и соблюдение предписанных ритуалов. И так далее, и тому подобное. Если серьёзно, коллега, я вообще не поклонник глубокой психологической прозы. Уж лучше честный боевичок. Помнишь, как мы ржали всей компанией, зачитывая вслух нелепые пассажи из книжки про инквизитора Корвуса? Ты ещё спрашивал меня потом осторожно - не вредно ли псайкеру так откровенно веселиться. Могу повторить то, что сказал тебе тогда. Даже наши вспыльчивые друзья пироманты с их ярким и нестабильным даром, разбираются в своих эмоциях немного лучше обычного гражданина Империума. И уж точно куда лучше, чем герой данной книженции. Что до потуг автора сделать его существом недюжинного интеллекта, тут я могу только развести руками. Как человек неглупый, ты сам всё прекрасно видишь. Однако, не нахожу причин изымать тираж и запрещать эту белиберду. На меня она наводит скуку, но может, и над ней кто посмеётся. Впрочем, тебе виднее. Как твоя спина? Мне жаль, что я не мог тогда сделать большего. Не пренебрегай рекомендациями медикусов, будь так любезен. Ты ещё не исчерпал свою полезность для Империума. Зная тебя, я уверен, что даже на такой работе, как служба в цензурном комитете, ты сможешь доставить немало неприятностей тем, кто их заслуживает. Пусть Император хранит нас обоих в наших трудах. Твой брат во служении, Хейнрикс ван Каллокс. П.С. А кто цензурирует почту цензоров?» Третье письмо он набрасывает быстро и небрежно, не очинив карандаша. Но всё так же аккуратно смачивает грифель о подушечку, а не слюнявит его, как это часто делают. «Лжец шлёт привет Вертихвостке. Да, конечно, коллега. Я прорыдал всю ночь. Признаю: главный герой – ровно такая сентиментальная лапочка, какой ты меня воображаешь. Логично предположить, что ты это всё и сочинила, а теперь пытаешься получить мою похвалу. Имей в виду: если ты не сознаешься в своём авторстве, я выбью из тебя признание при следующей встрече. Я сплошное разочарование. Совершенно не имею времени на то, чтобы красиво и мужественно страдать. А с учётом предстоящей миссии, если мои подозрения верны, надо бы потренироваться. Зверски досадно, что не выйдет встретиться и взять у тебя пару уроков. Будь благоразумна, насколько сможешь и благополучна больше, чем заслуживаешь. Совершенно не твой и не очень-то друг, Хейнрикс. П.С.: Парень! Если ты сейчас пытаешься найти здесь тайные шифры и скрытый глубокий смысл, то будь осторожен. Как бы мозги не вскипели». Когда дознаватель складывает и надписывает третий треугольник, в окно тихонько стучат. Он впускает сервочереп и со словами "а я тебя предупреждал" вынимает из его лба иглу, выпущенную из ксеносского пистолета. На записи, сделанной сервочерепом, хорошо различимы: наглый взгляд, лучезарная улыбка, воздушный поцелуй живой рукой и неприличный жест протезом.