Жюстина

Господа присяжные, что такое отец, настоящий отец, что это за слово такое великое, какая страшно великая идея в наименовании этом?

Федор Достоевский, Братья Карамазовы

Как Тисс оказалась в этом моменте? Прижатая пунцовой щекой к столешнице, с задранной юбкой, ломает ногти, задыхается своими всхлипами. Каждая пора ее кожи пропиталась Фоэльхом, она вся помечена Фоэльхом, обожжена его губами и пальцами. Это их четвертый «последний раз»? Или уже пятый? Император отпускает ее нехотя. Тисс поправляет одежду, прячет глаза лгуньи и улыбку грешницы. Спешит в купальню: через час ее ждет Тай, надо успеть смыть с себя запах его отца. Так как же Тисс здесь оказалась? Просто выбирая из двух зол, из двух грехов, — она предпочла не выбирать вовсе. Отматывая время назад, она пытается уловить роковой момент, точку невозврата — когда все это стало уже необратимо. И был ли у нее вообще выбор?

***

Я спрашивал сейчас: что такое отец, и воскликнул, что это великое слово, драгоценное наименование. Но со словом, господа присяжные, надо обращаться честно, и я позволю назвать предмет собственным его словом, собственным наименованием: такой отец, как убитый старик Карамазов, не может и недостоин называться отцом. Любовь к отцу, не оправданная отцом, есть нелепость, есть невозможность. Нельзя создать любовь из ничего, из ничего только Бог творит.

«Кровь густая и алая, как это вино, — думает Тисс, глядя в протянутый императором кубок. — Эльфийская кровь. Эсшайская кровь — наших воинов, чародеев, принцессы… Холодная кровь. У трупов другой не бывает». — Ваш ответ, леди? — голос Фоэльха вкрадчив, отвратительно настойчив и тих. «Я спасаю не себя. Я спасаю других. Личное благо — ничто в сравнении с благом общественным. Нет такой цены, что я не заплачу во имя мира. Нет такого испытания, что я не вынесу. Нет такой угрозы, что меня испугает. Тысячи тел уже пали в этой войне, и, чтобы жертва их не стала напрасной — нужно всего лишь еще одно тело… Мое». Тисс прикрывает глаза. — Благодарю, Ваше Императорское Величество, — говорит кто-то ее губами. Ее пальцами принимает кубок, подносит ко рту: Вино алое, густое и ледяное — как кровь ее родителей, после того как имперцы перерезали им глотки. — Вино превосходно, — улыбается Тисс эя Вэдтри, гордая эсшайская леди. На языке тает металл, соль утраты и пепел. — Оно поможет преодолеть страх, — усмехается император. Вдруг обхватывает ее подбородок. Кладет ладонь на кубок поверх ее тоненьких пальцев и подносит к губам, заставляя выпить еще. И еще. Еще. Запрокидывает ее голову, вынуждая Тисс — безвольную и немую — подчиниться. Еще. Она делает быстрые судорожные глотки, захлебывается вином и стыдом. Нельзя закашляться или поперхнуться — только не сейчас. Сегодня она будет стойкой. И смелой. И гордой… Император довольно наблюдает за тем, как «гордая эсшайская леди» проглатывает все до капли. — В прошлый раз вы испугались меня, — он наконец отнимает кубок от ее губ, позволяя дать ответ. Тисс требуется несколько секунд, чтобы отдышаться: — Я бы сказала — растерялась. Ложь. — Императору нельзя лгать, — мягко улыбается Фоэльх. — Испугались. Отчего же, леди? Я не причиню вам вреда, вы же это чувствуете. Так что же такого страшного, непримиримого вы могли во мне углядеть? Желаю знать, чтобы учесть в наших дальнейших… взаимодействиях. Тисс тянется к кубку, чтобы спрятать там ответ. — Нет. — Фоэльх мгновенно пресекает ее. — Вы нужны мне трезвой. И ответьте на вопрос, будьте любезны. Мы же не хотим начинать эту ночь с недомолвок? А ночь будет долгая. И особенная. Это я вам обещаю. — Он склоняет голову набок, с прищуром усмехается. — Императоры всегда держат свое слово. — Я не боюсь… — Тисс пытается улыбнуться. — Правда не боюсь, Ваше Императорское Величество. Ложь. А как бы звучала правда? «Что я могу вам ответить? Что мне врезалось, вплавилось в рассудок то ваше ледяное «казнить»? Что у меня сжимается все внутри и немеют пальцы ног, когда я снова и снова вспоминаю тот день и как ваш сын спас мне жизнь? Или, может, лучше рассказать вам, как я целовала пергамент, на котором написаны его строки ко мне? О том, как я сохранила вкус его губ на своих; о том, как собиралась его ударить, а он поцеловал мне ладонь; или с каким трепетом он омывал мои шрамы; и о том, что я думаю о нем и о нас, постоянно, все время: в последнюю секунду перед сном, по утрам и даже сейчас…» Вот она, правда: зарождающееся, еще совсем хрупкое чувство, что есть между ней и Таем эя Эйни, этой «долгой и особенной» ночью будет безжалостно уничтожено, заляпано кровью, вином и стыдом, а все слова, что принц ей писал, — залиты кляксами боли и похоти. — Вы что-то хотите мне поведать? — Фоэльх вскидывает ладонь к ее волосам. Заботливо, почти по-отечески гладит ее по голове, как строптивую дочку. Руки у него чуть шершавые, теплые, и — невозможно поверить — ласковые. — Я не… «Я не фаворитка вашего сына! Я не делила с ним ложе, он не владеет мной, не обладает, как того хотите вы! Если я скажу это, то вы — ах, есть надежда, что вы сразу потеряете ко мне интерес — ведь вами движет только азарт соперничества, гонка вечного победителя. Проучить его, показать ему, как должно вести себя правителю, уличить в слабостях, доказать ему, что всё здесь, включая меня, — принадлежит вам одному и никому больше! И если я признаюсь, что не принадлежу и ему, то вы охладеете…» — Я не… — Вы не… Что? Невинны? — Да, — выдыхает Тисс до того, как успевает понять, с чем она только что согласилась. Она опускает ресницы — их пальцы все еще переплетены на кубке. Фоэльх молча делает глоток. Тисс не отпускает руки, и они словно меняются ролями: теперь это она поит его. — И что же мой сын? — изрекает он с нескрываемым злорадством, а девственность Тисс (которой не существует) его не то чтобы взволновала. — Ни разу за все это время к вам не притронулся? — Да, Ваше Императорское Величество. Ни он, ни кто-либо другой, — удивительно, как она умудряется говорить и чистую правду, и страшную ложь. — Мы не делили ложе. Его Императорское Высочество Тай, он… — Джентльмен. Ясно. Воплощение добродетели. Честь, доблесть, и подлинное императорское благородство, — алые от вина губы Фоэльха расплываются в ехидной усмешечке, — знаете, я иногда думаю: а мой ли он вообще сын? Как могло из моей плоти и крови родиться вот это воплощение «добродетелей». Слабостей. Вы понимаете, о чем я? Как такое возможно, чтобы я и он… — Фоэльх залпом осушает кубок и смолкает. — Прошу простить мое многословие, леди. Это не для ваших ушей. Фоэльх отворачивается, чтобы поставить вино на столик, и у Тисс есть минутка свирепой надежды: он отпустит ее! Совратить фаворитку сына — это мелкий грех, пустяковый. Подтверждение первого места в иерархии. Прикормка своему «я». А вот обесчестить невинную деву — злодеяние совсем иного порядка. Если он поверил ей, то не станет трогать, нет, есть же в нем хоть капелька вечной, высшей, общеэльфийской добродетели… — Знаете, что общего у людской, эльфийской и дварфийской природы, леди? — тихо говорит Фоэльх, — наш порок вечен и безграничен. Добродетель — временна и слаба. Запомните, леди, вы ведь еще очень юны — это знание вам пригодится. Запомнили? Хорошо. Так, значит, вы утверждаете, что ни один мужчина к вам еще не притронулся? — Нет, — в шепоте Тисс еще тлеет робкая надежда на освобождение. — И ни один эльф никогда касался вас, не ласкал, не вызывал в вас это особое блаженное удовлетворение? Никто? — Только если я сама… — Тисс опускает лживые глазки. Он резко оборачивается. Догорает последняя крупица надежды: черный взгляд императора полон чудовищной, безобразной, болезненной страсти. — Это чудесно, — хищно улыбается Фоэльх. — Вы — образец редкой, завораживающей красоты, леди эя Вэдтри: изящны, горды, грациозны. Одновременно пугающе сильная и очень хрупкая. Что-то столь уникальное сорвать достоин только император. Тисс давится своим «благодарю». Бросает обреченный взгляд в сторону кровати. В груди что-то срывается и падает, и в образовавшейся дыре появляется незнакомое чувство — абсолютной неотвратимости. В скалах ее спасла магия. От казни ее спас Тай. От падения с обрыва ее спас Нариальм. Сейчас ее никто не спасет. Фоэльх наступает, стремительно сокращая дистанцию между ними. Тисс инстинктивно делает неловкий полудетский шажок назад, натыкается спиной на дверь. Она не успевает ничего принять и тем более — ни с чем смириться. Хочет еще что-то сказать, но уже поздно: император вот-вот накроет ее губы своими. Тисс только сейчас понимает, насколько усложнила себе задачу. Чтобы непримиримая гордячка могла изобразить покорность — она должна быть хорошей актрисой. И выдающейся — чтобы отыграть невинность перед эльфом, который прожил сотни лет и брал сотни девичьих тел. Если женщина плохая актриса — она проиграет. Плохих актрис кидают в темницу с обоссаной жухлой соломой и ржавым ведром. Плохих актрис отдают под пытки и избивают до кровавых соплей. Плохая актриса не получит исторической роли в заключении мира между Эсшаем и Ро’од. С плохой актрисы снимут браслет. Тисс — хорошая актриса, которая сегодня попробует стать выдающейся. Она томно прикрывает глаза, и гаснут темнеющие слои света в театральном зале. Вздрагивает от первого прикосновения, — как то могла бы сделать робкая дева. — Не бойтесь, я не грубый любовник, — губы Фоэльха щекочут ямочку на ее щеке. Она ожидает, что он будет целовать ее как император — вопьется в губы, пальцами сдавит скулы, заставляя открыть рот и впустить его язык… Но откуда отчаянной эсшайской сиротке это знать — она ведь никогда не целовалась с императорами? Тисс глупая: он касается ее губ осторожно, едва ощутимо, не пожирая, не требуя, не беря свое силой. Это не похоть — лишь ее обещание. Поцелуи такие эфемерные, невесомые, почти непорочные… И неожиданно ласковые. Поцелуи-предвкушения, поцелуи-вопросы. Тисс не замечает, как начинает давать ответы. Приоткрывает губы с легкой поволокой невинности, касается правого уголка его рта. Теплая ладонь забирается под ее волосы и ложится на шею. Фоэльх крепко прижимает ее к себе, и Тисс встает на носочки, позволяя ему углубить поцелуй… Всё покачивается, меркнет, расплывается мечтательной дымкой. Она или сошла с ума, или в голову дало залпом выпитое кровавое вино — но тело в его объятиях становится таким размякшим, податливым. Тисс обвивает его руками. Сама. Эсшайские боги проклянут ее за эту мысль, но отрицать невозможно: Фоэльх эя Эйни очень хорошо целуется. Так же хорошо, как его сын. В недолгих (и нежеланных) перерывах он обжигает ее дыханием, спрашивает, чего бы она хотела: золото, платину, платья, бриллианты, седло, деньги, вино… Что угодно. Он может дать ей всё — стоит только попросить. Не надо отказываться. Что она хочет? Тисс хочет мира для Эсшая. И ничего, совсем ничего — для себя… «Личное благо — ничто в сравнении с благом общественным». Шаг за шагом, словно в танце, он увлекает ее к кровати. На сцену. Тисс пятится на цыпочках, хихикает с неловким смущением. Трепещут ресницы, глаза распахнуты широко-широко, как у девы, — рабыня своей роли. Она снова ошибается (глупая, глупая, глупая) — Фоэльх не срывает с нее одежду, не заламывает руки, не душит, не зверствует — не делает ничего, что совершил бы насильник. «Я не какая-то жалкая жертва, и никогда ею не буду! — торжествует рассудок эсшайки. — Императоры всегда держат свое слово: он не будет груб. Он будет исключительно нежен, а после украсит мою шею хрустальными льдинками — бриллиантами, рубинами, платиной…» Вдруг все это перестает ей казаться таким уж непримиримым. И становится почти не страшным. — Вы уже не боитесь, леди? — Фоэльх поразительно точно угадывает ее мысли. Может, он умеет их читать — вдруг тоже чародей и скрывает это ото всех? Ладони у него и впрямь волшебные: он стоит за спиной и мягко массирует ей плечи. Тисс запрокидывает голову — ей вдруг хочется, чтобы он поцеловал ее за ушком. «Не жертва, не жертва, не жертва». — Нет, — улыбается Тисс. — Уже не боюсь. Правда. Император медленно стягивает шелк с ее плеч. Платье падает к ногам. Нагота вскрывает уязвимость — кожа Тисс сразу покрывается мелкими мурашками. Она долго выбирала это белье — пурпурное, невесомой вуалью лежащее на талии, обнимающее белые бедра словно нимфу — рассветная морская пена. — Ваше тело совершенно. Можно ли улучшить совершенство? — говорит Фоэльх, целуя ложбинку на ее ключице, — Я наивно полагал, что нет — пока не увидел вас в этом белье. «Я выбирала его, думая о вашем сыне», — интересно, если произнести это вслух, он останется с ней так же нежен? Или сделается еще нежнее? Тисс вдруг чувствует болезненное, жгучее желание увидеть лицо Фоэльха прямо сейчас (будто оно может оттенить собою другое) — она пытается обернуться, но император пресекает ее: нет. Кладет ладонь между худеньких лопаток и нажимает на спину, заставляя нагнуться. Тисс опускается в алое море простыней, в реки эсшайской крови — воинов, чародеев, принцессы, родителей… «Кровь холодная», — успокаивает себя она. — «А ложе я согрею своим телом, как мученицы греют алтарь… Нет, нет! Кровь холодная. Поцелуи ласковы. Вино превосходно. Я не жертва». Император подталкивает ее настойчивее и не-жертва встает на локотки и колени. Чуть выгибается. Слышно, как его дыхание учащается, становится тяжелым, прерывистым. Тисс зачем-то снова пытается оглянуться, но… — Нет. Не двигайтесь, — он легонько шлепает ее. — Леди, я очень не люблю повторять свои волеизъявления дважды. Он беззастенчиво любуется ею. Кладет горячие ладони на бедра Тисс и ме-е-едленно ведет выше. Повторяет все ее волны и изгибы: бедра, чувственный переход к талии, и выше — к ребрам. Кожа горит под его взглядом. Он пожирает ее глазами, на сетчатке выжигая образ; и водит руками по ее телу, лапает, зрительную память дополняя тактильной. Ладони останавливаются в паре миллиметров от груди (поразительная обходительность) и делают обратный путь — назад к бедрам. — Вы изумительно сложены. Я бы всю ночь просто смотрел на вас в этом белье. — Ох уж это лукавое «бы»! — даже не хочу снимать его. Вся эта пурпурно-лиловая лоснящаяся вуаль на ее теле держится обманчиво плотно. Императору потребовалось меньше минуты, чтобы забраться под все глубокие вырезы и просветы, найти все ленточки и бантики и развязать их. Белье он снял — даже если не хотел. «Вот и все». В жизни каждой актрисы случается Самая Важная Роль. Тисс эя Вэдтри в себя верит. У нее есть все шансы отыграть сейчас не просто талантливо — гениально. Ее единственный зритель дал ей фору: кажется, он не собирается ее переворачивать, и играть лицом «лишение невинности» не придется. Фоэльх оттягивает удовольствие, превращая все это в какое-то священнодействие или церемонию. О-о-очень долго любуется ею. Рассматривает с разных ракурсов, словно объект искусства — скульптуру мраморной нимфы или наяды. Тисс едва дышит. Время растягивается сладкой карамельной лентой, все замедляется. Она ловит себя на гадкой пьяной мысли, что есть в этом что-то будоражащее — стоять перед ним нагой, на коленках и локотках, с задранными кверху бедрами. И не сметь шевелиться. Она выбрала быть послушной: повторение «волеизлеяний» в третий раз точно разозлит императора, и этот вихрь неожиданной нежности стихнет. Сказка кончится. Декорации сменятся. Ложе превратится из сцены в алтарь. — Крайне затруднительный выбор, — вдруг поизносит он таким официозом, будто они сидят на государственном совете и сейчас ему надо решить, куда потратить крупную сумму из казны. — Простите, Ваше Императорское Величество?.. — Я не могу определиться, какая часть вашего тела мне нравится больше. Видите ли, леди эя Вэдтри, вы прекрасны вся. Целиком. Сложно выбрать что-то одно. Сейчас думаю между этим местом, — он аккуратно сминает мягкость на внутренней стороне бедра, — и ямочками на пояснице. Чудесная редкость. Очень небольшой процент популяции имеет эту особенность, вы знали? — Фоэльх чертит большими пальцами вдоль ее позвоночника. — Также у вас поразительно изящный подъем стопы. И длинная, тоненькая, чувственная шея… Тяжелый выбор. Но я еще не везде вас разглядел, так что повременю с окончательным решением. Как определюсь, я непременно вам сообщу. Хорошо? — Тисс кивает, глядя в простынь, и невольно улыбается. — А теперь расслабьтесь, пожалуйста. Он ставит ее коленки шире — так, чтобы было удобнее ему. Нажимает на поясницу, заставляя прогнуться еще сильнее. Свет. Занавес. Действие.

