Венера в мехах

Вид отца недостойного, особенно сравнительно с отцами другими, достойными, у других детей, его сверстников, невольно подсказывает юноше вопросы мучительные. Ему по-казенному отвечают на эти вопросы: «Он родил тебя, и ты кровь его, а потому ты и должен любить его». Юноша невольно задумывается: «Да разве он любил меня, когда рождал, — спрашивает он, удивляясь все более и более, — разве для меня он родил меня: он не знал ни меня, ни даже пола моего в ту минуту, в минуту страсти, может быть разгоряченной вином, и только разве передал мне склонность к пьянству — вот все его благодеяния… Зачем же я должен любить его, за то только, что он родил меня, а потом всю жизнь не любил меня?»

Федор Достоевский, Братья Карамазовы

— Тай, и все-таки, как же ты похож на отца… — Тисс эя Вэдтри как всегда говорит прежде, чем успеет подумать. — Не в том… Не в том плане, не в плохом, не подумай дурного! — Если это комплимент, — Тай дарит ей горячий сонный поцелуй в макушку. — То комплимент весьма специфический, леди. Спросонья принц мил и прекрасен. И, кажется, вовсе не зол. В ответ на ту дурь, что она сейчас смолола, он только укладывает ее на свое плечо, еще хранящее нежную теплоту глубокого сна (сама Тисс проснулась уже давно и время употребила с пользой: тихонечко им любовалась). Его волосы щекотливо ласкают ей щеки. Они оба укутаны легким одеялом и облаком утренней неги. Тисс расплывается в мечтательной улыбке. Касается коленом его бедра, прячет носик в ложбинку над ключицей. От Тая пахнет кедром, любовью, и сном. «И зачем я это сказала сейчас? — думает Тисс, — Будто засмотрелась, потерялась, и провалилась куда-то… Куда? Ничего. Сейчас скажу что-нибудь ласковое, а потом поцелую его — и он сразу забудет». — Это был дурной комплимент, Ваше Императорское Высочество… — подыгрывает Тисс его шутливо-официальной манере. — Впредь я буду, ах, я буду благоразумно выбирать их для вас, как мудрая хорошая леди, — она хихикает, целуя его в ключицу. — Например, я сообщаю, что сейчас вы невероятно… Тай перебивает ее одним из лучших своих жестов — пальцами касается ее подбородка и приподнимает навстречу себе. Мягкий приказ увидеть его лицо. Но в этом жесте нет жажды обладания, собственничества, нет порока власти и похоти, — только простое и чистое желание, чтобы Тисс прочувствовала его взгляд. — Не «дурной». — Спокойно говорит он. — Ты не могла бы сказать ничего «дурного». Я бы назвал его «специфическим». Но он очень точен. Тай вдруг становится странно задумчивым. Взгляд его расфокусируется, он смотрит мимо Тисс, или сквозь нее, продолжая механическими движениями гладить ее по голове. — Ты подметила самую суть, Тисс, — продолжает он с монотонным спокойствием. — Все самое лучшее во мне — от отца. Как и все самое худшее. Я прекрасно осознаю, кто я. Тисс ловит его руку, чуть сжимает запястье. Под мраморной кожей в венах пульсирует кровь — теплая, горячая, и Его. — Ты… ты не злишься на него? — спрашивает Тисс с робким недоумением. — Я безмерно злюсь на него за тебя. За себя — нет, уже давно нет. Не вправе. Не должен. Нельзя. — Как же — «нельзя»? — кривится Тисс. — Поводов-то у тебя предостаточно… — Если бы я злился на него каждый раз, когда есть повод, — с хрипотцой отчуждения говорит принц. — Я бы давно выжег себя изнутри. Завенело молчание. Утро было безнадежно отравлено. Тисс гладила грудь Тая, всю в теплых узорах от простыней, кусая губу, проклиная себя, и мечтая изобрести заклинание, которое умеет отматывать время на пять минут назад. — Ты не понимаешь, — наконец говорит принц. — Тебе-то выжигать себя изнутри только нравится. Да, моя пылкая, импульсивная леди? Он все еще улыбается — с язвительной искринкой в уголке тонких губ. И с благородной безмятежностью. Но Тисс видит — он хочет сказать то, что намеревался, и в своей властно-твердой манере уже решил, что непременно скажет. Только ждет, чтобы она попросила. — Расскажи. — Тисс приподнимается на локотке и целует его в щеку. — Пожалуйста. Чтобы я поняла. — Не желаю. Не потому, что боюсь быть тобою не понятым, а потому что полагаю, что тебе будут… — он недолго подбирает слово, — неприятны рассуждения о моем отце. Тисс эя Вэдтри, какой бы талантливой лгуньей и выдающейся актрисой она ни была, никогда не сможет обмануть самого главного, дотошного, придирчивого зрителя. Себя. Сколь ни заметай грязные пылинки под коврик, сколь ни закапывай в рытвинах памяти трупы богов, она знает: Если делать вид, что чего-то не существует, то оно само от этого в воздухе не растворится. Только рассеется еще больше и отравит собою все вокруг. — Да, мы условились не поднимать этот вопрос, Тай. Но мне будут приятны любые твои рассуждения о чем бы то ни было, — мило отвечает она. — Мне правда важно знать, что ты чувствуешь. Мне важно знать тебя. Это не о нем. О тебе. Расскажи. — Если того желает моя леди. — Тай гладит косточку на ее запястье. И делает глубокий вздох прежде, чем начать: — Раньше я злился на него. Самой едкой и черной злобой. Я представлял, как выговариваю ему все. Требую извинений. Как прилюдно изобличаю его, унижаю, отвергаю. В своих самых смелых, самых лучших — и самых худших яростных грезах я рисовал, как настраиваю против него все Высокие Дома, непременно тайно, чтобы не просто обойти его на несколько шагов — разгромить без малейшего шанса, как