16

В таком настроении, какое сейчас у Джай Хейдари, ей всегда хочется найти пару-тройку рож потупее понаглее. И сделать Вселенную чище на парочку-троечку наглых тупых рож. Этого добра на Футфоле достаточно, от станции не убудет, а на душе станет хоть немного полегче. Веселее, впрочем, не станет. Веселее уже некуда. – А ещё, – сказала Лейла, – нам понадобится розетта инквизитора. Ну, эта штука, которая подтверждает их полномочия... Джай Хейдари в ответ назвала четырнадцать других штук, которые ей с удовольствием предоставит. Среди них было всего две приличных и ни одной приятной. Лейла только хмыкнула и повторила. Умница Дюк промолчал. Распрощались они очень вежливо, с девочками – так даже тепло. – И консультация, – сказала Лейла, задержав её у выхода, – нам тоже понадобится. Вот по этой вещице. То, что сунула ей в руку Лейла, лежит теперь во внутреннем кармане, рядом с ядовитым дротиком. И если бы каждый раз, когда носит на себе такие вещицы, Джай Хейдари боялась, то давно сошла бы с ума. Она ничего не боится. Она просто немного пьяна и основательно зла. Джай Хейдари поправляет отличную шляпу с тремя разноцветными перьями, гладит рукоятки пистолетов в карманах пальто и начинает изучать толпу. Слишком приличное место на входе в док Альфа-Ро. Сюда паркуются шаттлы торгашей и аристократии. Сюда же выпускают стайками всякую публику помельче, что прибыла на славный гостеприимный Футфол по делам или для развлечений. Как раз началась высадка группы таких туристов. Заводятся моторы прокачух, нетерпеливо перетаптываются рикши. Карманники – десятка полтора в поле зрения – тихо и чинно занимают удобные позиции. Старухи и девчонки с корзинками предлагают купить цветочки. Слишком приличные люди, слишком приличные рожи, слишком всё благонравно. Джай Хейдари высматривает самого приличного ашмага в пределах видимости, выкупает у трясущейся с похмелья старушонки всю её корзину и направляется к нему, ещё не зная, что именно собирается делать. А чего он такой? Весь такой в отличном габардиновом тренчкоте синего цвета и чистенькой шляпе-теодоре, тёмно-серой, с шёлковой лентой. Чего он такой аккуратный и с такой прямой спиной. Если пристрелить его не за что, можно хотя бы оскорбить. – Купите цветочки у бедной девушки! Вот же дрянь. Вот же гад. Не вздрогнул даже. Да у него даже глаза не округлились при виде её шляпы. Даже зрачки не расширились. Он даже нос не сморщил. Вот же сволочь инквизиторская. Это всё его би-о-ман-ти-я. Холодная колдунская биомантия. И как она умудрилась его не узнать, если ни у кого больше на всём белом свете нет такой кошмарной прямой спины. И глаз вот этих проклятых разноцветных тоже ни у кого больше нет. Стрелки на брюках – можно порезаться, ботинки – можно ослепнуть. Взгляд такой, что можно об него убиться насмерть. Бежать от него без оглядки было бы делом хорошим, но ничего хорошего Хейдари делать не хочет. – Купите цветочки своей подружке, красивый мужчина! – лыбится она, не отступая. Мелкая монета летит в корзинку и он выбирает букетик - пучок белых цветочков с резными листьями. – Вот что, милая, – говорит он, – я, пожалуй, возьму это всё, если ты покажешь мне дорогу. И смотрит ей в глаза, давая понять, что отказаться – вообще не вариант. А уголки губ у него всё же немного подрагивают. Нет, ей не показалось спьяну. Даже такой псих, как он, не может смотреть на такое чучело, как она, без смеха. Поперёк и наискосок толпы встречающих идут парочкой красавчик в синем плаще и уличная продавашка с корзинкой. Она семенит, отклячив задик и загребая туфлями, заглядывает угодливо туда, где в тени полей теодоры задумчиво и непреклонно смотрят вперёд разноцветные глаза. – Сюда-сюда, господин. Вот к этому лифту. А там прямиком и налево как раз то, что вам надо... – Сдалась вам эта шлёндра, господин, – замечает один из ребятишек Токары на посту. – Её бы выше-то не поднимать, ей тут-то не место. Она ж вас разденет... – Благодарю за бдительность, я буду