17

– Не трогайте его! – орёт сержантик, и её отбрасывает к стене. Но это какая-то другая стена. Где-то совсем не здесь. Грохают взрывы, знакомые - мелкий калибр, полевая гаубица. А сама она – не очень-то она. Лежит неподвижно, не чувствуя своего тела. Только видит краем глаза откатившуюся фуражку и думает – надо было старую надевать, счастливую... – Уносите, – слышится рядом. – Уносите. А я пошёл. И что-то надо сказать, что-то про амасек во фляжке, что кому-то нельзя – всю сразу. И не получается сказать. Она видит – огонь. Человека, ставшего факелом. Свет такой, что больно глазам. И кто-то - она-не-она - думает: а ведь красиво. Как он красиво горит... А потом видит себя. Только себя со спины. Но у кого же ещё такая отличная задница, конечно – это она. Красавица Джай Хейдари. Идёт босиком по лужам под тёплым летним дождём, что-то весело напевая... Только взрывы ухают слева. И свистит над головой. Она привычно пригибается, ныряет в траншею, видит сержанта – он стоит в полный рост на бруствере. Кружится голова. Сквозь резь и пелену в глазах трудно разобрать то, что за спиной у сержанта, но это и хорошо – то, что там копошится, лучше в глаза не видеть. Она тянется к пистолету, но ей нечем – руки-то нет. А глаза у сержанта светятся голубым нехорошим светом и то, что у него за спиной, будет сейчас здесь, рядом. Будет их поедать, медленно и деловито. Превращать в чистый ужас и слизь. Джай Хейдари - капрал Бетси Шоу - вдыхает дым и закашливается... Откуда-то из глубины траншеи вылетает на бруствер мальчишка, ровесник сержанта. Тощий, в лёгкой полевой форме четвёрочке, каски нет, железки блестят в лысом черепе. Глаз у мальчишки один, тоже светится нехорошим, на другом повязка, а в руках – она видела такое дважды в жизни – настоящий псайкерский посох. Вместо того, чтобы встать и колдовать, он врезает концом этого посоха сержанту в живот, добавляет другой рукой в челюсть. Сержант падает на колени, одноглазый мальчишка опускается перед ним и требует: «Молись, придурок!» И накрывает холодом: «Вперёд, обезьяны! Кто хочет жить вечно?» «Никто», – сам себе отвечает одноглазый мальчишка, и Джай Хейдари выбрасывает обратно на крышу самоубийц. Морок спадает. Она совершенно трезва и здорово напугана. Адъютант комиссара стоит на коленях, точно так, как она видела. Перед ним, на месте одноглазого пацана, присел на корточки Зануда, и правая рука у него сжата в кулак, будто он всё ещё держит в ней псайкерский посох. Другой рукой он придерживает сержанта за плечо и что-то тихо и настойчиво ему говорит. «Так вот отчего, – медленно думает Хейдари, – глаза у Зануды разные.... У него одного раньше не было...» Глубокое это умозаключение как-то помогает очнуться и сообразить, что произошло. Многое видела на свете Джай Хейдари, но наблюдать, как «пробуждается» псайкер ей раньше не доводилось. Если вспомнить, что она знает о такого рода неприятностях, им только что здорово повезло. Не будь рядом Зануды, силы, что попёрли из сержанта, могли сотворить что угодно в реальности и с реальностью. А так сержантский внезапный дар только залез им в мозги, перемешав воспоминания. И даже те мозги не вскипятил. Остаётся понять, откуда у неё такая уверенность, что тощий одноглазый пацан, увиденный по ту сторону – это Зануда в молодости. И что же такое случилось когда-то с комиссаром, куском памяти которого её так здорово накрыло... Медленно, с заметным усилием, Зануда разжимает пальцы, будто выпуская невидимый посох. Подзывает рукой комиссара, говорит тихо и хрипло: – Так я повторяю вопрос, Железный Хер. У тебя совесть есть? – А толку-то в ней, – отзывается комиссар. – Что делать теперь? Хейдари опять видит себя, стреляющей сразу с двух рук а-ля-червень... – Молись, сказал, – отвешивает