гроссмейстер обыгрывает ребенка, которому родители только вчера подарили доску. Это важная деталь, Тисс — не просто победить — уничтожить. Я представлял, как веду войско к столице, гонец доносит ему эту весть, и как меняется при этом его лицо, заостряется и бледнеет, когда он понимает, что все, все теперь здесь, люди и драконы — верны только мне. Концовок у этой злодейской сказки несколько — иногда я представлял, как он пьет яд, в ночи, один — покинутый всеми тиран, ожидающий краха. Почему-то «церемония принятия яда» всегда виделась мне в той части сада, где, я помню, он любил гулять с моей мачехой… Иногда я убивал его без армий и драконьих молний — тихо, кинжалом между ребер во тьме его покоев, прийдя перед сном «за советом к отцу». Он оседал на пол, а я спокойно мыл руки от крови, и уходил, молча сняв с него императорский обруч. В самом распространенном сценарии (воспроизводил его не одну сотню раз) я казнил его. Лично. Прилюдно. Способами… — уголок его рта чуть дернулся, — недостойными взора леди. — Верю охотно, мой принц. — Тисс ластится щекой к щеке, целует уголок его рта, приподнятый остаточным следом лучшей фантазии. — Так что же случилось потом? Тай ловит ее лицо, поворачивает к себе: — Я осознал то, что ты только что сказала, — отвечает он серьезно. — Мы очень похожи. И этими грезами я бесконечно подпитываю ненависть к своему же началу. И вот что самое важное: огонь гнева жаден, ему всегда нужно больше топлива. И я просто заливаю им свое нутро. Представь ненависть как механизм. Каждая вспышка, как шестерня — приводит в движение следующую. Каждый толчок ярости дает ход другому. Зажигается импульс за импульсом; цепь замыкает сама себя и разгоняется с каждым новым оборотом. Ненависть порождает только ненависть. Боль — боль. И это кратчайший путь к самоуничтожению: Потому что нельзя ненавидеть часть себя — которая частью моей была от рождения и будет до самой смерти, ненавидеть свою же кровь, плоть, свой исток. Посмотри на меня. На мои волосы, лицо, глаза… Я таков, какой есть — потому что таков и он. Он дал мне все: внешность, характер, интеллект, образование, имя, статус, деньги, власть. Жизнь. Ненавидеть его = ненавидеть себя. И в тот момент, я очень хорошо помню, как осознал это всё… В тот момент я твердо решил, что докажу: монстры порождают не только монстров. Я поклялся себе, что отныне буду глушить худшие его черты, давить мои (его) гордыню, гнев, властолюбие, похоть, и иные пороки, топтать сорняки проклятого семени. Душить их в зачатке. А лучшие мои (и снова его) добродетели — мудрость и милосердие, силу воли, справедливость и смелость — буду взращивать. — Ты… прощаешь его? — Нет. Простить его могут только Боги. Я могу лишь принять: вот таков он, и он мой отец. Другого у меня нет. Ненавидеть — себя, его, нас — никогда больше. Потому что ненависть беспощадна, Тисс. Если я не убью ее — она убьет меня. Тисс глядит на него, молча, снова любуясь им — но уже не лоском волос, огнями в глазах, или мраморной кожей, а тем, что под ней — исходящим изнутри, почти осязаемым светом заботливо сохраненных, взращенных и взлелеянных его добродетелей. — Он всегда был таким? — тихо спрашивает Тисс. Губы ее пересохли, песчинки горечи шершавят язык. — Скорее всего, нет. Говорят, что нет. Но я его знаю таким, сколько помню. Он всегда был… трудным, но по детству, пока были живы мои братья, это было выносимо. Тай прикрывает глаза, словно сдерживая вздох. — Три года назад, после смерти матери Лаимир и Элимир, выносимым это быть перестало. Но я все равно, как видишь, выношу. Потому что могу. Потому что я сильнее него. И потому что каждый день доказываю: монстры порождают не только монстров. И вдруг все сиротские страдания Тисс увиделись ей лишь спасительными грезами. Она часто представляла своих родителей. По ночам, когда накрывало ее приступами разрушительного одиночества — они приходили к ней, едва видимые сквозь дрожащую завесу слез. Мама и папа. Неизменно заботливые, сострадающие, вечно ее ждущие где-то на той стороне, бегущие к ней, жаждущие ее, и источающие безусловную, вечную любовь к ней. Но в глубине души Тисс понимала — она, как и всякая абсолютная сирота, этих родителей просто придумала. Воссоздала из ничего. Она льет горькие слезы по мертвому идеалу. «А каково скорбеть по тому, кто до сих пор жив? Я могу прийти на могилу и поплакать там. А у Тая даже могилы нет. Идеального образа не придумаешь — вот оно, ежедневное напоминание, каков он — твой «родитель». Как отец Фоэльх эя Эйни давно мертв, просто разлагается его тело чудовищно медленно, с отсрочкой на сотни лет. И этот живой труп ходит, дышит, приказывает, и Тай вынужден смотреть на него, говорить с ним, зависеть от него, подчиняться, постоянно и бороться с ним и с самим собой… И каких сил ему это стоит? Я скорблю по тому, что могло бы быть. А Тай каждый день видит, что ничего быть у него не могло и никогда уже не будет. Две ипостаси сиротства. И что лучше — иметь вот такого отца, или не иметь вовсе? Горевать у могилы невозможной мечты, или оплакивать живой труп?» — Ты опечалена? — принц касается губами кончика ее носа. — Я полагал, мои слова, напротив, вселят в тебя надежду. — Нет, нет, все хорошо… Твои слова идеальны. — Тисс берет его за руку. — Давай сходим на могилу твоей матери? Завтра. Нет, лучше сегодня — если у тебя нет