острожен. И тон у него такой, что служитель порядка быстренько переключается на другие дела. Вот уже его боевой «кудыбль» отбрасывает от смежного лифта группку идиотов, что ломятся в клетку, не пропустив выходящих. В лифте на странную пару косятся, но посмеиваться не спешат. Прямиком и налево – это «крыша самоубийц». Глухая стена склада уходит вниз этажей на двадцать, а внизу медленно крутятся циклопические лопасти вентилятора. Всё, что падает вниз, идёт в переработку и становится воздухом Футфола. По крайней мере, так считают местные. Когда бандитские кланы вышвыривают на орбиту вокруг станции трупы со своими метками, они привычно приговаривают: «Мы не будем тобой дышать». А кретины с несчастной любовью, соответственно, пишут записки, вроде «я стану твоим дыханием». И бросаются вниз, на медленные лопасти, если хватило пороху. – Кажется, вам повезло, господин хороший, – трещит Хейдари, не выходя из роли, – вот и традиционная местная забава. Глядите, вон тот, прямо по курсу – он ведь сейчас сиганёт. Как думаете – это долги или несчастная любовь? – В обоих случаях, - говорит Зануда. - Пусть уже прыгает. Нам надо поговорить. – Может быть, стоит помочь? - интересуется Хейдари, ставя корзинку у ног и присматриваясь к человеку впереди. Крупный мужчина в шинели без знаков различия и без головного убора стоит у пролома в парапете. Он придерживается одной рукой за край, заглядывает вниз. - Предлагаешь подтолкнуть? – усмехается её спутник. Человек делает несколько шагов назад. Он явно берёт разбег. Вдруг становится холодно. Размытое синее пятно мелькает в направлении прыгуна. К ногам Хейдари катится по бугристой крыше отличная серая шляпа, катятся по той же крыше, сцепившись, Зануда и незнакомец в шинели. Когда они расцепляются, холод уходит. Джай Хейдари подбирает шляпу и с удовлетворением замечает, что спасённый сумел отоварить Зануду по физиономии. Вам пойдёт фингал на скуле, господин дознаватель. Человек, которого Зануда только что сбил с ног и оттащил от края крыши, сидит, трясёт головой и глухо ворчит. Зануда сплёвывает: по губам ему тоже попало. Снимает с торчащего штыря и подаёт сидящему какой-то круглый предмет. – И что же заставило вас, – интересуется он этим своим гадко-вежливым тоном, – изменить почтенной традиции комиссариата и вместо того, чтобы вешаться на собственном кушаке, пытаться изобразить птичку? Спасённый нацепляет поданную комиссарскую фуражку козырьком влево - в положение «недоволен действиями начальства» – и характеризует вопрос Зануды как неуместный и бестактный. Пользуется он для этого такими выражениями, что только нежный звон стоит в привычном к ругани воздухе. И сомнений не остаётся – фуражка эта его по праву. – Псайкер, – говорит он снизу вверх. – Биомант? А почему тут, а не на фронте? – Тот же вопрос, комиссар, – парирует Зануда. – Джентльмены! – пора вмешиваться. – Мы на Футфоле!.. Чего пристал к человеку? Не видишь? Отпуск по ранению! Шляпу надень. Хейдари возвращает Зануде его головной убор и присаживается на корточки рядом с комиссаром. – А вы, господин, чем грустить, купите цветочки у бедной девушки. Глядите: вот эти, голубенькие – они для хорошей памяти, а эти, как девичьи глазки – они чтобы лучше думалось... Сомнительно, чтобы клиент хотел думать и помнить. Из-под скособоченного козырька на неё смотрит чёрный глаз, уже не бешеный, но диковатый. Она болтает, улыбается и поправляет платок. Почему-то кажется, что если этот глаз увидит её шею, модель аугмента будет мигом распознана. Что он увидит капрала Бетси Шоу на операционном столе, услышит грохот сапог Ифритского Неудержимого, что вынесли в первой же стычке. Увидит, услышит, опознает, квалифицирует. Проклятое комиссарское племя. У того ретивого новенького глаз был не чёрный, а серенький, но такой же дурной и цепкий, чтоб его сквиги погрызли... Это всего третий – и уже лишний – представитель комиссариата, которого видит она в своей жизни. И судя по первым двум, говорят о них