Акт Первый. Сцена Первая.

Актриса готовится всхлипывать, «инстинктивно» отстраниться, болезненно вскрикнуть. Если он и правда заботливый любовник — попробует подготовить «девственницу» пальцами. Она чувствует влажное, скользящее прикосновение. Но это не пальцы. И не похоже на… Стоп. Нет, этого не может быть. Фоэльх эя Эйни делает что? Это его чертов императорский язык. Это его треклятые царственные губы. Фоэльх эя Эйни Лоно Вэд Ваин Фиркаин целует ее там. Тисс резко вздрагивает, нарушая приказ. — Леди. — По голосу слышно, что он улыбается. — Я же просил не шевелиться. «Ах, это была просьба?!» — Да, я… Извините. — Посмотрите на меня. Сейчас можно. Я позволяю. Тисс оглядывается. Это так… необычно, невозможно, ирреально, будто она главная героиня какой-то книжки для глупеньких девочек-фантазерок: император Ро’од сидит у подножья кровати, ласково обнимает ее бедра, прислонив подбородок к ягодице. Его холеные, красивые (леди, что?!) волосы черными волнами ниспадают на ее белоснежную кожу, лоснятся, блестят в темноте. Да, у него действительно красивые волосы. И он действительно улыбается. — Если вам что-то не понравится, — говорит он, — вы почувствуете неприятное ощущение или любое неудобство — сразу сообщите, и я немедленно остановлюсь. Вы также можете прекратить все это и уйти в любой момент. Без последствий. Вам ничто не угрожает. Все понятно, леди? — О, благодарю! — фыркает Тисс. — Вы сообщаете это так своевременно, Ваше Императорское… — она вдруг понимает, что только что сказала. Можно бесконечно и безнаказанно обмениваться ехидностями, колкостями и остротами с Шаарнезом и даже принцем, но не с ним. Тисс закусывает губу, готовится к вспышке гнева… Но Фоэльх только вскидывает бровь: — Сообщил тогда, когда посчитал нужным. И раз уж вы так любите, чтобы я повторял, еще раз: вы вольны уйти. В любой. Момент. Мне не хотелось бы думать, что вы здесь исключительно из-за страха. Ну точно героиня сказочки. Тисс смотрит на заветную дверь. Потом на Фоэльха — его волосы; подсвеченные пламенем страсти глаза; изгиб его губ; его длинные пальцы, и, скорее всего очень умелые пальцы… — Продолжайте, — шепчет она. — Пожалуйста. Он кивком приказывает ей отвернуться. И продолжает. Эсшайские боги уже прокляли ее и теперь плюют на могилы ее предков. Фоэльх эя Эйни хорошо, очень хорошо… целуется. Не как император — как Бог. А настоящие боги пусть ненадолго прикроют веки — им не обязательно видеть, что она захлебывается своими стонами, когда ее клитора касается язык худшего из ныне живущих эльфов. В ее туманной, мирной, доро’одской жизни Тисс с раздражением закатывала глаза, если мужчина лез своим ртом туда: «да что вам всем от нее надо?». Унылейшее, бессмысленное занятие: она лежит с раскинутыми ножками, вяло изображая сладострастие (если не лень изображать), пока несчастный своим языком пытается выкручивать непонятные фигуры. «Ты там рунический алфавит повторяешь перед завтрашним занятием, или что?» — сказала однажды Тисс своему любовнику, тоже чародею-недоучке. После чего их встречи закончились. Не очень-то и хотелось! Тисс пыталась учить мужчин, показывать, как и где ей нравится, объяснять, но быстро оставила эту затею. Сейчас показывает не Тисс. Это Фоэльх ей объясняет, КАК ей больше нравится и ГДЕ ей нравится. Она и понятия не имела, что ее тело умеет так отзываться: трепетать, накаляться, гореть от каких-то, казалось бы, простейших движений — язык раздвигает ее, скользит между влажных складок, а губы… Что он вообще делает своими губами? И где этому мог научиться? Интересно, этот талант — уметь бесподобно ублажать женщину ртом — он от природы? Если да, то значит генетический и может передаваться по наследству… Так, леди, это что такое?! Он пьет ее. Ее дрожь, ее стоны и всхлипы. Упивается ею. И своей властью над ее телом. Фоэльх постепенно добавляет пальцы, аккуратно растягивая ее, и делает это настолько хорошо, что и настоящей девственнице не было бы больно. Усиливает трение на клиторе большим пальцем. По телу идет легкая судорога. Тисс выгибается, почти падает на перины, но император с силой хватает ее за бедра обеими руками и прижимает к своему лицу так крепко, чтобы она не смогла сдвинуться ни на миллиметр. Ей вдруг страшно хочется, чтобы он прямо сейчас поцеловал ее в губы — которые на лице. А потом сразу вернулся к тому, чем занят сейчас. Тисс уже плевать на все его «волеизлеяния» и приказы — она протягивает руку назад, гладит его по голове (волосы такие умасленные, шелковые, мягче ее собственных) и прижимает к своим бедрам еще крепче. Ледяной металл его императорского обруча обжигает кожу. Он возвращает в нее пальцы, изнутри обжигает, и этот контраст окончательно сводит Тисс с ума. Внизу живота зреет раскаленный ком чистейшего удовольствия, волнами разливается по телу. Тисс перестает дышать. И все покалывает, пульсирует, и взрывается и там, где губы Фоэльха ласкают ее с богоподобным и дьявольским мастерством. Последний раз ей удалось кончить так после приятно-изнурительной пятнадцатичасовой сессии занятия магией и последующего ее восполнения. Тогда Тисс, забившись за стеллажи, запустила пальцы под юбку и довела себя до оргазма за каких-то секунд сорок. Но то была магия. А сейчас — лучше, чем магия. — Леди, вы всем довольны? — в его голосе слышна усмешка. — «Самой себя» ласкать у вас получается лучше? «Нет». Тисс не успевает ответить — Фоэльх берет ее за волосы и запрокидывает голову: — Вы очень вкусная. И целует ее — со смаком, со всей своей властью и жадностью, делясь с Тисс вкусом ее собственных соков. Или такие сладкие и пряные на вкус язык и губы самого Фоэльха?.. Почему она об этом думает? Какое это имеет значение? Для Эсшая — точно никакого. Звенит императороская цепь, шуршит шелк одежд, бьется птичье сердце маленькой женщины, которая все сделает для своей страны. «Личное благо — ничто в сравнении с общественным».

Акт Первый. Сцена Вторая.