срочных дел?.. — Могила моей матери находится очень далеко от дворца, — тихо говорит Тай. — Отец распорядился перенести ее далеко за черту Шаинвэда, в сады в предместьях. У него свои… глубоко личные отношения с этой могилой. Он снова подавляет что-то в себе — отголосок старой печали, оттененный, но не оскверненный ненавистью. Продолжает, на тон светлее: — Мы туда съездим. Я обещаю тебе. Но не сегодня. Тай наклоняется к ней, поправляет прядку, чтобы поцеловать ее за левым ухом, и… — Как это случилось, Тисс? — с ласковой строгостью спрашивает он. — Ммм? — У тебя мочка уха порвана. Тисс чувствует, как кровь приливает к щекам, пальцы сами тянутся вернуть прядку — утаить, прикрыть под шторкой воспоминание о своем грехе и бессилии. «Это был последний раз, точно последний. Никогда такого больше не повторится, никогда-никогда…» — Каким образом ты так сильно повредила мочку? — повторяет принц уже тверже, но все еще с оттенком заботы. Она начинает на ходу изобретать какую-то правдоподобно-неловкую бытовую трагедию: как собирала в саду вишни («Какие деревья там растут, леди, вспоминай живо!»), и кольца в локонах зацепилось за веточку, все запуталось в листьях, и, о Боги, глупышка Тисс рванулась, не увидев, что сережка застряла… Выдернутые волосы, порванная мочка, боль. Кровь, кровь, кровь… Все платье заляпала! В рассказ вплетаются все новые яркие детали: она отвлеклась на красивую птичку и ее дивную песнь, раскусывала вкусную вишенку, болтали слуги вдали, корзинка была плетенная, и ее уже ждали в посольстве, и, ах, торопилась, увлеклась! Вишенка, птичка, ушко, веточка, сказочка, страсть, Вечность… — Заживет вскоре. — Отмахивается Тисс. — Сережку жалко больше, чем ухо. — Не говори так. — Тай щекочет ее дыханием, касается губами порванной мочки, — и впредь будь аккуратнее. Когда заживет, я подарю тебе серьги, которые ни за что не зацепятся. Какие камни тебе нравятся Тисс? — Любые, если они от тебя. — Я тебя услышал. — Тай снова улыбается (и верит ей). — Те, с кленовыми листьями больше не носи… К слову, где они? Император их уничтожил. Прямо там, в галерее, после того как отступил кровавый раж сладострастия, Фоэльх слез с нее и первым делом отыскал содранные серьги. Взял со столика тяжелую мраморную статуэтку. Тисс попыталась уйти, прикрываясь клочками гордости и обрывками платья, но он усадил ее рядом с собой. Приказал смотреть. Разложил серьги на полу. И бил по ним статуэткой до тех пор, пока кленовые листочки не рассыпались в мелкую крошку. Один осколок забрал себе — как трофей. — Это в них я запуталась в вишневых ветвях, — поет Тисс, стараясь держать улыбочку, — Тай, прости, не хотела тебе говорить, что так безалаберно вышло с твоим подарком… Правая сережка осталась там, на дереве, а когда я вернулась — ее уже не было. Левую мы с Веллорой отнесли к ювелиру. Это было на днях, помнишь, ночью я выходила («черт, я, кажется, сказала, что птицы пели!»), и уже под утро, когда рассвело… Тисс запуталась в вишнях, в платье, и в своем вранье. — Но порвана левая мочка, — принц продолжает целовать ее ухо, — ты такая горячая сейчас, когда об этом рассказываешь… Тисс, ты не простудилась? У тебя почти жар. — Я оговорилась, конечно, конечно — к ювелиру я отнесла правую… — Забудь о тех серьгах. Хочешь, я подарю тебе точно такие же? Нет — лучше. Принц берет ее за запястья, поднимает с постели. Бережно приобнимая за плечи и талию ведет к зеркалу, шепча о том, что он бы валялся с ней вот так, в праздном безделии хоть до заката, но государственные дела ждут. Потом они смеются и спорят — кто кому будет расчесывать волосы. Тисс выигрывает, и с победоносным торжеством выхватывает у него из рук коралловый гребень. Из лже-фаворитки в подлинную она превратилась меньше недели назад, но уже запомнила все его маленькие утренние привычки, будто жила так целую вечность. Он, как обычно, повторяет вслух свое расписание на день, чтобы ничего не забыть, пока Тисс натягивает платье. Она бы действительно жила так всю вечность, всю проклятую, лучшую Вечность… — Откуда у тебя это платье? Тисс вздрагивает, резко поворачивает голову — принц сидит в кресле, уже полностью собран, и, кажется, рассматривает ее уже минут пять. Еще одна его привычка — украдкой ею любоваться, и как можно дольше, чтобы запечатлеть образ мельчайших деталях, в идеальной точности. — Леди? Откуда у тебя это платье? «Я подарю такое же новое. Нет — лучше». Тисс снова пытается закопать трупы богов. Черепа повернуты к ней, и угли из выколотых глазниц прожигают нутро. — Ниоткуда… Да так, купили, — она смущается, неловко поправляет жемчужное плетение под грудью, одергивает роскошные малахитовые рукава. — Я и Тенерли были в городе, зашли в лавку в ткацком переулке. Это платье предназначалось для некой леди из какого-то Высокого Дома, но ей не понравился цвет. Для меня оно неприлично роскошное, но я решила… — Ты чем-то опечалена. — Тай эя Эйни резко поднимается с кресла. — Ах, тебе кажется… — Не пытайся мне врать. Я все вижу. Тисс чувствует, как под жемчугом, шелком, и ребрами замирает лживое сердце — оно испугалось слов принца еще больше, чем она сама. Секунды растягиваются. Все стопорится, замедляется, становится плавным и вязким. За те мгновения, что принц сокращает между ними дистанцию, Тисс успевает запустить свое сердце заново, договориться с совестью, выровнять