чистую правду: проштампованные мозги знают только долг перед Императором. Ничего иного к долгу не прилагается. Тем удивительнее картина – комиссар, решивший убить себя, а не врага или дезертира. Она никогда не понимала самоубийц. Ведь это – жизнь! Всегда можно как-то вывернуться. Джай Хейдари перебирает букетики, заговаривает зубы и приглядывается к собеседнику. А у самого комиссара, между прочим, от затылка до потёртого воротника добротной шинели виден блеск очень непростого металла. Можно, конечно, предположить, что этот субъект когда-то свалился с лестницы. Но куда вероятнее, что шею он свернул на поле боя. И значит, кто-то вынес его оттуда... Вот ведь надо кому-то было. Она бы ни за что не стала. – А ты, попа в шляпе, в армии служила? – интересуются у неё. – О нет, комиссар, – улыбается она. – А шрам откуда? – Это я упала, комиссар, – трогает она бровь, – Ещё в детстве. У меня был маленький пони, я ездила на нём, и однажды, пытаясь прыгнуть через заборчик, вывалилась из седла... Прямо в розовый куст... Зануда комиссарское железо заметил тоже. – Между прочим, – говорит он всё тем же тоном суки-паиньки, – вы, комиссар, собирались утащить с собой дорогостоящий аугмент позвоночника. Если вы решили, что не можете больше приносить пользу Империуму, давайте я его извлеку. А то, что останется, спихну туда, куда вам так хотелось. Он почти не шутит, понимает Хейдари. Она не знает, что делать с людьми, которые так вот не шутят. И не хочет знать, что ответит комиссар. – Ты можешь попытаться, шерин, – говорит она, вставая, – но это не значит, что у тебя получится. Здесь ведь есть ещё я. И зачем-то проверяет пистолеты в глубоких карманах. Просто так. Давно хотелось. Пальто расстёгнуто и выстрел от бедра – а-ля червень - труда не составит. – Не выйдет, пижон, – говорит комиссар. – Меня на эту штуку три месяца наматывали, тридцать с гаком лет назад, я с ней сросся давно, ты её так просто не выдернешь. – Хотите пари? – гадко усмехается Зануда. – Хочу. Но Император не велит. Комиссар достаёт из корзинки букетик, откусывает пару цветков и разжёвывает. Морщится от горечи. – А лишать себя жизни он вам, значит, повелел? Лично явился или подал знак через посредников? – Ты мне не шей, – ворчит комиссар без особой злости. – Я сам кому хошь пришью. Он, похоже, послал мне тебя... чтоб мало не показалось... – А вот это не надо, – наставительно сообщает Зануда. – Не шейте Императору заботу о вашей судьбе. Будучи истинным Богом, он не лезет в наши дела. И существует независимо от нашей в него веры. – Он тебя не обижает? – спрашивает комиссар у Хейдари. Она неопределённо хмыкает. – Железный хер, – похлопывает себя по шее комиссар и поясняет, – это меня прозвали так, когда я в строй вернулся. – Джай, – отвечает она, – просто Джай Хейдари. Скромная торговка, спросите любого в Амасекусе. – В официальных романах о вашей героической биографии, – щурится Зануда, – ваше погоняло будет заменено на «Стальной хребет»... Идите уже писать мемуары, комиссар. И не морочьте нам голову. Мне нужно поговорить с этой... леди. – Сам иди, я тут первый стоял, – бычится комиссар. – Я, может, тоже хочу... эту леди... – Тогда будем сочинять мемуары прямо здесь, – решает Зануда, – Поведайте нам, за какой это подвиг тридцать лет назад вы удостоились своего аугмента? Похвастайтесь. Впечатлите свою новую подружку... Попал, понимает Джай Хейдари. Эта сволочь попала по больному. Специально. Комиссар молчит так, что не очень понятно, останется ли их тут трое, или кто-то всё же станет воздухом Футфола. – Всё проходит в этом мире, шерин, – запевает она, не вынимая рук из карманов, – Неуклонны пески времени, движутся он непрерывно, покрывают они всё минувшее. Что печалит вас, комиссар, не могу ли я вам помочь? Снова садится на корточки у корзинки, перебирает цветочки, тормошит комиссара, предлагая ему то букетик, то версию. Нет, это не несчастная любовь. Можно даже не спрашивать. Нет, он не совершал ничего, несовместимого с Долгом. Стыдиться ему нечего. Не превышал полномочий. Не убивал невинных. Виновных – конечно, да. Нет, его не преследуют... Всё, что удаётся извлечь из мрачной полуметаллической туши, кроме хмыканья и уханья, это заданный в пространство с глубоким чувством вопрос: – ...