Император берет ее за щиколотки и рывком притягивает к себе. Тисс падает грудью на багряный шелк, ослабшее тело безвольно скользит по перинам. Поздно, слишком поздно она понимает, что он задумал, что все это был план: овладеть ею сразу после падения с вершины экстатического рая, пока еще она вся податливая, размякшая и размаянная. Расслабленная насколько это возможно: чтобы ему было легче брать ее в первый раз. Лжедевственница усмехается этой иронии: его цинизм бессмысленен против ее вранья. Сейчас самый ответственный момент: кульминация пьесы опередит ее зрительский успех. У нее есть всего несколько секунд, чтобы войти в амплуа. Тисс резко выдыхает весь воздух из легких. Напрягает мышцы. Воспроизводит в мыслях свой первый раз, взывая к памяти тела. Чувствует прикосновение, давление, растяжение… Тисс зажмуривается. Вскрик? Нет, слишком театрально. Тихое «ай» — будто от боли, на самом деле — потому что она все еще тонет в осадке сладострастия: ее плоть, внутри и снаружи влажная, накаленная, сверхчувствительная. Она сжимается вокруг него, не пускает. Даже не из-за роли, а просто назло. Тисс, конечно, сдается. — Что вы сейчас чувствуете, леди? — вкрадчиво спрашивает Фоэльх, ме-е-едленно погружаясь в нее. Наполненность. Стыд. Жар. Но она в состоянии выдохнуть только жалкое «ммм». — Что-что? — он ласково гладит ее по ягодице. — Не слышу. — Вас… — всхлипывает гордячка-неудачница. — Я чувствую вас. Тисс готова поклясться — она слышит, как Фоэльх улыбается. Он кладет ладони на ее поясницу (на те самые «чудесные, редкие ямочки»), ведет по спине — бережно гладит, чтобы она расслабилась еще больше. Плавно входит в нее глубже. Позволяет привыкнуть. Она ловит себя на мысли, что будь он действительно ее первым мужчиной — она бы благодарила богов за такое везение, подружки-чародейки бы сгрызли свои локотки от зависти, а сказка о «первом разе Тисс эя Вэдтри» передавалась бы из уст в уста. Фоэльх гладит ее по голове: — Вы трогательно узкая. Актриса из нее, все-таки, выдающаяся. — А вы всё будете комментировать? «Я что, сказала это вслух?» Тисс прикусывает губу до крови — потому что ее опять предал собственный острый язычок. И что гораздо хуже — потому что чувствовать его член внутри настолько приятно, что она еле сдерживает стон. — Леди. — Фоэльх целует ее в плечо. — Вы очаровательны даже в своем сарказме. И да, — он хватает ее за волосы, запрокидывает голову, заставляя смотреть себе в глаза. — Я ВСЁ буду комментировать. И комментирует. Как красиво она выгибается: «как настоящая аристократка». Как ему нравится в ней двигаться. Когда входит до конца спрашивает, не больно ли ей. Тисс не находит в себе сил соврать: он покрывает поцелуями ее «птичьи лопатки и плечики», убирает волосы, добирается до ее «длинной, тоненькой, чувственной» шеи, и «да, немного больно, Ваше Императорское Величество» срывается в неоформленное и чудовищно правдивое: «мне хорошо». И ей хорошо. Шлепки его бедер становятся чаще. Тисс задыхается. Он заламывает ей руку, прижав худенькое запястье к пояснице. Ускоряется еще сильнее. Тисс окончательно выходит из роли: стонет в голос. Сминает простынь, до боли прикусывает костяшки пальцев. Фоэльх замечает это и заламывает ей вторую руку — Тисс падает пылающим пунцовым лицом в алый шелк, так даже лучше: пусть ткань заглушает все ее позорные крики. Боги уже устали проклинать ее и прикрывать себе веки и уши. Образы их затуманиваются и меркнут, голос Фоэльха гаснет, тухнут искры софитов, откатываются декорации, исчезают бельэтаж и галерки. На нее накатывает это. Сравнивать этот оргазм со всеми ее предыдущими — это как сопоставить легкое покалывание и взрыв шаровой молнии. Просто абсурдно. Если до этого то были теплые, приятные волны — то сейчас ее накрывает лавиной. Бедра и ноги сотрясает серия судорог. Немеют кончики пальцев, будто их час держали в ледяной воде. Она, кажется, всхлипывает, молит или скулит — звуки доносятся до нее неоформленными и густыми, из другого мира, который остался в зрительном зале. Сама Тисс проваливается со сцены в нигде. Тисс проиграла. Она плохая актриса. Зато не жертва. И в нее только что кончил император. Чудесно, не правда ли? Тисс прячет лицо в простынь.

Интерлюдия.

«В какой-то степени сейчас я и правда лишилась невинности. Не такая уж я и лгунья». Дело в том, что до последнего часа Тисс эя Вэдтри была клято уверена, что достигнуть пика (хотя слово «пик» очень блекло характеризует то, чего она только что достигла) от одного лишь факта слияния с мужчиной — невозможно физиологически. Для каких-то женщин — да. Но не для нее. Первый юноша («мужчина» — преувеличение) был настолько уныл и бездарен, что на своем личном счетчике тел Тисс всегда скручивает одну цифру — это даже не секс, так, его подобие. Не считается. Она жалела, что это был он. После их расставания Тисс пробовала вступать в связь с другими, но то все было пусто, безыдейно и совсем незначительно. Ей попался, однако, один эльф, относительно талантливый, с потенциалом сладострастия, с какими-никакими умениями, а главное — очень старательный (первое качество в такого рода делах!), и иногда, час на третий акробатических ласк, ей казалось, что вот-вот, это оно: мелькает эта пульсация, это разлитое по нутру тепло. Но нет. Ничего. Приятно, мило, удовлетворительно. Новые сложные позы, учет ее лунного цикла, даже щепотка магии и не совсем легальные будоражащие снадобья — ничего не могло заставить ее тело испытать это порочное блаженство, кроме ее собственных пальцев. Тисс слушала рассказы подруг, кивая, восторгаясь, и ее пожирала чернейшая, лютая зависть. Она винила себя, того первого бездаря, потом снова себя, особенности своей анатомии, излишне везучих подруг, их мужчин. И остальной мир. Иногда винила родителей — за то, что они умерли. Потому что в глубине души Тисс понимала: доставить ей удовольствие может только она сама, ибо расслабиться она может только наедине с собой. И доверять в этой жизни она может только себе. Как и всякая сирота. Помочь Тисс эя Вэдтри может только Тисс эя Вэдтри. И никого, никого у нее больше нет… Теперь у нее есть Нариальм. — Леди, вы в порядке? Тисс поняла, что уже какое-то время лежит в том же положении, в котором ее оставил император, и его семя стекает по бедрам. — В полном, — отвечает она. — Благодарю за беспокойство. Тисс вздрагивает — Фоэльх вдруг целует ее ямочку на пояснице. Переворачивает на спину. Он в хорошей форме. Во всех смыслах. Тисс рассматривала его плечи, грудь, живот (ниже взгляд метнула лишь на долю секунды — смертельно интересно, но надо соблюдать амплуа): у него очень стройное, мускулистое и красивое, как и многое другое в нем — тело. Тисс видела в своей жизни не то чтобы много обнаженных мужчин, но тела всех ее бесталанных однодневных любовников пылали жаром временной юности. А Фоэльх эя Эйни — воплощение Вечности. И Вечность сейчас целует Тисс в ее покусанные, приоткрытые губы. — Вы чудно пахнете. Император отходит к столику с фруктами, и Тисс провожает взглядом каждое его движение — полуукрадкой, как бы тайком рассматривает его спину, ягодицы, ноги, как мышцы играют под лоснящейся кожей. Он спрашивает — не голодна ли она? Тисс не голодна. И не сыта. Тисс вообще не знает, какая она, как она… Для ее состояния не существует определения. И самого состояния не существует. — Хорошо, — улыбается Фоэльх. — Теперь разведите ноги. Тисс мешкается, опускает ресницы — ну почти инженю. — Леди, — он упирает колено на постель рядом. Нависает над ней, — я не повторяю свои… Тисс исполняет его приказ. Кусает губу. — Шире. Подлинная инженю бы сейчас засмущалась еще сильнее, зарделась или дернулась, чтобы свести коленки. Пусть Тисс плохая актриса — но она хочет видеть выражение его лица, пока он любуется ею, теперь уже везде. И она разводит ноги так широко, как только может. Откидывается назад на локотках. Торжествующе улыбается Фоэльху — она-то знает, что любоваться там есть чем, особенно сейчас, сразу после того как… — Вы и впрямь прекрасны, леди эя Вэдтри, — улыбается он. — Все в вас гармонично и прекрасно сочетается. Их взгляды встречаются: в глазах императора горит та же черная безобразная страсть. За секунду до того, как он набрасывается на Тисс, она понимает: Никуда она не уйдет из этих покоев. Ближайшие часов шесть-восемь. Ночь будет долгой. Очень долгой. Императоры всегда держат свое слово.

Акт Второй.

Фоэльх прижимает ее запястья высоко над головой. Подминает под себя, закидывает ее ногу на плечо: — Теперь вы будете смотреть на меня. Я хочу видеть ваше лицо. Ваши глаза, — он берет ее за подбородок и поднимает навстречу себе. — Это приказ. Постарайтесь сделать так, чтобы я его не повторял. — О, я уже поняла, что вы любите не только языком, но и взглядом, — мурлычет Тисс. «Леди! Напоминание: ты якобы только что лишилась невинности! Еще не хватало подыгрывать всем этим мальчишеским пошлостям…» Она лжет себе так же талантливо, как императору: она ведь прекрасно знает, что совсем скоро будет подыгрывать «всем этим мальчишеским пошлостям» весьма охотно. И с удовольствием. — Я имела в виду, что… — Я прекрасно понял, что вы имеете в виду, леди, — Фоэльх улыбается с искринкой азарта. Устраивается между ее бедер. — Нет, я… ах… — он начинает медленно растягивать ее, и нелепое оправдание срывается в стон, — я… имела в виду что… Язык… Вы очень много разговариваете, Ваше… — Вы тоже. Он целует Тисс, чтобы она заткнулась: «очень много разговаривать» здесь имеет право только он. И это тоже приказ. От него приятно пахнет — размятой в ладонях зеленью и пылью после дождя. У него вкусные губы и теплые руки. Каким бы вечным он ни был — безобразие старости не коснулось его и никогда не коснется. — В глаза. Тисс нравится смотреть на него. Нравится то, как он смотрит на нее. Они пусть пока друг на друга посмотрят, а Боги, эсшайские и любые другие, если им что-то не нравится и они устали прикрывать веки: пусть выколют себе глаза и отрежут уши. Ей нравится видеть. Первый раз, уткнув Тисс лицом в простынь, он лишил ее зрения: цепь ощущений была разорвана, мозаика восприятия раздроблена. Сейчас совокупность всех пяти чувств рождает синестезию похоти — Тисс может кожей ощущать каков он на вкус, слышать вожделение во взгляде, видеть его запах, знать цвет его страсти (черный, конечно). Тисс понимает, в чем был смысл приказа: в его огромных зрачках, в темных безднах-зеркалах, отражается весь калейдоскоп ее эмоций: как она морщит лобик, когда он входит в нее слишком глубоко, как дрожит слезинка в уголке ее глаза, как звенит очередной ее стон. Тисс чувствует саму себя через него. И он, скорее всего, — тоже. Все ощущения сплетаются в один сгусток нервных окончаний, нитями электрических импульсов перетекают из взгляда — во взгляд; из тела — в тело. Этого становится слишком много и слишком сильно. Тело перенасыщается тактильными эмоциями, сломанный рассудок не справляется с их обработкой, Тисс запрокидывает голову и прикрывает заболоченные мороком веки. Фоэльх вдавливает ее в матрас, продолжая глубокие медленные толчки, шепчет над ухом: — Что вам было приказано, леди? В следующие полчаса Тисс переосмысливает слово «любовник». И слово «мужчина». И еще много слов: «секс», «мир», «страсть», «вечность». Можно ли из кубиков с буквами: Я, Н, Е, Ж, Е, Р, Т, В, А собрать слово «ВЕЧНОСТЬ»? — Можно. — Твердо говорит себе Тисс. Даже если каких-то букв не хватает. Собственный голосок выдергивает ее из блаженного обморока… Она что, отключилась? Как долго ее не было? И что она сейчас видела: рай или ад? А куда вернулась? — Что вы сказали? — Фоэльх убирает влажную прядку с ее лба. Простыни под ними промокли насквозь. Он спокоен своим мраморным богоподобным спокойствием, а бедолажка Тисс до сих пор сипит носиком, задыхается, хотя прошло уже минут пять, как сквозь ее тело прошла последняя судорога, и сейчас он просто лежит рядом с ней и… успокаивает? — Как вы себя чувствуете? Утомились? Улыбка издевательская и джентельменская одновременно. Тисс с трудом разлепляет влажные ресницы (кажется, она плакала). Фоэльх помогает ей сесть на постели, подносит кубок к ее губам, осторожного наклоняет голову. И с каждым глотком Тисс чувствует, как к ней возвращаются силы. «Это вино. Он опоил меня! Он в самом начале что-то подсыпал, афродизиак или стимулятор, и заставил выпить залпом. Вино всему виной, это не я, не я…» — Вам уже лучше? — император снова трогательно гладит Тисс по спине. — Признаться честно, леди, я давно последний раз наблюдал столь… бурную реакцию. Не ожидал что вы — такая юная, такая резвая и пылкая — и уже устали? — Нет. Я… — надо держать лицо, надо держать лицо! Стойкая гордая леди! — Я не утомлена, отнюдь. А вы? — Тисс передает ему кубок, и удерживает за зубками шуточку-язву про «юность». Он ухмыляется. Вместо ответа берет ее ладонь и ведет туда, куда не посмеет опустить взгляд «час назад девственница». Обхватывает ее пальцами свой горячий и твердый, как камень, член. «О Боги…» Боги не слышат ее — они отрезали себе уши.