дыхание, и помолиться неизвестно кому, повторяя как мантру: «Второй раз был последний. Последний, последний, последний…» От неожиданности она выдыхает тихое «ах» — Тай подхватывает ее на руки. Мантра слетает с сухих губ и рассыпается в смех. — Ты прелестна, когда бесталанно пытаешься скрывать свои эмоции. Я ведь все равно их вижу, — обворожительно улыбается принц, — я вижу тебя, Тисс эя Вэдтри. Сейчас ты опечалена. Ты опечалена. Мне не стоило портить утро исповедями о семейных несчастьях. — Тай целует ее шею, и Тисс мурлычет, запрокидывает голову еще до того, как он начинает раздевать ее. Голос его становится хрипло-томным, и от этого по телу сразу разливается тепло предвкушения: — Я приношу леди свои извинения. — Ах, прощаю, Ваше Высочество, — передразнивает она, обвивая его шею руками. Прикрывает ресницы, расплывается в улыбке — Тай несет ее на постель, которую слуги еще не успели прийти и прибрать (и не нужны им никакие слуги в этих светлых совершенных утрах, и без того слишком коротких). — А я еще не начал извиняться, — Тай дарит ей фирменную ухмылочку эя Эйни. — Но я знаю, как поднять вам настроение. Он роняет ее в простыни. Тисс тянется к его ремню, но он ловко перехватывает ее запястья и прижимает к подушкам: — Нет. В голосе слышатся знакомые, страшно знакомые нотки. Взгляд у него такой черный и дикий, в такие моменты совершенно одурманенный — ею, ее телом и дыханием. Движения становятся резкими, рваными. Он задирает на ней платье, ткань сбивается в складки на талии. Тисс изображает игривое сопротивление, с полудетским недовольством хнычет: «ну вот, вы помяли мне платье, Ваше Высочество!»; «а как же ваши важные императорские дела, Ваше Высочество?» Важные императорские дела ждут где-то снаружи, пока Тай эя Эйни снимает все кружевные юбки ее неприлично роскошного платья. Тисс лежит, распластавшись, раскинув руки в кипенно-белых простынях — как в детстве, ловя ресницами снежинки лежала в сугробе, чтобы сотворить снежного ангела — совершенно счастливая. Приподнимает бедра, помогая стянуть с себя белье. Дрожь прокатывается по телу, когда она оказывается перед ним нагой ниже талии и сладко, прекрасно уязвимой. Легкий ветерок холодит горячую плоть. Принц скользит по ней взглядом, но ничего пока не делает — не раздевается сам, чтобы устроиться между ее белых разведенных ножек. Не спешит. Только смотрит с каким-то лукаво-страстным прищуром. Вдруг он падает на постель рядом с ней. С лисьей хитрецой улыбается чему-то (если бы только он знал, как идет этот тип улыбки его лицу!). — И что ты задума… Ох… В одно ловкое, уверенное движение он приподнимает ее, как если бы она ничего совсем не весила. Берет за бедра. И усаживает себе на лицо. Тисс не успевает удивиться или вскрикнуть. Все лишние чувства вышибает из нее шоковой волной. Губы касаются ее влажной плоти. Сквозь тело проходит разряд — запретной магии или молнии. Она чуть дергается — не от неловкости или смущения, а потому что уже чувствует в себе его ласковый, горячий язык. Тай цепляется за бедра сильнее и прижимает к своему лицу очень крепко — чтобы она точно никуда от него не делась, не дергалась, не сопротивлялась — отдалась. «Второй раз был точно последний…» — зачем-то думает Тисс, зарываясь ладонями в черные атласные локоны. Запрокидывает голову. Выгибается с приглушенным стоном, коленками в кружевных чулочках елозит по простыням, раздвигает ноги чуть шире — чтобы ему было удобнее, чтобы чувствовать его еще лучше, сильнее, ярче. Вскоре Тисс уже захлебывается своими стонами. Прикусывает нижнюю губу до крови. Волосы принца путаются под ее пальцами. Его язык скользит в ней, его губы пьют ее, упиваются ею, своей властью над ней — тем как Тай контролирует ее наслаждение. И делает он это с таким чувством, с таким непревзойденным богоподобным мастерством… Да — этот талант генетический.

***

«Третий последний раз» случается у них с императором безумно странно, если не сказать нелепо: Тисс эя Вэдтри возвращается из Башни Магов. Напитавшаяся текущим по венам магическим электричеством, преисполненная томным удовлетворением, сияющая восторгом. Почти счастливая. Фоэльх эя Эйни идет по коридору ей навстречу в сопровождении -дцати сверкающих гвардейцев. Все это шествие неприлично лязгает и сияет — Тисс еще с другого конца коридора понимает кто там. Взгляд выхватывает его издалека изумрудно-черным пятном. Сердце мгновенное разгоняется, с каждым ударом набирает обороты — все быстрее, безумнее. Император приближается. Тисс не замедляет шага. Кровь стучит в ушах. К горлу подступает ком — то ли жути, то ли тошнотворного страха, то ли еще более дикой эмоции. Он уже совсем близко… В этом блестящем великолепии взгляды их пересекаются — миг, один миг, и замирает ВСЕ — ее воля, и разум, слабые ноги и глупое сердце. «Синие, — отрешенно думает Тисс. — Я готова поклясться, что сейчас у него глаза синие, но такого просто быть не может… Какая-то глупость…» Они с Фоэльхом синхронно останавливаются и пялятся друг на друга в этом коридорчике секунд тридцать. Он делает небрежный жест ладонью, и весь его громкий лишний эскорт ретируется в считанные мгновения. Они остаются одни. «Нет, — думает Тисс, — нет, пожалуйста, только не опять, только не это…» И, конечно, случается это. Лучший из мягких знаков, худший из возможных пороков, самый глупый бог