нахера? – Комиссар поделился с нами глубоким разочарованием и, я бы даже сказал, экзистенциальным отчаянием, – комментирует Зануда, который, кажется, решил-таки напроситься на выстрел в морду. – Его риторический вопрос «нахера?», выражает полное непонимание и неприятие происходящего в Империуме, служению которому он отдал большую часть своей жизни. – А ты, пижон? – комиссар спрашивает нейтральным тоном, почти дружелюбно. – Ты чему отдал большую часть? – А я, как мы все прекрасно понимаем, – травит Зануда, – прислуживаю важной персоне из местной вшивой аристократии, гадаю ей на кофейной гуще, подсказываю за карточным столом и лечу подагру... – Инквизиция, – кивает сам себе комиссар, даже не думая вестись на баляду. И уточняет, – А чего не Серые Рыцари, если ты из этих... проклятых? – По уму не прошёл, – отвечает Зануда так, будто кого-то цитирует. – Восемь лет, – говорит комиссар Хейдари, – восемь драных лет. А потом приходят такие вот пижоны и говорят – всё. Экс-тер-ми-на-тус. Именем Золотого Трона. Ты видела, попа в шляпе, как горит весь мир целиком? Мир, за который ты восемь лет дрался? Она ничего не говорит, она смотрит на него и внимательно слушает, стараясь не вникать. – Своих успели забрать? – коротко интересуется Зануда. – Всех, – отвечает комиссар. И добавляет, – ...почти... – Один пьяный ажи рассказывал мне сказочку, – говорит Хейдари, – что всех, кто видел экстерминатус планеты, списывают из армии. Или списывают совсем... тут он путался в показаниях... – Адресочек умника мне подскажи, – роняет Зануда. – Где-то на орбите Футфола, – пожимает она плечами. – Он был крыса и провокатор, ребята его не простили. Но вот теперь я думаю... А не было ли правды в его словах? Ведь зная, как ценит Империум тех, кто за него сражается... Она очень хочет, чтобы Зануда ответил. Не выстрелить, так хоть выбесить. Но отвечает комиссар. – Ну, ты уж совсем-то не дури, попа в шляпе, – ворчит он. – Чего треплешь-то?.. Мне предложили выбор, прикинь? Или в схолу – передавать бесценный опыт молодёжи, или – почётная отставка. Почётная... да... – С пенсией, – холодно роняет Зануда. – Боюсь представить, какие бескомпромиссные подвиги вы для этого совершили, Железный Хер. Он опять попал, эта сволочь. Видно, как дёрнулся комиссар на слово «бескомпромиссные». Но отвечает он ровно: – Не твоё дело, пижон. Прочтёшь в моих мемуарах... – Так идите уже и пишите, – раздражённо требует Зануда. – Вот, – говорит комиссар Хейдари, неспешно поднимаясь, – вот они мне тоже: боевой опыт, выдающиеся заслуги, ценим-уважаем... А когда я этим штафиркам в схоле попытался объяснить, что учат они полной херне... Понимаешь, попа в шляпе, смотрят на тебя как на блаженного и кивают... кивают... Дескать – проспись, отпустит... А мы пока методических указаний напишем и пре-зен-та-ци-ю сделаем на головиде... Семь на восемь... Вот ты, попа в шляпе, знаешь, что такое – пре-зен-та-ция?.. Это такая... Крик обрывает его монолог. Отчаянный мальчишеский голос зовёт комиссара. Топочут тяжёлые армейские ботинки по направлению к ним, эхо гуляет между стен и кажется, что бежит к ним взвод, но Хейдари прекрасно различает – там один человек. – Последний вопрос, Железный Хер, – говорит Зануда тихо, – у тебя совесть есть?.. И больше он ничего не успевает спросить. Не успевает ответить комиссар. К ним вылетает взъерошенный совсем юный сержантик с обритой наполовину головой, чуть припадающий на правую ногу. В руках у сержантика конверт с комиссарской печатью. Не вскрытый. Морда у него в слезах. И слёзы эти – ярко-голубые... Хриплое, злое и непечатное, что говорит Зануда – это последнее, что слышит Хейдари в реальности. Потом всё начинает плыть.