Акт Третий.

Юность очаровательна, нежна, полна жизни… И временна. Юность бессильна против всемогущества Вечности. — Вставайте, леди. Тисс не может понять, что он задумал. Она мешкается, зачем-то еще больше закутывается в кровавые простыни. Убеждает себя в том, что просто вошла в роль и идет по сценарию, а не потому что растерялась. Фоэльх закатывает глаза (опять ему приходится для нее повторять), сам поднимает ее с постели. Тисс вдруг понимает, что она с трудом стоит на ногах, будто он взглядом вытянул, губами высосал вместе с соками из нее всю силу ее хвалебной, ничтожной, конечной юности. Император подхватывает ее, и, бережно придерживая за талию, — как ребенка, делающего первые в жизни шаги, — отводит за ручку к креслу, стоящему напротив огромного зеркала. Садится сам. И молчит. Только пожирает ее пылающими во тьме углями-глазами. Никаких приказов — чего-то от нее ждет. Тисс быстро все понимает. Прикусывает губу. «Сейчас даже играть не придется: я еще не делала этого ни разу в жизни». Раньше сама мысль о том, чтобы ублажить мужчину ртом (она им ест, вообще-то!) поднимала в Тисс липкую волну отвращения, если не сказать — тошнотворного омерзения. Но сейчас… В ней просыпается какой-то пылкий азарт. Может, из-за того что император сделал с ее телом своим языком (которым он тоже, вообще-то, ест). Или из-за вина. Да, это все вино… Азарт борется со стыдом. Тисс опускает взгляд: даже там он красивый. Ублюдок, просто ублюдок. «Леди, может прекратим уже туда пялиться? Я все еще могу уйти, в любой момент, хоть сейчас…» — она косится на дверь, потом снова на Фоэльха. Нервно прикусывает свои щеки. — «В конце концов, все это делают. Вдруг это мне тоже понравится? Но я ведь совсем не умею… А если оплошаю, и ему будет неприятно? Ничего, он покажет, как надо, как ему нравится. Никто меня не научит лучше, чем он. Да». И тяга к знаниям, ребяческий интерес и новая волна вожделения одолевают страх и стыд. Другие мужчины умоляли ее об этом. А императору не потребовалось даже просить. Тисс опускается на колени. — Нет. — Фоэльх снисходительно улыбается. — Ну что вы, леди эя Вэдтри, за какого подлеца вы меня принимаете? Если бы я хотел того, что у вас в мыслях, то бы принес подушку: разве можно допустить, чтобы вы стояли на холодном полу вот этими хрупкими, изящными белыми коленками? К слову, это где-то седьмая красивейшая часть вашего тела в моем списке. С первым местом так и не определился. А сейчас поднимитесь, будьте добры. — Я не понимаю, Ваше Императорское Величество, если не… — недоумевает Тисс, пока Фоэльх помогает ей встать с колен, — то что мы будем делать? — Смотреть, — он взмахом руки указывает в зеркало. — Я уже все рассмотрел. Теперь полюбуетесь и вы. Он склоняет голову на бок. Все с той же извращенно-милой ухмылочкой указывает на себя: — Присаживайтесь, леди. Тисс не успевает застыдиться или засмущаться — император, не дожидаясь, пока она ответит на его «приглашение», берет ее за запястья и тянет к себе. Тисс падает к нему на колени, обвивает руками. Поднимает ресницы: у него изумительные глаза, совершенно ею отуманенные. Вдруг страшно хочется снова его поцеловать. Тисс тянется к его губам, но Фоэльх разворачивает ее спиной к себе — лицом к зеркалу. Стараясь туда не смотреть, Тисс неловко приподнимается, оперевшись ладонями. Фоэльх приказывает ей широко развести ноги и поставить ступни на поручни кресла. Приподнимает ее за бедра. Удерживает на весу. — Вы легкая, почти невесомая, — поцелуй в плечико. — И ловкая. Ну же, смелее, леди, вы ведь наездница, летунья. Это легче, чем оседлать Нариальма. Тисс прошибает ледяная дрожь. Имя дракона — священное заклинание, сокровенная тайна, известная только самому летуну и императорскому дому. Произнеся его вслух, Фоэльх только что содрал с нее кожу, сломал ребра, холодными пальцами проник не просто в ее тело, нутро, или сердце — в само ядро ее души. Это совершено иной — чудовищный, неприличный уровень обладания ею. — В зеркало. «Если я посмотрю туда, то тут же умру». Тисс зажмуривается, пытается отвернуться, но император берет ее за волосы и вскидывает голову навстречу отражению: Там — она, Тисс эя Вэдтри. Ее широко разведенные белые ножки; пунцовое от крови лицо; спутанные волосы на пышной груди; стыдливо-розовое, припухшее, приоткрытое лоно. Она горько, беззащитно уязвима. И вместе с тем… — Теперь вы видите, насколько вы прекрасны, леди? Фоэльх в отражении смотрит ей в глаза. Вводит в нее два пальца, исторгая из уст рваный вздох. Оставляет влажный след на коже. Медленно опускает на себя. Чувствовать, как он берет ее — это одно, а видеть своими глазами — совсем другое. Как его член постепенно исчезает внутри нее и сливаются воедино их тела. Как все блестит от соков, как дрожит ее кожа, как закатываются ее глаза, как захлебывается немыми стонами рот. — Сами прокомментируете? — он пальцами сжимает ее сосок, болезненно твердый. — Вы… Вы во мне. — И? — Фоэльх придерживает ее за бедра второй рукой, помогая им обоим двигаться. — Вы во мне. И это красиво, безумно красиво… — Отражение показывает, как ее собственные губы расплываются в томной улыбке. Фоэльх прячет лицо в ее волосах, утыкается в ложбинку на шее. Тяжело дышит, впитывает с ее кожи влажный бисер, ее запах и дрожь. Впитывает ее всю. — «Безумно красиво»… — по голосу слышно, что он довольно улыбается, — это все, на что способно ваше красноречие, леди? Тисс нечего ответить. Она утеряла красноречие, и рассудок, и способность формулировать мысли — всё, и себя саму, утеряла. Фоэльх заставляет ее двигаться самой, но получается неловко и чуть нелепо. — Ах, вы же этого никогда не делали. Вспомнил. Он крепко прижимает ее к себе. Смотрит в зеркало. И трахает. Шепчет на ухо свои сладкие мерзости, приятные гадости. Милости, глупости, пошлости. Что внутри она тугая и неприлично обжигающая. Что нижние губы у нее аккуратные и изящные, словно лепестки обрамляют его («он правда сейчас это сказал?»). Что родинка на ягодице у нее как нарисованная, в форме застывшей капли. И очень красивые соски. После — обессиленная, вновь уничтоженная волной блаженного удовлетворения, Тисс отклоняется ему на грудь. Он ластится щекой к ее щеке (кожа у него горячая, шелковая): — Знаете, о чем я сейчас думаю? Ах, если бы знала. Записала бы все в точности, все эти изощренные словечки, чтобы перечитывать потом наедине с собой (и своими пальцами) сразу после восполнения магии — когда течет по телу ласковое электричество. — Что было бы чудовищной ошибкой, — продолжает Фоэльх, — если бы все это досталось моему сыну. То, что вы оказались сегодня в моих покоях — не иначе, как божественный промысел. Предначертание. Кисмет. Судьба. «Божественный промысел? Судьба? — хорошо, что Фоэльх слишком увлечен разглядыванием их тел и не видит, как она ухмыляется. — Мы оба знаем, Ваше Императорское Величество: здесь есть только один Бог. И имя ему — Власть».

Акт Четвертый.

Финальная часть пьесы в памяти остается урывками-осколками, раздробленной мозаикой. Время, пространство, Фоэльх, она сама, их тела, голоса… Все сплавляется в нечто грязное, прекрасное и сломанное. Он сажает ее в кресло, приказывает развести ноги и снова доводит до исступления языком. За окнами, кажется, уже рдеет рассвет, но свет затухает, мир бликует лунными искрами, и в глазах все время рябит — их заливают пот и слезы. Или Тисс просто ослепла. Сознание прорезается краткими вспышками. Вот Фоэльх ее отводит куда-то за руку, что-то спрашивает, и Тисс даже очень уверенно и четко ему отвечает, но не может разобрать своих слов — все снова проваливается во тьму. Новый проблеск: она обнаруживает себя прижатой грудью к столешнице. Слышит голос Фоэльха за своей спиной: он в живописно-ажурных выражениях описывает, какая у нее тоненькая талия и что она «с этого ракурса особенно прелестна». Она слышит свой вскрик. Трясется стол, звенят бокалы. Дребезжит стекло. Мокрое горячее тело Тисс елозит по столу, ладонь судорожно пытается найти опору и задевает поднос. Вино проливается густой черной кляксой и растекается под ее руки и грудь. «Кровь, точно кровь…» — думает Тисс. И опять выпадает в безвременное бессмысленное никуда. В следующий раз она просыпается из-за судорог. Затем — когда Фоэльх поднимает ее размаянное, мягкое тело со стола и берет на руки, подхватив под коленки и лопатки. Тисс обвивает его шею руками. Они оба чуть скользкие, покрытые испариной. — Вы утомились, — он целует ее в влажный лоб. — Куда вас отнести? — Домой, — отвечает она с блаженной улыбкой, — отнесите меня домой, пожалуйста. Он хрипло смеется: — Домой вас отвезет дракон, леди. — Дракон?.. У нас нет драконов, их умеют призывать только в Ро’од… Но это только пока! — Тисс запрокидывает голову, и, болтая ногами, твердо заявляет ему: — Когда я вырасту, то стану величайшей волшебницей, которую только знал этот мир! Я поклялась. Я буду много-много учиться, стану лучшей из лучших, самой-пресамой, и изобрету заклинание призыва, чтобы у Эсшая тоже были драконы! И тогда наши, мои драконы полетят в империю и всех там убьют. Всех. И их драконов тоже убьют. Мне не хотелось бы, конечно, чтобы умирали эльфы… Но война закончится. Так должно быть. И так будет. Я уже всё решила. Я вырасту, стану Великой и закончу войну — это уже записанный в летописях будущего факт, который просто еще не свершился.

Эпилог.