Зануда сержанту аккуратную оплеуху. – Сосредоточься, балда. Ты справишься. Император тебе поможет. Сержант сглатывает, кивает, прижимает к груди ладони, сложенные в аквилу, и шепчет, глядя в никуда покрасневшими, но уже не светящимися глазами. – Что делать будем, Инквизиция? – повторяет вопрос комиссар. – А ну, брысь из моей головы, – говорит Зануда сержанту, с добродушным и совершенно человеческим смешком. – Убьёшься там о ментальные блоки. Дыши потом тобой... Молись, сказал. Не отвлекайся. Всё самое плохое в жизни с тобой уже произошло. Не отвечая на вопрос комиссара, он выпрямляется, отходит к разлому в парапете. Смотрит вниз, на медленные лопасти, массирует запястье. Вид у него усталый. Комиссар измеряет взглядом расстояние между собой и Инквизицией. Джай Хейдари осторожно поглаживает рукояти пистолетов, ещё не зная, зачем. – Я виноват, комиссар, – говорит сержант, не вставая, – Я проснулся, увидел конверт. Увидел вашу записку: доставить по адресу, поступить в распоряжение. Я почувствовал... плохое почувствовал... Я нарушил приказ. Кинулся вас искать... И вот... я не хотел... Император меня наказал... – Раздевайся, – говорит комиссар, – осмотреть надо. – Не надо, – отзывается от парапета Зануда. – Я отвечаю: можно не проверять, нечистых меток не найдёте. Я не только биомант, но и экзорцист. «А ещё ты кошмарный позёр и помнишь, как выглядит моя задница», – зло думает Джай Хейдари. Сержант, между тем, встаёт и нетвёрдой походкой идёт туда, где стоит у парапета Зануда. Тот чуть отодвигается, будто уступая дорогу. И тут включается комиссар. Во вдохновенной и не слишком цензурной проповеди он разъясняет сержанту, что его несчастье и открывшийся дар не оправдывают дезертирство путём самоубийства. Что долг его перед Империумом не исполнен, что вся его жизнь впереди, чтобы думать не смел молодой балбес... – Вы, комиссар, выдающийся профессионал, – замечает Зануда даже без особого яда в голосе. – Астра Милитариум лишатся в вашем лице очень ценного кадра. – Заберите меня, – говорит сержант Зануде. Тот смотрит грустно и насмешливо. «Весело ему, выродку, – думает Джай Хейдари, – Нашёл, сука, над кем смеяться». – И куда я тебя дену? – интересуется Зануда с самой гадской иронией. Потом объясняет уже серьёзно, – По моим данным, ближайший к нам чёрный корабль нае... потерпел крушение где-то в пяти переходах отсюда. Когда ждать следующего, не скажут даже Четыре Ведьмы. Если бы не это, я бы дал отмашку собратьям. Думаю, путешествие до Святой Терры ты бы выдержал... Я кому сказал не лезь ко мне в голову?! Ты ж убьёшься, дурень! Сержант вздрагивает, вытягивается по стойке смирно. – Отменяется моя отставка, – говорит комиссар. – А вот устроить себе перевод в СПО – это я могу. И сделаю. – Да, – соглашается Зануда, – на планете будет спокойнее. Только сразу бежать не надо. Задержитесь пока здесь... Не смотрите так, уважаемый Хер Железный. Пока парень не освоится, варп-переходы ему противопоказаны. – Разберёмся. Да хоть в ассенизаторы наймусь, что ли, – ворчит комиссар. – В ассенизаторы не получится, – вклинивается Хейдари, – после того, как Владайм Токара позволил им безлимитное потребление воды, туда не пробиться. – Попробуйте пока пристроиться к «воздушникам», – советует Зануда. – Воздух, которым мы дышим, ценится ниже дерьма, которое мы производим... Кому сказал: убери щупальца!... Вот же дрянь настырная. Сержант опять стоит по стойке смирно и лупает глазами в лучших армейских традициях. На лице у него написано: «а это вообще не я, оно само поломалось». – У вашего подопечного, коллега, – говорит Зануда комиссару, – выдающиеся волевые качества и завидно крепкая душевная организация. Иди-ка, юное дарование, – кивает он покрасневшему от