и самый жестокий тиран — Страсть. Какую-то секунду спустя Тисс обнаруживает себя в объятиях императора — и обнаруживает с ужасом что она сама, сама туда упала! Утопилась в Фоэльхе, как топятся от горя в вине, от неразделенной любви в океане. Несчастная утопленница, как и любая самоубийца в последний момент передумывает обрывать свою жалкую жизнь, но назад пути нет — воды уже приняли ее в свои ледяные объятия. Поздно хватать воздух ртом, душка! Последний в жизни вздох уже сделан. Темные волны сомкнулись над головой, и нечем больше дышать. Тисс нечем дышать. Чужие губы душат ее, лихорадочными поцелуями глушат рваные всхлипы. Чужие ладони тискают ее, гуляют по талии, бедрам, и шее, гладят щеки; обновляют свои следы, вспоминают — какая она податливая для него, как ей нравится быть облапанной и обласканной им. Она, кажется, тоже целует его, повторяя себе — нет, нет… Нет! Ей не нравится и никогда не понравится; это не ее дрожь, не ее вожделение. Собственное тело предало Тисс — ее будоражат не прикосновения Фоэльха, а текущая по венам магия; ее плавят не руки Фоэльха, а магия; она дуреет и бредит не из-за его дыхания на своих губах — а потому что магия, магия, магия… Но эти мысли безнадежно тонут — как и сама Тисс. Последний вздох давно позади. Все непонятно, грязно, и сломано. Она шепчет в его волосы: «не здесь, пожалуйста, только не здесь, нас могут увидеть…», но Фоэльх ее не слышит — звуки под водой глохнут, и сам он от страсти тоже оглох. Они оказываются у стены. Тисс обнаруживает, что они уже какое-то время целуются вот так, с перекатами, отрываясь друг от друга и впиваясь снова, толкаясь и царапаясь: увлеченные игрой дети, больные горячкой и не желающие лечиться. Император разворачивает ее спиной к себе, впечатывает в стену. Тисс слышит гулкий стук своего тела — падение на илистое дно. — Вижу, вам понравилось новое платье, леди, — шипит Фоэльх, задирая ее юбку. — Жаль, что прошлое пришлось порвать, но это мне нравится еще больше. И снова рвет на ней платье. — Я видел вас в нем на днях — наблюдал с балюстрады, как вы гуляете в саду с другой бывшей фрейлиной, надо сказать, до уныния невзрачной… Император заламывает ей руку и крепко прижимает к стене. Опускает ладонь, забирается под юбку между ее ног — пальцы касаются коленки (Тисс вздрагивает), чертят круги по тонкой коже (Тисс почти стонет), поднимаются выше по бедрам, щекочут — только обещая, забирая ее дрожь, но ничего не даря взамен. — …И все вокруг вас стало таким невзрачным и блеклым, не только эта фрейлина. Цветы и деревья, небо и солнце. Сам этот день и весь сад. Я часто любуюсь им, но тогда он показался мне совершенно… Он прерывается, чтобы поцеловать ее шею, и Тисс (то есть, конечно, магия в венах) выгибается, подается ему навстречу. — …никаким. Безликим и неказистым. Вы его безнадежно изуродовали своим совершенством. И я совершенно не знаю, что с этим делать, леди эя Вэдтри. Уничтожать целый сад, потому что вы в нем гуляли? Вдруг Фоэльх аккуратно убирает ее волосы со спины. Губами бережно касается шеи («точь-в-точь как Тай…»), и осторожными, невесомыми поцелуями начинает пересчитывать ее позвонки. Этой внезапной лаской император прощает Тисс то, что лишила его эстетического удовольствия, уничтожила собою всю красоту любимого сада. Потому что она способна принести ему удовольствие куда большее. И сейчас принесет. Пальцы поднимаются все выше. Отодвигают тоненькое кружевное белье. Проникают в нее («наконец!»). Тисс всхлипывает от облегчения. Захлебывается своим бессилием, прижатая грудью к стене. А что ей еще остается? — Насчет платья не переживайте, я подарю вам третье, — шепчет он ей на ухо. — Но что же мне делать с садом? Тисс глухо стонет. Ерзает бедрами, помогая его пальцам скользить в ней — уверенно, требовательно. Он не подчиняет ее — позволяет подчиняться. Замечает, насколько она уже мокрая, и с садистическим удовлетворением усмехается ей в спину. Движения его становятся плавными, нарочито слабыми — чтобы Тисс знала и помнила, что он дает ей ровно столько, сколько она заслужила, и ни грамма удовольствия сверх того. Она стонет уже жалобно, протяжно; невольно думает, что ласкать ее пальцами Фоэльх умеет не хуже, чем языком. Не ее влага. Не ее стоны. Не ее мысли. — Леди? — издевательский тон. Издевательские ласки. — Ответьте, будьте любезны. — Я… — выдыхает она. — Я больше не буду там появляться. — Ну разумеется, будете. Все снова ускоряется. Странная нежность императора исчезает, будто ее никогда не существовало — Тисс ее просто придумала, как и своих родителей. На смену трепетной ласке возвращается жестокая похоть, черная страсть. Звенит бляшка ремня. Фоэльх подталкивает ее коленку: — Разведите ноги, леди. Шире, — по тону очевидно, что это приказ. Тисс исполняет его без колебаний, и император пальцами, скользкими от ее влаги, мягко щиплет кожу на внутренней стороне бедра: — Это. Лучшая часть вашего совершенного тела. Я дал слово, что непременно сообщу, когда определюсь — и вот, исполняю обещание. Не исключено, что потом изволю передумать, но сейчас уверен, что это — оно. Вы в этом месте — чувствительная, податливая, а кожа, — он снова щиплет ее, — мягко-мраморная… — Фоэльх замирает на мгновенье, слышно, как он тяжело дышит ей в волосы. Нажимает ей на поясницу. — Теперь прогнитесь, леди. Он входит в нее одним