Тисс открывает глаза: покои в предрассветной серебристой дымке. Фоэльх сидит рядом с ней на постели. Лучи путаются в его глянцевитых волосах, подсвечивают лицо — странно отрешенное и на чем-то (на ней?) сосредоточенное. Тисс думает, что этот халат ему очень идет. Думает, что сейчас, в утреннем свете, она наконец-то сможет разгадать цвет его глаз, скорее всего, тоже зеленый, но не пронзительно-изумрудный, как у нее, а теплый, темно-малахитовый… Она чувствует прохладное прикосновение ко лбу: император влажным шелковым полотенцем вытирает с ее лица вино, слезы и соль. — Леди эя Вэдтри. — Серьезно произносит он. — Вижу, вы очнулись. В самом начале я дал вам знать, что, во-первых — вы вольны уйти в любой момент. Во-вторых — если вы почувствуете любое неудобство, то следует немедленно мне сообщить. Дозволял я такое? — Дозволяли, — произносит Тисс еле слышно. — В таком случае, — он откидывает полотенце в пиалу с водой, — будьте любезны, ответьте, по какой причине вы умолчали, что страшно, смертельно утомились, и этим довели себя до обморока? Их взоры встречаются. Но сколько Тисс ни вглядывается — разгадать цвет его глаз невозможно. «Вечность, — понимает она, — разгадаю, когда соберу слово В Е Ч Н О С Т Ь». — А с чего вы изволили думать, что я утомилась? — она вскидывает подбородок. — Я просто веки прикрыла, Ваше Императорское Величество. Лишь на мгновение. — «На мгновение» я подумал, что ненароком вас убил, — все так же серьезно отвечает Фоэльх. — И вы либо сейчас лжете (вы ведь хорошая, талантливая лгунья, Тисс эя Вэдтри?), либо впали в беспамятство. Вы хотя бы помните, что говорили, пока я нес вас обратно в постель? Тисс отвечает правду: она не помнит ни слова. Фоэльх наклоняется к ней так близко, что их губы почти соприкасаются: — Вы высказали… интересные мысли. Нетипичные мысли. Вы умная женщина. Смелая, гордая, упрямая. И безмерно амбициозная. Редкая черта даже для мужчины, этому нельзя научиться, наработать с опытом или заимствовать. Вы просто такой родились — с непримиримой жаждой добиваться своего. Любой ценой. И все же, леди, позвольте дать вам совет, — он осторожно касается пальцами ее щеки — иногда все же стоит признаваться, что вы устали. Хотя бы себе. — Приму ваш совет к сведению. Он совсем не выглядит уставшим. «Вечность. Вечность, как она есть». Тисс ловит его ладонь на своем лице. Тянется, чтобы поцеловать в губы — но Фоэльх резко отстраняется: — Я хочу сделать вам подарок. Примете? — Императору не говорят «нет», — теперь, как никто иной, она знает, насколько эти слова истинны. Пока Фоэльх отходит за украшением, она смотрит на свои руки, где не осталось и винной кляксы — император их бережно обмыл. Прямо как… «Нет. Боги, зачем я вспомнила? Нет. Тай ничего не узнает. Все будет как прежде. То, что происходило ночью в этих покоях, — останется здесь навсегда. Вся моя дрожь и его беспощадная Вечность». Ее настигает запоздалое осознание: этот первый раз — он же последний. Добившись своего, Фоэльх эя Эйни больше не потревожит ее, утратит интерес к покоренной гордячке-неудачнице. Но вместо радостного ликования Тисс вдруг находит в своей душе только горькую… — Пусть эти рубины напоминают вам об этой ночи и вине, что мы пили вместе, леди эя Вэдтри. «Да, это последний раз. Он только что это подтвердил». Император преподносит ей кольцо и колье — платиновый чокер с бриллиантовыми льдинками и россыпью рубинов. Они алее, чем кровь мертвых эльфов и отравленное афродизиаком вино, и красивее, чем все его изощренные комплименты. Самый крупный рубин — у горла, осипшего от стонов и всхлипов. Вечное напоминание. Тисс смотрит на подушечку, но не берет украшения. Ждет. — Вы желаете, чтобы я сам их надел? — догадывается Фоэльх. — Конечно, — она поворачивает к нему спиной. Вздрагивает, когда холодный металл обжигает кожу. Щелкает застежка. Тисс выдыхает: «благодарю». — И кольцо. Тоже наденьте, будьте любезны. — Раз того желает леди. Он садится у изножья кровати. На измученном теле Тисс ничего, кроме нового ошейничка, нет, и Фоэльх взглядом беззастенчиво снова ласкает ее полную грудь, талию, бедра в следах его пальцев… Тисс изящно протягивает левую ручку. Он подыгрывает: целует тыльную сторону и надевает кольцо на безымянный палец. С таким же церемониально-торжественным видом он, должно быть, делал предложение своим женам и матери Тая… («И зачем я подумала об этом?!») Только те были настоящими девственницами. Не актрисами. И не чужестранками. Тисс печально улыбается: скоро рассвет. Сценарий подходит к концу. Опустится занавес, зрители разойдутся, декорации уберут. — Вы хотите спать? — Нет, — мгновенно отвечает она, сдерживая зевок. — Совсем не хочу. — Чем желаете заняться остаток ночи? — Фоэльх продолжает гладить ее ладонь. — Может, изволите… — Поговорить, — она переплетает его пальцы со своими: так император не разгневается, что она посмела его перебить. — Хочу просто поговорить с вами. Фоэльх приносит им вина и фруктов. Откидывается на простыни, приподнимается на локте. Лениво перебирает крупные виноградины в чаше. Сверкают самоцветы в его перстнях и императорский обруч, но он такой обычный сейчас. Не «Фоэльх эя Эйни Лоно Вэд Ваин Фиркаин», олицетворение власти и вечности, а просто эльф, которому Тисс четыре раза самозабвенно отдалась. Эльф с выдающимся даром ублажать женщину и завораживающими волосами. Вдруг безумно нестерпимо захотелось их коснуться. Тисс осторожно протягивает руку, пропускает черную атласную прядь сквозь пальцы. Фоэльх на это бесцеремонное действие отвечает улыбкой: — Вы знаете обо мне больше, чем я о вас. Расскажите о себе, леди. И Тисс рассказывает, играясь с его волосами. Про свое детство при дворе короля; как была одержима леденцами с кислинкой и воровала их у других детей, к которым приходили родители (к ней никто не приходил); как они читали эсшайские сказки и она лучше всех заучивала наизусть стихи на высокоэльфийском; как ее хвалили за талант и упорство, пусть даже она творила всякие глупости (однажды выкинула с башни все вещи соседки по комнате, а у другой девчонки искупала зубную щетку в ночном горшке); как училась, мечтая стать боевым магом. — Вы бывали на фронте? Кого-нибудь уже убивали? — он иронично усмехается, — эя Нанталь не в счет, его убил снятый браслет. Не вы. — Нет, Ваше Императорское Величество. — улыбается Тисс, стараясь не вспоминать, как он отдал приказ казнить ее за «убийство» эя Нанталя. — Я рад это слышать. — Фоэльх наклоняется, чтобы поцеловать ее… И вкладывает в рот сладкую виноградинку. Тисс охает от неожиданности, тянется, чтобы вернуть ягоду ему в губы, и Фоэльх томно и долго целует ее. Ягодка оказывается раскушенной и поровну разделенной. Тисс заливисто смеется — как довольный игрой ребенок. Император укладывает ее голову себе на плечо. — Я бы не хотел, чтобы вы кого-нибудь убили. Вы не созданы для убийств, — он касается ее лба горячими губами. От него пахнет виноградом, вином и самой Тисс — всей этой ночью. Она улыбается ему, прикрывает веки «только на полминуточки», и накопившаяся усталость мгновенно накрывает ее, побеждая отчаянное желание оттянуть финал пьесы. Она засыпает с мыслью, что однажды убьет его. Да, непременно убьет. Только спрячет в локонах ингредиенты для самого сильного заклятья, на которое только способна. Ей снится, что родители навещают ее в королевском приюте. Тисс взвизгивает, едва завидев их, хлопает в ладошки — они всегда приносят леденцы с кислинкой, ее любимые! Раскинув руки она несется к ним навстречу через весь двор, слезы катятся из глаз, она кричит... Кричит от ужаса: у этих людей лица принца Тая и принцессы Фэнуэль. «ВЫ НЕ МОИ РОДИТЕЛИ!» — вопит малышка… Но откуда ей знать, как выглядели ее настоящие мама и папа? Лжеродители тоже мертвы. У «жениха» и «невесты» полуразложившиеся лица с содранной лоскутами кожей, оголены кости черепа, глазницы выедены гноем и червями, вывалились черные языки. «Тай! — горло раздирает истошный крик, — Тай, почему ты тоже мертвый?!» — она бросается в объятия лжеотца — «Прости меня, прости, прости… Я все исправлю!» Трупы взрываются, рассыпаются тысячами кровяных брызг и рубинов. Тисс падает спиной на камни и багряные простыни, тонет в галлонах крови и литрах вина. Она снова взрослая. И снова сирота. И между ее широко разведенных ножек снова лицо императора Фоэльха. — Вы… что вы делаете? — сонно лепечет она. — Я вас разбудил, леди? — он оставляет влажный поцелуй на внутренней стороне ее бедра. — Не хотел. Вы неприлично красивы, даже когда спите. Изящная, покорная принцесса в дреме… — Фоэльх криво усмехается, — я не удержался. Но могу прекратить, если вы желаете. Буду просто любоваться вами спящей. Не дожидаясь ответа, он снова целует ее лоно — Тисс стонет, выгибается под его языком, тянется к волосам… «Ах, нет, опять?» — кричит разум, но губы улыбаются императору и мурлычут: продолжайте, пожалуйста, продолжайте, можете делать со мной все, что хотите, во сне или наяву, сейчас или потом… Где-то между дремой и этой райской, порочной явью Тисс настигает оргазм — на этот раз точно последний. Тонут струны и стоны, гаснут софиты и рампы, Тисс проваливается в закулисье своего сознания. Ей больше ничего не снится: только пустота и тишина.

Занавес.

Отцы, не огорчайте детей своих, — пишет из пламенеющего любовью сердца своего апостол. Не ради моего клиента привожу теперь эти святые слова, я для всех отцов вспоминаю их. Кто мне дал эту власть, чтоб учить отцов? Никто.