похвалы сержанту, – купи цветочки у бедной девушки, а мы тут поговорим... Пока Хейдари гладит сержанта механической рукой по предплечью, уговаривает, что всё будет хорошо и выбирает ему цветочки – ну что ты, какие деньги, это тебе на память – Зануда тихо инструктирует комиссара. - ... накачивай верой в Императора по самые ноздри, – слышит негромкий голос Хейдари, – потому что своих личных смыслов у него не то чтобы дохрена. А держаться за что-то – надо. Сержант теребит букетик и неудержимо краснеет – видно, что-то прочитал в её голове, не очень приличное. Зато ничего не слышал из разговора этих двоих – пялился в вырез под шейным платком. Повинуясь импульсу, Хейдари снимает аквилу, на которую таращился сержант, и вешает ему на шею. – Великий охранит тебя, – говорит она серьёзно и строго. – Я за тебя помолюсь. Сержант кивает и шмыгает носом. Господин дознаватель что-то пишет на листочке, вырванном из блокнотика-«занудки». Такие вошли недавно в моду на Футфоле, и угадайте, в чью честь они названы. – Всё, – говорит он комиссару, подавая листок, – мы вас не видели, вы нас не знаете. Император защищает. – Следуй за мной, – бросает комиссар сержанту таким тоном, будто лучше всех в Империуме знает, что надо делать и куда надо идти. Дознаватель Инквизиции и хладная торговка смотрят вслед двум удаляющимся фигурам. – Ни тебе, ни мне, – констатирует Зануда. Взгляд у него такой, будто он сам сейчас сиганул бы вниз с крыши, лишь бы не смотреть больше на белый свет. Вот только долг и не велит. Вяло, как смертельно усталый человек, проводит он рукой по рукаву, замечает прореху на предплечье, морщится. Снимает тренчкот, перекладывает что-то из его карманов в карманы пиджака и бросает пострадавшую вещь Хейдари: – Передай Сильвии, будь добра. – Зашить? – уточняет она, забыв даже насторожиться от внезапной его осведомлённости. – Нет, насовсем. Ей понравился фасон, она хотела выкройку. Пусть снимает. – А взамен? – интересуется она осторожно. – Отдай мне то, что украла, и разойдёмся по-хорошему. Я очень устал. Ну уж нет, думает Джай Хейдари. Вот уж это – определённо, нет... Отдать-то я тебе отдам, но сначала ты будь любезен перестань вот так вот смотреть, что тебя хочется пожалеть. Никуда я отсюда не уйду. Когда мне ещё доведётся поболтать с пожёванным инквизитором... – А почему ты не взял этого парня к себе? – интересуется она. – Псайкер – это же такая ценность. Хватка у него крепкая, а за шею аугмента можно держать, не боясь задушить – так, что только пальцы скрипят по металлу. И протез можно стиснуть со всей дури, не боясь, что даме будет больно. И смотреть на неё можно не как на даму, а как на подколодного выползня. – Если я узнаю, – говорит ей очень злой человек, – что в здешних криминальных кругах появился молодой псайкер-телепат, я тебя найду. И оторву тебе всё, что можно оторвать женщине. А что нельзя, то отращу и оторву тоже. Тебе всё ясно? Она не подтверждает и не отрицает. Она смотрит в злые разноцветные глаза, выдерживает паузу, улыбается и говорит: – Можно, я тебя поцелую? – Можно, – спокойно соглашается он и отпускает её. – Но не нужно. – Ты отдохни, – великодушно предлагает она. – Нам ведь и правда есть, о чём поговорить... Страдальческий вздох у него выходит слегка наигранный, но вполне человеческий. И сползает он, прислонившись спиной к парапету, не жалея хороший костюм, вполне как живой человек. Будто это не он умеет дышать холодом и делать такие штуки, от которых становится страшно. – Разбуди меня, – говорит он, надвигая шляпу на лицо, – когда будешь готова к диалогу. Возможно, он притворяется, но кажется ей, что он и правда умеет спать солдатским сном – где упал, пока есть возможность. Этот ажи всё верно сообразил: она теперь не уйдёт.