глубоким толчком. И берет ее у этой стены как-то совсем по животному. Резкими, грубыми, почти жестокими движениями. Тисс царапает стену, ломает ногти о камни. Запрокидывает голову, чтобы он впился губами ей в шею, высосал из нее остатки глупого сопротивления (чему, себе?). Она достигает пика почти сразу, так же бурно и невозможно, как в первый раз с ним, но намного быстрее. Фоэльх ловит ее за секунду до этого — очередной его выдающийся талант, — и успевает зажать рот ладонью, чтобы она не орала слишком громко. Императору ведь нужно заботиться о своей (и о ее, может быть, тоже) репутации. Все быстро, слишком быстро заканчивается. Тисс даже не успевает упасть обратно в реальность, не успевает понять, насытилась она им или нет, хватило ей или нет, хорошо ей или плохо, счастлива она или несчастна… Счастлива. Она пытается обернуться, чтобы поцеловать его в последний, теперь точно последний раз, урвать его вздох на прощание, но Фоэльх прижимает ее щеку к стене: — До скорых встреч, леди эя Вэдтри. И просто уходит. Оставляет ее стоять вот так — с задранным платьем, порванной юбкой, и стянутым до колен бельем. Тисс опять уничтожена. Опять проклята и почти мертва: он покинул ее. Не подарил на прощание ни извращенно-грязного комплимента, ни поцелуя в плечо — не оставил ей ничего, кроме своего семени, стекающего по ее бедрам. Грешницу мгновенно настигают и другие липкие последствия — к щекам приливает кровь, в груди растекается жгучий жар стыда. Эйфорическая дымка рассеивается, выпадает осадком сожаления. Она кое-как поправляет платье. Сиротливо озирается по сторонам — никого. Зачем-то, должно быть от какого-то глубинного отчаяния заглядывает за угол (а вдруг он вернется?..) — нет, совсем никого… И она, как заблудшая и заблудившаяся во дворце случайная шлюха, невесть как здесь оказавшаяся, бредет в купальню — смывать с себя собственное бессилие. А что ей еще остается? В следующий раз Тисс эя Вэдтри пытается собрать слово «ВЕЧНОСТЬ» в том саду, который безнадежно изуродовала своим совершенством. Каждый полдень (как бы невзначай уточнила в посольстве нужное время) она появляется там с Тенерли и другими «невзрачными и блеклыми» леди. Третье подаренное императором платье снова неприлично роскошное для чужестранки, и снова елово-зеленое («Может, это подсказка? Или даже ответ?»). Тисс гордо прогуливается между белых облаков роз и виноградных лоз (виноград-вино-кровь-рубины-ложе-ложь — цепочка воссоздается сама, Тисс не виновата и не жертва); между ароматных кустов и акварельных деревьев, не сворачивая с тропинок, не прячась в тенистых беседочках или вишневых кронах. Назло гуляет так, чтобы ее точно было заметно со смотровой балюстрады. И нет-нет, да стрельнет туда глазками с замирающим от предвкушения сердцем. Эта детская провокация увенчалась успехом почти сразу, на второй день (позже Тисс узнает, что в первый день просто императора не было в саду). Посланный гвардеец с торжественно-безразличным лицом сообщает Тисс, что ее желает видеть Фоэльх эя Эйни. Ну естественно, желает, и не только видеть. Ха, будто бы у него есть выбор — желать ее или нет! Тисс довольно ухмыляется, отпускает похолодевшую ладошку Тенерли — глаза у той от испуга становятся очень тупыми. Поднимается на балюстраду на ватных ногах. В груди клокочет победоносное ликование, но, отчего-то, Тисс снова ужасно тошнит. Он ждет ее в обвитой плющом беседке, лениво потягивая вино. В тени кожа его кажется почти смуглой, с терракотовым отливом. Он отклоняется на спинку кресла, чтобы лучше ее рассмотреть, и случайный солнечный луч пробивается сквозь листья, падает на лицо императора. Его острые, высокие скулы мерцают и светятся, словно мокрые. «Просто неприлично иметь такие красивые скулы, — раздраженно думает Тисс, пожираемая его взглядом. — Втащить бы тебе прямо сейчас, урод». — Ваше Императорское Величество имеют привычку выпивать с самого полудня? — выплевывает она вместо поклона в надежде, что он немедленно выгонит ее отсюда за это инфантильное хамство. Но Фоэльх даже не меняется в лице: — Я имею много разных привычек, — отвечает он с благородным равнодушием. — О моей привычке созерцать сад каждый полдень вы заблаговременно осведомились, не так ли, леди эя Вэдтри? Он склоняет голову на бок и расплывается в ехидной ухмылочке — опять эта семейная рожа эя Эйни. Отщипывает длинными пальцами виноградинку. Тисс шумно сопит, еле сдерживаясь, чтобы не наброситься и затолкать ему в глотку всю гроздь. «Что у вас вообще в голове творится?» — А у вас? — вскидывает бровь Фоэльх. И, продолжая улыбаться… кидает ягоду в нее. Вот так просто — будто у них тут какой-то детский утренник, а не светская беседа! Виноградина прилетает ей по лбу, отскакивает на пол. Тисс не успевает даже отшатнуться от шока. Она пялится, не моргая — то на него, то на катящуюся ягодку. Сжимает кулачки, слепнет от гнева. — Видели бы вы сейчас свое лицо, леди эя Вэдтри, — смеется Фоэльх. Отщипывает еще одну виноградину — и целится снова… «Выродок, изверг, чудовище, тиран», ублюдок, садист, ТВАРЬ!» Вспышка. Все в кровавой дымке, в алом бреду: Тисс смутно осознает себя летящей к нему, чтобы точно затолкать этот виноград куда-нибудь, или придушить его подолом своего роскошного платья, — нет, лучше! Вдарить по нему магическим зарядом и бить до тех пор, пока первый заметивший это