Не ее покои. Не ее постель. Тисс не понимает, где она, как здесь оказалась и почему все ее тело ломит томной тягучей болью. Раздается стук в дверь. — Входи, — холодный голос императора воскрешает все воспоминания, мельчайшие подробности, запахи, вздохи, крупинки эмоций — от страха до экстаза. Сейчас к ним прибавится еще одна: животный ужас. — Ты желал меня видеть… Тисс широко открывает глаза. — …Отец. — Доброе утро, сын. Это сюрреалистический сон. Император непринужденно спрашивает, завтракал ли Тай, тот ему что-то отвечает — так буднично, обычно, словно ничего не происходит. Точно сон. Тисс под одеялом больно щипает себя за мягкость на внутренней стороне бедра, где вот только что ее целовали губы Фоэльха. Сейчас, сейчас она проснется. Войдет принцесса Фэнуэль или тот труп с набитой в брюхо соломой, или постель разольется океаном густой крови и она проснется. — Я позвал тебя, чтобы ты увидел мою гостью. Тисс прошибает ледяной пот. Она просыпается в кошмар. Спадает пелена неги, рассыпается вдребезги сладкая сказочка про двух счастливых эльфов: глупая, глупая и лживая, как и сама Тисс. Хотела сказочку, сиротка? Надо было идти в другой театр. А теперь — добро пожаловать в свой персональный ад, Тисс эя Вэдтри. Устраивайтесь поудобнее, не забудьте натянуть одеяло до ключиц, чтобы принц не увидел ваши «очень красивые соски». — Леди эя Вэдтри, — тихо произносит Тай. Сейчас надо поднять ресницы и взглянуть ему в глаза. Просто взгляд в глаза — такое обычное действие, в чем проблема, леди, почему веки тяжелее свинца? — Ваше Высочество… Семь смертных грехов Тисс эя Вэдтри: Глупость, Глупость, Глупость, Глупость, Глупость, Глупость, Похоть. — Это урок, Тай, — злорадно произносит император тем же языком, что объяснил ее телу, как пройти в Рай. Семь кругов Рая Тисс эя Вэдтри: три на постели; два в кресле; один на столе; и последний — где-то во сне. «Пусть он не смотрит на меня. Я не вынесу его взгляда. Все, что угодно — любые пытки и боль, темница, еще тысяча ночей с его отцом, даже смерть — все, лишь бы он не смотрел на меня!» Она поднимает взгляд на принца, и его глубокие глаза — тоскливые и холодные — глядят прямо в нее. Надо бы опустить веки, спрятать след позора и похоти, но Тисс продолжает смотреть. Потому что этот взгляд — цена за круги ее Рая. И она должна быть уплачена. Проходит вечность. Тай сам отводит глаза от лгуньи, шлюхи и грешницы. Отвечает своему «учителю», едва вскинув бровь: — Я не сомневаюсь в твоей мудрости. Уверен, мне действительно это было нужно. Ты — император, и тебе лучше знать, как и чему учить наследника. Фоэльх бросает в вазу винограднику — из той же грозди, что и та, которую он вложил в губы Тисс своими несколько часов назад. — Видишь, — говорит он, — женщины оказываются в постели тех, кто напорист, не медлит, лишен сомнений. Пока ты — будущий правитель империи — проявляешь излишнюю деликатность, я просто беру. — Император сардонически ухмыляется. — Потому что могу. Тисс эя Вэдтри снова пытается сложить слово «ВЕЧНОСТЬ»: «выродок», «изверг», «чудовище», «тиран», «ублюдок», «садист». Не хватает только мягкого знака. А Боги ведь посылали ей знаки — мягкие знаки, яркие знаки, красные знаки… — Решительность — качество, необходимое императору. Надо собрать уже это проклятое слово, найти последнюю букву, но на уме только: «страсть», «боль», «постель», «ложь» — всё не то, «любовь» — нет-нет, это совсем лишнее, ненужное, страшное слово… О, вот оно: «ТВАРЬ»! — …Забирай свою фаворитку. Магические иглы искрятся на кончиках пальцев. В груди взрывается огненный импульс гнева: «Я убью его — убью прямо сейчас, магией или своими руками, перегрызу ему глотку зубами, задушу, прирежу…» Она сжимает кулаки, ногти впиваются в кожу до кровавых полулуний, Тисс крепко зажмуривается: «Если взгляну на императора — убью его, если на принца — умру сама. Я покину эти покои либо убийцей, либо трупом». — Леди эя Вэдтри, оденьтесь, — тихо говорит Тай, отворачиваясь. — Прошу вас. — Ты должен учиться пользоваться властью. Я говорю не о силе. Ты знаешь, я никогда не принуждаю к близости. Тисс еле сдерживает стон, пока дрожащими пальцами ищет на полу свое белье. — Истинная власть, — продолжает император, — это когда вокруг все сами хотят исполнять твои волеизъявления. «Меня сейчас стошнит». Потому что Фоэльх эя Эйни абсолютно прав. Разве она не сама исполняла все его волеизъявления? Исполняла из раза в раз, с усердием, блаженством и удовольствием, и потом просила еще? Разве не ее язык говорил «пожалуйста», разве не ее губы искали его, а тело — трепетало, отзываясь ему? Исключительно добровольно, не так ли? — Чтобы женщина оказалась в твоей постели, ты выслал меня из дворца, — безразлично парирует принц. — Будь я здесь, ничего бы не вышло. «Но тебя здесь не было. Тебя. Здесь. Не было. И я была одна, совершенно одна — НИКТО меня не смог бы спасти отсюда, кроме тебя… А тебя просто не было». — Ты за шуткой пытаешься скрыть досаду? — в голосе Фоэльха звенит лед и металл. — Привычка слабых, неспособных признавать свои ошибки. — Раз уж мы об ошибках. Слух о том, что леди эя Вэдтри — моя фаворитка, изначально был направлен на ее безопасность… — Я знаю, — небрежно перебивает Фоэльх. — Можешь не утруждать себя лишними объяснениями. О том, что сегодня случилось, никому известно не станет. Теперь ступайте. Оба. Она чувствует на себе взгляд Фоэльха. Кожа плавится, покрывается невидимыми волдырями, и Тисс понимает: теперь до конца своих дней, даже через десятки лет и на другом конце континента, она будет чувствовать этот взгляд. Этот стыд. Она будет помнить — все, что он с ней делал и все, что сказал. Она будет лежать перед сном и случайными вспышками воспроизводить эту ночь, она будет слышать его голос и свои крики в шуме дождя, она будет видеть его лицо по утрам до того, как откроет глаза. Это не выжечь, не выкалить, не иссечь — он останется в ней навсегда. Покои императора она покидает убийцей и трупом. Тай пропускает ее вперед. Они минуют коридоры дворцовой анфилады в полной тишине, только цокают каблучки по мрамору и бешеное сердце колотится — сейчас пробьет ребра и вырвется из груди. Принц останавливается. Тисс медленно оборачивается. Они смотрят друг на друга — два актера в пьесе, в которой закончился текст: надо дальше читать по ролям, но страницы сгорели. Он, наконец, произносит: — Зачем? И Тисс совершенно не знает, что ему отвечать. — Ваше Императорское… — Простите, нет, — он качает головой, отрицая что-то самому себе. — Не продолжайте. Я… неприятно удивлен. Мы больше никогда не будем возвращаться к этому эпизоду. Нет. Просто «нет». Тисс прикусывает язык до крови — на вкус она как убитая гордость. Бредет за ним следом. У принца черные, глянцевито атласные волосы, такие завораживающие, как… — А вы похожи, — шипит она ему в спину. Кровь стучит в висках хаотической каденцией. — Ничуть, — бросает принц через плечо. — Разговор закончен, леди. Можете не утруждать себя излишними объяснениями. Тай хоть сам понимает, что только что дословно процитировал императора? Они правда похожи, безумно, неописуемо, со спины не отличить, кажется — сейчас он оглянется — и на нее снова посмотрит Фоэльх. Тело прошибает зыбкая дрожь. — Здесь налево. Ни на какое «лево» Тисс не пойдет. «Я все сделала правильно, а сейчас сделаю еще правильнее». Она останавливается на перекрестке. Громко, с гордым вызовом произносит: — Избалованный, избранный мальчик, привыкший играть только с дорогими игрушечками. Твой отец обесценил меня? — Что… — принц оборачивается с мелово-белым лицом, и Тисс убеждается: она все делает правильно. — Леди эя Вэдтри, вы никогда не были для меня ни «дорогой игрушечкой», ни игрушечкой вовсе. Не говоря уже о том, что император не может «обесценить»… — он осекается, запрещая себе договаривать. — Леди, это всё. Мы закончили. Без сомнений, вы сделаете из этого выводы. — А вы? Не хотите сделать выводы? Вы ведь так и не поняли урок своего императора, — кривится Тисс, пытаясь вложить все свое презрение. — Власть всегда побеждает. Меня взял не он. Четыре раза — сначала два на ложе… — Прекратите. — Тай болезненно морщится, и между бровей образуется складка, точь-в-точь как у Фоэльха — такая будет у принца через сотню лет. — …потом на кресле… — Довольно. — …и затем на столе — меня взял не он. Это была Власть. А если вы думаете, что… — Благодарю за столь «ценные» подробности вашей личной жизни, леди. — В его тоне звенит нота между ядом и тоской. — Полагаю, сейчас я должен своим отцом восхититься — или что вы всем этим хотите мне поведать? Он не принуждал вас силой, и мы это оба знаем. Отпустите мою руку, Тисс эя Вэдтри. Отпустите сейчас же. Тисс крепче цепляется в его запястье. — Вы все еще ничего не понимаете, Ваше Императорское Высочество. Не «сила», а «власть»! Власть — это не кулаки, кандалы, синяки, о Боги, мне правда нужно объяснять это вам — наследному принцу? Воистину, его «урок» был напрасен! — Пусть так. Значит усвою, когда придет время. — Тай устало прикрывает глаза. — Отпустите, не мучайте ни себя, ни меня. Прошу. Леди… — Я помогу вам усвоить урок уже сейчас, — шипит Тисс. — Если поймешь, что она безнадежна, не опасайся гнева моего сына — просто скинь ее со скалы. Мы принудим короля к продолжению переговоров иначе — так сказал ваш отец лорду со Генэшу? Да, я все слышала! И то, как вы ему поведали, что я «изумительна»! — Я не имел умысла вас… — принц берет ее за руку, хотя только что приказывал навсегда отпустить. — Я вам верю. Верю, что не имели… Ах, не о том сейчас! Мне неведомы помыслы императора, планы (ваши с ним планы!) и «иные способы» принудить короля к миру, но из его слов следует, что… я… моя… — она захлебывается страшными словами, как захлебывалась этой ночью похотью. — Мой дракон. Мой мир. Моя жизнь… Если вы думаете, что решение отдаться вашему отцу было добровольным, то поздравляю, Ваше Императорское Высочество — вы такой же, как он. — Нет, — тихо произносит Тай. — Я никогда не буду таким, как он. Тисс поднимает слепые от слез глаза: — Никогда? — Никогда. — Он переплетает их пальцы, сжимает ее ладонь крепче. — Вам нужны доказательства, что я не… — (слово «хуже» остается непроизнесенным) — …что я другой? Леди, я сделал ВСЕ, чтобы предотвратить то, что случилось этой ночью. Я увез вас в Ардзанг. Я договорился с охраной. Я не спускал с вас глаз, обезопасил от него всеми возможными способами, шел наперекор его воле, нарушил с десяток приказов, я сделал всё… — Да, Тай, ты сделал всё… Не так она представляла момент, когда первый раз назовет его по имени. Тисс поняла, что уже какое-то время плачет. — …но твоего всего оказалось недостаточно. И в этот момент заканчивается допустимый предел бед, который может вынести сломанный разум и истерзанное тело. Прорывает плотину боли, и все, через что прошла Тисс эя Вэдтри за последние двенадцать часов, выливается на принца лавиной дикого гнева. Она молотит кулачками по его груди, голос срывается в крик: она высказывает ему все — что его не было во дворце, он не забрал ее из покоев, не спас, не сумел, не смог. Что если бы он сразу сказал императору правду, не подыгрывал ему, не потворствовал извращенной конкуренции, то и спасать свою лжефаворитку бы не пришлось. Тай ловит ее запястья. Оттаскивает в стрельчатую арку, чтобы случайные слуги их не услышали. Он пытается прижимать ее к своей груди, гладить по голове, успокаивать, убаюкивать… Но пока буря не вырвется из нее, пока не вытечет прорва слез, не побледнеет след унижения — Тисс бьется в его объятиях. Колотит, свирепствует, шипит. Наконец, постепенно затухает в ней обида и боль, и она затихает. Принц большими пальцами вытирает с ее щек остатки слезинок. С глубокой горечью говорит: — Мне жаль. — А мне нет. Себя — не жаль. Мне жаль нас. Глаза Тая эя Эйни — озера гордости и тоски. Час назад Тисс думала, что умрет, если посмотрит в них еще раз. Сейчас ей невыносима даже мысль о том, чтобы потерять его взгляд навсегда. — Если будет так — значит ваш отец победил. «Этому не бывать. Никогда». Тисс находит за волосами застежку колье. Другой рукой кладет ладонь принца себе на грудь. «Сейчас я все исправлю, Тай». — Нет. — Нет. — Она широко улыбается. — Нет, он не победит. Щелкает застежка. Падает рубиновый ошейник. Тисс ведет ладонь принца к своей освобожденной шее. В его взгляде медленно гаснет горечь и зажигается — как и всегда, когда он смотрит на нее — нечто темное и дикое, жадное и прекрасное. То, что она давно должна была пробудить в нем, а принц — в ней. Все это должно было случиться раньше, тысячи гордых «нет» назад. Тай эя Эйни сказал бы, наверное, еще одно «нет» — но Тисс уже целует его губы. Он сдается быстро и отзывчиво, если не сказать — обескураживающе. Или это сдается сама Тисс — она вскоре не может понять, кто из них кому сдался, кто кого целует, кто это всё первый начал… Руки гуляют по его телу, забираются под ворот; его пальцы мягко сжимают ее обнаженную, лебединую… Нет, как там было: «длинную, тоненькую, чувственную» шею. У него очень мягкие губы. И очень ласковый язык. Он целуется так же хорошо, как отец. Удивительно — как эльф, наделенный непомерной властью, может целовать ее так — не требуя, не обладая ею, а пробуя и спрашивая? Или в том и заключается подлинная власть — чтобы постепенно, с каждым ласково-настойчивым движением языка постепенно убеждать ее, что она сама хочет, чтобы ею владели? Что она желает быть распробованной, покоренной и покорной, а эльф может уже ничего у нее даже не спрашивать… Какой из двух эльфов, леди? Она распахивает глаза — это лицо Тая. — Нет. — Говорит он, отрываясь от ее губ. Они оба тяжело дышат. — Да. — Тисс эя Вэдтри безмерно амбициозна — она всегда добивается своего. Любой ценой. Она просто такой родилась. — Да, Тай. Потому что я хочу. И хочешь ты. Принц улыбается — он узнал свои же слова. — Нет. — Упрямо повторяет он. — Не здесь. Я чувствую его. Ты пахнешь им, пропитана им, помечена им. — Я… — Молчи, — он ладонью ловит ее оправдательный вздох. — Пойдем. Он идет очень быстро, почти бежит, Тисс еле поспевает вслед. Со стороны это, наверное, выглядит так, будто принц, застигнутый врасплох внезапной вспышкой вожделения, обезумел от приступа страсти и тащит за запястье свою фаворитку, чтобы поскорее обожраться и напиться вусмерть ее телом где-нибудь под пологом в проветренной спальне. Почему «наверное» и почему «как», леди? Тисс задыхается. Сердце снова вытворяет какое-то непотребство. Они уже почти в крыле принца, здесь только ему верные люди, императору вряд ли кто-то донесет… Нет, пусть лучше донесут, пусть через час всем станет известно, что Тай эя Эйни пробежал через половину дворца за ручку со своей эсшайской любимицей. Свободной левой рукой Тисс незаметно стягивает с пальца рубиновое кольцо, расторгая свою шутливую помолвочку с императором (никогда не существовавшую нигде, кроме ее головы). Всучает кольцо и колье в шершавые ладошки случайной служанки-дварфийки: «отнести ко мне в покои». Лица у дварфов, конечно, презабавные… Нет, Тисс никогда не привыкнет ни к ним, ни к людям. Как только они оказываются в крыле принца, где все слуги — теперь точно — лояльны исключительно ему, Тай впечатывает ее в ближайшую стену. Тисс смеется ему в губы, запускает пальцы в темные пряди, ее волосы падают ему на лицо, и всё щекотно, мило, мечтательно. Они продолжают путь вот так — делая перерывы между взглядами свидетелей-стражников, прячась у колонн и в расписных арочках, как какие-нибудь вчерашние дети, дорвавшиеся наконец до первой и единственной (как всегда кажется по юности) любви. Жадные дети. — Мы пришли. Это купальня. Ну конечно. Чтобы смыть с нее эту ночь. Смыть вину, стыд, позор и чужую похоть. И запах — Тисс где-то читала, что дети и родители могут, сами того не ведая, испытывать полное равнодушие или даже отвращение к алхимическим реагентам тел друг друга, убивающее любое вожделение в зачатке. Но откуда ей это знать? У нее ведь нет своих родителей. Тай ставит ее перед собой. Он такой забавный сейчас — растрепанный, с холодным румянцем на заостренных скулах, прекрасно бледный в полумраке. В купальне все, включая их двоих, подсвечено алеющей дымкой, лучащейся из огромных витражей, и залито густым водяным паром. Он рассматривает ее с трепетной джентльменской учтивостью, поправляет прядки у лица, будто боится лишний раз коснуться. — Вы точно этого хотите, леди? — взгляд в глаза. — Отказ не повлечет за собой никаких последствий, даю слово. Вы вольны уйти отсюда прямо сейчас или позже — в любой момент. «Боги, насколько же они отвратительно похожи…» — Да. — Тисс целует его. Кивает. Снова целует. — Да. Я точно, совершенно точно этого хочу, Ваше Императорское… — Тай. На «Ты». Всегда. — Тай… — она прикрывает глаза, пробуя его имя на вкус. Шажок языка по небу и тихий выдох, — Тай. — Мне нравится, — он целует ее за ушком, начинает расшнуровывать корсет, — как мое имя звучит на твоих губах. Он раздевает ее сам, приказывает ничего не делать. Тисс молча наблюдает, как его пальцы уничтожают эти тесемочки, ленточки, веревочки. Принц садится перед ней на колени. Снимает с нее туфли. Понимает взгляд вверх («Теперь он все время так будет на меня смотреть, каждый день я буду видеть эти глаза») и, держа за руки, опускает ее на пол рядом с собой. — И я хочу, чтобы ты знала. Мой отец не смог бы тебя «обесценить», «осквернить» или любой подобный эвфемизм. Но не потому, что он — император и любое его внимание по умолчанию является благом… А потому что осквернить тебя невозможно. И твоя ценность не зависит от того, кто к тебе прикасался, как, и когда. Ты ценна и прекрасна сама по себе — от рождения. И эта ценность неотъемлема, абсолютна и не нуждается в дополнительных подкреплениях и уточнениях. Она не может быть уничтожена или отнята. Никем. Даже императором. Никем. Никогда. Для меня это очень важно. Чтобы ты не чувствовала себя оскверненной, обесцененной, сломанной, грязной… Если до сих пор чувствуешь — представь, что этот источник магический и ты сейчас совершишь один из своих чародейских ритуалов. Как только ты войдешь в воду, она мгновенно уничтожит все плохое и скверное. Все лишнее и прошлое. Так и будет, я обещаю тебе. Тисс? Она молча смотрит на него не моргая, боясь спугнуть случайным звуком или движением то, что он только что сказал. Прислоняется к его лбу своим: — Мне нравится, как мое имя звучит на твоих губах. И да. Все будет так. Тай берет ее на руки и относит в каменный бассейн. Вода живая, горячая, кристальная и — он не соврал — волшебная. Тисс душой и кожей чувствует, как течет магия в волнах и как последняя капля старого страха, вина и вины умирает в ее теле, когда принц медленно опускает ее в воду. «Спасибо». Тисс обвивает его руками и ногами, словно путами. Покрывает лицо и шею скорыми пылкими поцелуями — но и часов подобных касаний не хватит, чтобы выразить ему свою свою благодарность. Чтобы хотя бы примерно объяснить Таю, что она чувствует, придется целовать его тысячи эр и еще один день — вечность. Вечность… — Почему ты плачешь? — Потому что я счастлива. То есть… Что? Ах, нет, я не плачу! Нет-нет, — она улыбается, качая головой. — Просто вода на лице, здесь так много воды… Эти источники — самое эльфийское, что только может быть, да? — Именно поэтому я тебя сюда и привел. — он крепче прижимает ее к себе. — Давно хотел показать тебе это место. Тебе ведь нравится все древнеэльфийское, оглядись, как здесь красиво… — Ты — красивый, — смеется она. — Тай, ты такой красивый, что я не смогу тут ничего разглядеть, потому что для этого придется перестать смотреть на тебя, понимаешь? Над водой клубится душистая дымка. Тай кружит ее, и их мокрые прядки переплетаются, вьются змейками. Тела окутаны туманом — словно они сейчас в реке посреди дикого эльфийского леса, а не во дворце. «Да, так и есть. Мы в лесу. А того жуткого дворца никогда не существовало, мне все это просто приснилось». Тай увлекает их к бортику, держа ее на руках. Усаживает — бережно, как принцессу, на влажные, словно горным водопадом орошенные камни. Тисс кладет ступню ему на плечо. — Опиши меня. — Ты похожа на лесную нимфу или наяду, — он наклоняет голову набок, прислоняется щекой к ее щиколотке. Хрустальные капли блестят на его груди и ключицах. С мокрыми волосами принц еще красивее. — Я будто заблудился в чаще, вышел к озеру и подглядываю за купанием лесного божества. — Ах, Тай… — имя на языке с каждым разом дается все легче, звучит все слаще. — Опиши меня детально. Тисс отклоняется назад, чтобы он мог хорошо ее рассмотреть — высокую грудь, арки ребер, соски. У нее ведь очень красивые соски… Она протягивает ему вторую ступню, чуть разводит ноги. Прикрывает влажные от счастья глаза. Низкий ласковый голос принца поет оды ее телу — и в каждой ноте, в каждом слове, в каждой букве Тисс эя Вэдтри слышит отголосок Вечности. — Тай? — она резко открывает веки, чтобы увидеть его лицо. Спрыгивает с камней, поворачивается к нему спиной. — Возьми меня. Прямо сейчас. — Как ты хочешь, чтобы я взял тебя? — он прижимает ее спиной к себе, сминает в ладонях разгоряченную грудь. Тисс наклоняется, локотками опирается о бортик. Прикусывает губу: — Вот так. И… Говори. Продолжай описывать мое тело — все что видишь. Какие его части наиболее красивые… можешь составить список самых лучших моих черт. Она выгибается под нажимом его ладони. Принц ничего от нее не требует, только дарит. Теплая томная пульсация разливается внизу живота, когда его голос рассказывает — какие изящные ямочки у нее на пояснице, очень редкие, изумительные ямочки… Она наконец чувствует его внутри себя — чувствует чистейшее, абсолютное Искупление. Тисс эя Вэдтри всё исправила.