гвардеец не пристрелит ее из арбалета. Ничего, ничего, она успеет пришибить эту тварь… Фоэльх ловко перехватывает ее худенькие запястья, тянет ее тело на себя. Она моргает — и, упс, каким-то образом оказывается сидящей у него на коленях! «О Боги, опять?» Снова. Ладони Фоэльха снова гуляют по ее телу, мнут груди и бедра. И в тот миг, когда голая кожа их соприкасается, когда Тисс зарывается лицом в его волосы, пахнущие свежескошенной травой и вином — мгновенно срабатывает это темное заклинание, и все переключается. Извращенный афродизиак — алхимия власти, страсти, и похоти. Вместо того, чтобы схватить металлический кубок и размозжить ему череп, Тисс млеет от запаха его кожи, тает в его теплых руках, дрожит от его дыхания на своей шее. И сдается. Пальцы Фоэльха находят под юбкой Лучшую Часть Ее Совершенного Тела — и Тисс мурлычет, томно прикрывая глаза, забыв и свой гнев, и все-все-все забыв — кроме него. — Я же говорил: до скорых встреч, — шепчет Фоэльх ей в губы. — Вы не в обиде, что я покинул вас прошлый раз? Тисс не в обиде — только бы он не прекращал ее целовать. На вкус он как вино, виноград, и летний полдень. Горький как ложь, и сладкий — как безумие. Как лучшее и худшее ее воспоминание. Время от времени он отрывается от нее, встряхивает, чтобы они оба протрезвели, заставляет смотреть себе в глаза. «Не зеленые. Значит, цвет платья ни при чем», — мысль прорывается сквозь туман. — «Ничего, однажды я обязательно угадаю!» Император медленно раздевает ее, продолжая расчленять ее тело на эпитеты: «кошачьи скулы, выточенные резцом гениального мастера»; «припухшие губы с яркой алой каймой»; «изящные, тонкие, хрустальные щиколотки»; «чудесная кожа, нежная и мраморная, без малейшего изъяна». — Не пробовали стать писателем? — улыбается Тисс, помогая ему стянуть платье с плеч — их он тоже сейчас как-нибудь красиво опишет. — Мне ближе живопись, — Фоэльх целует ее ключицу. — Я охотнее люблю глазами, чем языком. Судя по тому, как с хрипотцой он говорит про эти скулы-ресницы-ключицы-щиколотки-запястья, как при этом затуманен поволокой голода его взгляд, как алчно он поглощает каждый миллиметр ее кожи, словно нечто высшее и священное — Фоэльх действительно любит: глазами, языком, и как умеет. Ее или ее тело. Или себя в ней. Или все вместе, как нечто неотделимое. Не важно, уже не важно… «По крайней мере, меня любят», — думает Тисс, позволяя ему усадить себя, уже полураздетую, расцелованную, и обмякшую, на низкий мраморный столик. — Только не рвите платье больше! — капризно приказывает она. — Хватит. — Даю слово, — он с чувством кладет ладонь на сердце, словно дает священный обет. И тут же злобно усмехается. Ублюдство. — Если леди больше не будет пытаться убить меня. — С чего вы взяли, что я пыталась вас убить? Я намеревалась лишь забрать у вас этот виноград, чтобы… Император не считает нужным отвечать на этот вопрос, и даже не дает Тисс договорить. Он отклоняет ее, укладывает на стол, садится перед ней на колени. Задирает платье (не рвет — держит обещание), и опускает голову под юбку, лишая ее возможности гладить себя по волосам. Тисс чувствует как его щекочущее дыхание поднимается по внутренней стороне бедра — самой, теперь она знает, совершенной ее части. — Нет, языком вам нравится любить больше, — хихикает она. — В буквальном смысле, не в метафорическом… Ах… — Мне нравится наблюдать, как ваше тело сдается, пока разум сопротивляется, — усмехается Фоэльх. — Я нахожу это бесконечно поэтичным. Разум Тисс… — Сейчас я хочу по-другому. Я хочу вас. Внутри себя. …уже давно не сопротивляется. Он пристально смотрит на нее с полсекунды. Целует косточку на «изящной, тонкой, хрустальной щиколотке». Тисс приподнимается на локтях — и Фоэльх тянется к ней, чтобы поймать в поцелуй ее «припухшие губы с яркой алой каймой», оставляя на них сладкий вкус ее собственной похоти. — Если того желает леди, — отвечает он с улыбкой. Рывком притягивает ее за бедра к себе. Кладет ступню себе на плечо. Вторую. «По крайней мере, меня любят», — думает Тисс за секунду до того, как провалиться в бесконечно поэтичный сон. В другой (неужели уже пятый?) последний раз она пытается угадать цвет его глаз, когда ночью, увлеченная мыслями забредает в отдаленный уголок дворцового парка, к тихой серебристой реке. Пахнет водой, травой, и налитыми грозой облаками. Во тьме поют лунные мотыльки и колышется папоротник. «Ветер со стороны Внутреннего Моря, — Тисс прикрывает глаза, отдаваясь чутью летуньи, — утром будет дождь. Поднимется мокрая пыль, и будет пахнуть так дивно — как только что политый цветущий сад, как влажная земля и роса по утру, как все травы леса. Чудесный, чудесный запах…» Тисс улыбается своим мыслям. Вдруг она понимает, что не одна. Ни с чем не сравнимое чувство: когда тебя впитывает, поглощает, пожирает чей-то взгляд (глаз неизвестного цвета). Она резко распахивает веки: Он тоже здесь. Совсем близко. Сидит на широкой скамье под золотым куполом белокаменной беседки, с книгой в руках. Самоуверенный и идеальный — под звездами в льдистом свете еще идеальнее. Все это чистая случайность и чья-то роковая ошибка, или, наоборот, было предначертано с самого начала? Божественный промысел. Кисмет. Судьба. «Бог, который послал мне его — шарлатан и глупец». — Леди эя Вэдтри, — учтиво говорит мужчина, посланный ей глупцом и