***

Не для здешних только отцов говорю, а ко всем отцам восклицаю: Отцы, не огорчайте детей своих! Да исполним прежде сами завет Христов и тогда только разрешим себе спрашивать и с детей наших. Иначе мы не отцы, а враги детям нашим, а они не дети наши, а враги нам, и мы сами себе сделали их врагами!

Она просыпается раньше — лунный серп еще рассекает небо. Принц крепко спит рядом, положив ладонь ей на бедро. В холодном серебристом свете его кожа белая-белая, почти прозрачная, а волосы и ресницы — черные-черные, как зимняя ночь. — Какой же ты невозможно красивый. — Тисс целует его в висок. — Теперь буду повторять это постоянно, как и твое имя. Спи. Я быстро. Надо кое-что сделать. Она облачается в платье с вышитыми на груди золотыми цветами, нагими плечами, изумрудными рукавами — все еще самое роскошное, что у нее когда-либо было. Застегивает рубиновый чокер. Возвращает на палец кольцо. Беглый взгляд на принца — спит крепко. Немного подумав, Тисс надевает подаренные им серьги из кленовых листьев и прикрывает ушки локонами. Вот теперь точно всё правильно. Образ завершен. Она не ищет, не угадывает и не размышляет — Тисс знает, куда идти. Ее ведет не иначе как божественный промысел. Предначертание. Кисмет. Судьба. Охрана пропускает ее в галерею без лишних вопросов. Судьба не ошибается — он действительно здесь. Император стоит к ней спиной, созерцая портрет некой рыжеволосой эльфийки. Если бы обруч не венчал его голову, то могло показаться — сейчас обернется Тай. — Леди. — Не Тай. Его искаженная бессердечная версия. На остром лице Фоэльха проявляется приятное изумление, оно разглаживается, и на мгновение — только на жалкое мгновение — он кажется почти человечным. Он скользит довольным взглядом по Тисс — от белого подола его дара до рубиновой шеи, помеченной его властью. — Да, — заключает он. — Вашу фигуру можно облачать только в подобные платья. Не хуже — иначе это пустая трата ткани и преступление против эстетики. Я даже пожалую что-нибудь портным, что его смастерили. Искусство должно было вознаграждено, если я получаю особое удовольствие от его созерцания, — Фоэльх медленно поднимает взгляд к глазам Тисс. — Я рад видеть вас в этом платье. И просто рад вас видеть, леди эя Вэдтри. Тисс не здоровается, не кланяется. Не удостаивает его даже кивком головы. Не выказывает ни малейшего уважения. «Я видела ад. Я прошла через него одна. Я была уничтожена. Худшее уже случилось — чего мне бояться? Что теперь может мне навредить?» Фоэльх не проявляет недовольство, просто игнорирует ее строптивость. — Вам не спится, леди? Мне, как видите, тоже. Созерцание успокаивает меня, — император небрежным жестом обводит рукой галерею. — Я думаю, что именно так мы — разумные существа — и научились создавать: из-за острой, непреодолимой потребности в чем-то выразить все, что съедает нас изнутри, когда мы остаемся наедине с собой. Однажды какому-то эльфу не спалось ночью. И он изобрел искусство. Тисс все молчит. Идет вдоль стены, сверля его взглядом. — Леди не в настроении, — усмехается Фоэльх. — Не хотите развлечь императора беседой? Несколько дней назад вы были куда более словоохотливы. И сговорчивы. «Какой же ты выродок. Изверг, чудовище, тиран, ублюдок, садист». Ложь. — Зачем вы пришли ко мне сейчас, просто посмотреть? Понимаю. Тоже люблю это дело — любоваться… Боль. Тисс останавливается напротив императора. Глядя в его отвратительные, уже все равно какого цвета глаза, шипит: — Он ваш сын. — Да. И? Тисс не успевает сжать кулаки, оторопеть, или разгневаться. Фоэльх склоняет голову в ее сторону, едва ведет бровью: — Вы в такой час встали с постели и явились ко мне для того чтобы доложить, что Тай эя Эйни — мой сын? Благодарю за сведения, леди. Порой сложно в это поверить, но — да. Он мой сын. Проблема в том, что он… — Я понимаю, что я для вас всего лишь эсшайская кукла, — взрывается Тисс. — Строптивая, гордая кукла, которую можно нарядить в цветастое платьице и весело поиграть. Просто пешечка на политической доске, на которой по воле случая оказался ваш браслет одного из ваших драконов. Я все это осознаю и не ропщу против своей роли. Я ее приняла. Но Его Императорское Высочество… Этого я понять не могу. Он ведь ваш сын… Он. Ваш. Сын! — …мой единственный сын, — спокойно заканчивает фразу император. — Увы, других у меня больше нет. Так, значит, вы пришли, чтобы обсудить мои воспитательные методы? Фоэльх медленно надвигается на нее. Лицо его остается совершенно непроницаемым — невозможно понять, зол он, или равнодушен, или благосклонен — у него нет эмоций вообще. И именно от этого становится не по себе. Холодок бежит по голой спине. — Я не имею привычки пояснять мотивы своих поступков и избавлен от необходимости это делать. — Фоэльх уже совсем близко. Глаза — тлеющие угли (как у Тая). — Но для вас, леди, по ряду причин я сделаю великое исключение. Видите ли, это слишком большая роскошь для императора — иметь слабого, неспособного к управлению государством наследника. Я не могу себе такого позволить. Сделано было то, что должно. Тай вынес свой урок и мои методы оспаривать не стал. Вы его слышали. — Он сам никогда не скажет… — И поэтому вы здесь! — Фоэльх наигранно улыбается, широко разведя руки. — Чтобы высказать все вместо него. И это — еще одно подтверждение его слабости! Я прав, леди? «Пешечка» и «кукла» (цитирую ваши слова) смелости и внутренней силы имеет больше, чем наследный принц. Чудесно, просто волшебно. Вы даже подготовились, — он указывает на золотое плетение на ее полуобнаженной груди — приоделись, чтобы приглушить мой гнев. Признаться честно, я в восхищении. И речь не о платье, леди. Тисс молчит, затаив дыхание, совершенно обескураженная. «Почему ты не гневаешься на меня, почему так… Ах, я поняла. Никто не донес. Ты еще не знаешь, что я победила. Что мы с Таем победили». — И сейчас я сделаю еще одно великое исключение, — продолжает император очень тихо. — Приношу свои искренние извинения, леди эя Вэдтри, что вы стали невольной участницей той неприятной сцены. Тисс перестает что-либо понимать вообще. Перестает различать цвет его глаз. Перестает слышать стук своего сердца — оно замирает, и вместе с ним останавливается все остальное: время, свет, звук. — Будьте уверены: цели нанести оскорбление вам я не имел. Это было не о вас — о Тае. Я продолжу его воспитание, но вы не будете впредь в это вмешаны, даю слово императора. Вы принимаете мои извинения? Леди? Ответьте. — Я… да… Принимаю, Ваше Императорское Величество. — Тисс быстро возвращает себе хладнокровие. Вскидывает подбородок. — Но позвольте узнать, чем же я удостоилась такой чести и исключения? Фоэльх эя Эйни со странной, отрешенной серьезностью всматривается ей в глаза. Улыбается, первый раз за сегодня искренне: — Потому что вы выросли и стали великой. Вы войдете в историю как человек, закончивший войну. Это записанный в летописях будущего факт, который просто еще не свершился. С той же странной улыбкой он вскидывает руку, касается ее щеки… И Тисс инстинктивно подается навстречу, чтобы быстрее, сильнее, ярче почувствовать тепло его кожи. «Что я делаю? — ужасается она. Себе и тому, насколько его прикосновение приятно, долгожданно и ласково. — Кто это? Это не я, а осколок драконьей души, вырванной из другого мира и помещенной в мое тело. Я не могу делать того, что делаю, чувствовать того, что чувствую…» — Потому что я не считаю вас «куклой» и «пешечкой», — продолжает император, — Вы достойны вашего дракона. Я рад, что браслет был надет именно на вас. И я рад, что вы нашли общий язык с Нариальмом. — От звука этого имени сердце опять замирает. — Вас ждет великое будущее, леди эя Вэдтри. Я не сомневаюсь в том, что вы добьетесь всего, чего пожелаете. Дочкам на ночь он рассказывал такие же сладкие сказки, когда те были маленькие? — Я слишком взрослая для подобных речей, Ваше Императорское Величество. — «Взрослость» относительна. А вечность — безотносительна и безусловна. Фоэльх большим пальцем гладит ее по мрамористой щеке. Тисс (осколок ее драконьей души!) спешно накрывает его ладонь своей. Прижимает к лицу. По телу разливается какое-то неземное успокоение, обволакивающее тепло — как когда она засыпала у него на плече, улыбаясь ему в полудреме. — Вы помните своего отца, леди? — Нет… — она прикрывает глаза. — Совсем нет. Король заменил мне отца. И мать. И всех остальных. Я не помню ничего. Никого… — Простите, если этот вопрос бестактен. Я вспомнил сейчас, как вы рассказывали о… — Вы снова сделали для меня «великое исключение». Прощаю. Тисс — или осколок чужой души (уже все равно кто) ластится к его ладони. Веки прикрыты. Пунцовые щеки горят от прилившей крови. Перстни на его пальцах ледяные, холодят кожу, но не остужают — по всему телу растекается уже знакомый, обожаемый, разрушительный жар. Она чувствует подушечку его пальца на своих покусанных губах. Приоткрывает их, делает жадный вздох. — Я пришел этой ночью сюда из любви к искусству. И потому что кое-чем опечален. Раздосадован. — Чем же? — Тисс поднимет ресницы. Фоэльх смотрит прямо в нее. Обнимает ее лицо второй рукой, приподнимает навстречу своему. Он впитывает каждую ее черточку, любуется ею, как одной из этих картин, что висят здесь в тяжелых позолоченных рамах. — Тем, что невозможно увековечить ваше лицо. Жаль. — Отчего же невозможно? Написать полотно, сваять скульптуру… — Нет, — он с горечью качает головой. — Создание полотна или скульптуры занимает часы, месяцы и годы. Время искажает восприятие. Память даже самого гениального мастера несовершенна, — император смотрит на ее губы. Поднимает взгляд — в глаза: — И как же мне жаль, что не существует магии или артефакта, способного за одну секунду, в идеальной точности запечатлеть ваше лицо в тот момент, когда вы только кончили, леди эя Вэдтри. Тисс мутит от него. От себя. И от вожделения. — Жаль. — Выдыхает она. — А если бы такая магия или артефакт существовали и запечатлеть меня на полотне в… этот момент получилось, вы... — Повесил бы в своих покоях. Напротив кровати, где вы возлежали со мной. Во всю стену. Сегодня утром я посмотрел на нее и вдруг осознал: то, что там висит, — бездарно и уродливо. Я приказал все снять и сжечь. Теперь стена пуста и таковой будет оставаться — потому что по сравнению тем, что я желаю созерцать, — всё будет бездарно и уродливо. Я пытался представить вас в тот момент, — Фоэльх прикрывает веки, будто переносясь в это утро, — но, как я уже сказал — память несовершенна. Она выхватывает только отдельные, смазанные черты, не образ — лишь его слепок. Нет абсолютной точности, детализации… Не то, — он приближает ее лицо, между их губами остаются микроны пустоты: — И тогда впервые за очень долгое время я почувствовал, что совершенно безвластен. Такой магии не существует, и я не могу ее создать. Увековечить вас так, как я задумал, — невозможно. Вот этим я раздосадован — невозможностью. Бессилием. Даже сейчас, глядя на вас, я понимаю, что не смогу воспроизвести ваше лицо в точности через какой-нибудь час… Император говорил все это с невыразимой тоской творца: живописца, поэта, скульптура, — когда тот осознает, что его идея никогда не будет осуществлена. Роковой момент всеобъемлющего опустошения. У него очень густые черные ресницы — как у Тая. Даже гуще. У него едва заметные черточки-морщинки на лбу — по одной на каждый век. Перед тем, как поцеловать Тисс, он заправляет ей за ухо прядку… И замечает кленовые серьги. Ловит взгляд: — Вы специально их надели, да? Тисс встает на носочки, чтобы их глаза были на одном уровне. — Да. — Злорадно улыбается она. — Специально, Ваше… Все происходит быстро, безумно, и неизбежно: Фоэльх хватает ее за шею. Сдирает серьги. Левую мочку — до мяса, до крови. Тисс не больно — Тисс смеется. Он валит ее на пол. Рвет платье. Она звонко издевается: вам же нравилось созерцать меня в нем, Ваше Императорское Величество, ах, зачем? — Я подарю вам точно такое же новое. Нет — лучше. Он рывком уничтожает золотистые нити, прикладывается к ее оголенной груди, обхватывает губами твердый сосок. Целует солнечное сплетение, ключицы, шею, лицо… Смешки Тисс срываются в стоны. «Выродок. Изверг, чудовище, тиран, ублюдок, садист». — Поцелуйте меня… Поцелуйте меня в губы, быстрее, что вы делаете? Страсть. Сгорают все альтернативные мягкие знаки. Сгорают остатки гордости и вины. Руки гуляют по его телу, ищут полы одеяний. Быстрее, быстрее, быстрее… Она колотит кулачками по его плечам — чтоб он слез с нее, исчез из ее жизни и сдох худшей смертью; чтобы он взял ее как можно сильнее, больнее и глубже. Прямо сейчас. Император остервенело шепчет какой-то свой пьяный бред про ее совершенное тело: тонкие ключицы, мягкий живот, идеальные розовые ареолы и все такое. Тисс ловит его губы, прикусывает до крови, но он продолжает нести эту чушь. Она толкает Фоэльха со всей силы — с него слетает императорский обруч и громко катится по полу. — Вы почему все не затыкаетесь, папаша? Возбуждает звук собственного голоса? Она с улыбочкой подставляет щеку — пусть он выбьет из нее всю эту дерзость, спесь и строптивость. На лице Фоэльха сменяется тысяча эмоций от гнева до презрения, но он даже не замахивается — дарит ей медленный томный поцелуй. Он целуется отвратительно идеально. Руки делают с ее телом омерзительно прекрасные вещи. Шея и грудь в слюне и крови с его огненных губ. Платье в обрывках. Пальцы мнут бедра, раздвигают их, лезут внутрь — проверить, насколько она мокрая и готова принять его. Тисс вскрикивает и выгибается, когда он наконец входит в нее. Обруч докатывается до ближайшей стены и падает с дребезжащим звоном. Она крепко обнимает Фоэльха ногами, умоляюще стонет: — Посмотрите мне в глаза… Пожалуйста, как тогда — только в глаза… Тисс эя Вэдтри видела ад. Она прошла сквозь него одна. Ничто теперь не может ей навредить, и нечего больше бояться. И ей понравился ад. Понравилось быть уничтоженной. Понравилось лежать, освобожденной и разрушенной, в осколках себя самой. Эсшайские боги уже не проклинают ее: Они сдохли. Глаза их выколоты и уши отрезаны, трупы расчленены и скинуты в то же ущелье, где валяется переломанное тело принцессы. Фоэльх шепчет какую-то особенно грязную и особенно изящную пошлость перед тем, как кончить в нее.