шарлатаном. — Хорошо, что вы нашли меня. «Я вас не искала. Я не хотела, не просила, и не думала о вас», — упрямо твердит себе Тисс, пока ноги ведут ее к нему. Она делает какое-то отдаленное подобие поклона, бросает: — Как вы здесь оказались? — И я вас тоже приветствую, — улыбается Фоэльх эя Эйни. — Какой преинтересный, даже изумительный (как и вы сама) вопрос. Это мой дворец. Я здесь родился и живу. Тисс мешкается, теребит рукава платья. Она что, опять его обхамила? Вот бы существовало заклинание, которое зашивает ей рот невидимыми нитями, когда оттуда готовится вылететь очередная дурость — потому что леди эя Вэдтри никогда не научится держать свой ядовитый язычок за острыми зубками. Фоэльх откладывает книгу, поднимается с места. Тисс хочет шагнуть назад — но получается почему-то навстречу. — Я обязан вам кое-что сообщить, — говорит он так деловито, будто сейчас откроет ей как минимум государственную тайну. — Я передумал. Он вскидывает ладонь, тыльной стороной касается ее щеки, плавно ведет вниз… — Все-таки шея. — Шея. — Повторяет Тисс, расплываясь в улыбке. — Длинная… — …тоненькая, чувственная. Я помню, Ваше Императорское Величество. Он улыбается — может, потому что Тисс вспомнила еще и то, что у него вообще-то есть титул, а может, чему-то своему. Они смотрят друг на друга в упоенном молчании. Фоэльх целует ее. С редкой нежностью гладит шею. Тисс приоткрывает рот, подается к ему, обвивает руками. Глухо стонет ему в губы — они еще вкуснее, чем на днях, и целуется он с каждым разом все лучше. Как такое возможно? — Вы чудесно пахнете. — Вы тоже. Он пахнет пылью после дождя — только что политым садом, росой по утру, всеми травами леса… Грозой. Когда в густых облаках тлеет предчувствие — вот-вот небеса разрежет пополам белая молния, все содрогнется, и Боги — глупцы и шарлатаны, обрушат на землю вихрь, град, ливень, смерч. Так пахнет неотвратимость. Император разрывает поцелуй, чтобы что-то сказать, но Тисс снова льнет к нему, возвращая себе его губы. Потому что ей недостаточно. И потому что если все это было неотвратимо с самого начала, и шансов у нее не было вовсе — какой смысл отвергать то, что посылают Боги? Мертвые или живые, глупые или мудрые — Тисс эя Вэдтри решает принять все их дары. И насладиться сполна. «Пора признать факт поражения, леди. Это не вино, не магия, и не осколок драконьей души, привыкшей получать все, что хочет. Это я. И я получу все, что хочу». Они оба тяжело дышат. Тисс вскидывает ладонь, осторожно касается точеного лица Фоэльха — его скулы снова завораживающе блестят, но под луной это еще красивее. Император берет ее руку и усаживает рядом с собой на скамейку. Тисс думает что, вообще-то, хорошо было бы снова сесть к нему на колени, но так тоже пойдет. — Итак, мы выяснили, как я оказался здесь этой ночью, — говорит он непринужденно, будто диалог их и не прерывался. — Ваш черед, леди. Что привело вас сюда в такой час? — Случай, — не сразу отвечает Тисс. — Я просто гуляла. Повторяла заклинания. Думала. Ночь — лучшее время для размышлений. Может, это тоже какая-то магия: стоит солнцу скрыться — мысли и идеи текут сами собой — стремительно легко, как эта река. Иногда я думаю, что… Тисс вдруг понимает, что ей больно говорить — они целовались так долго, что у нее треснула губа. — Позвольте, — Фоэльх осторожно вытирает кровь с уголка ее рта. — Закончите мысль. — Я думаю, Ваше Императорское Величество, что все лучшее, что есть у эльфийской цивилизации, было придумано ночью. — Она улыбается Фоэльху и тому, что сейчас скажет: — Однажды какому-то эльфу не спалось… — …И он изобрел искусство, — он кивает, улыбаясь в ответ. — Мне приятно слышать свои цитаты из ваших уст, леди. Даже лестно. — Бросьте, — фыркает Тисс. — Чем я могу вам польстить. — Вы себя недооцениваете. Тисс хочет пошутить, что он — император, а значит всегда прав, и она будет впредь себя «дооценивать», но остается немой утопленницей. Потому что Фоэльх эя Эйни, Вечность, посланная ей глупыми Богами, снова целует ее. Быстро, невесомо, почти сразу отстраняясь, чтобы не расцарапать и без того побитые поцелуями губы Тисс смотрит на него, не может насмотреться, и понимает: Все это безумно нормально. Продолжается сладкая сказка про двух счастливых эльфов после небольшого антракта. Это та же самая пьеса, только кое-что вырезали. Вот как все было: Тисс заснула у него на плече, болтая о своем детстве; наутро он спросил, как она себя чувствует и что хочет на завтрак; потом они валялись в постели весь день; Фоэльх ей что-то рассказывал, пока она перебирала его волосы; они совсем не заметили как наступил закат; он отвел ее к реке — показать, как здесь красиво в ночи. Сейчас они в этой секунде, следующей после того как Тисс провалилась в сон, просто время слишком быстро перемоталось и некоторые сцены не были сыграны. «А всего остального — просто не было. Принц не застал меня утром в покоях отца. Я не вышла оттуда убийцей и трупом. Мы не пошли в купальню, он не смывал с меня ту ночь… Ох, Тай…» Она резко встряхивает головой, отгоняя назойливых светлячков и вину. — А вы? Любите одиночество? — Уединение, — поправляет император. — И сегодняшнее свое уединение я снова посвятил искусству, — он указывает на книгу. — Почитаете со мной? Он странно ухмыляется, с прищуром, с ехидной томностью. Тисс терзает смутная догадка… — О чем она? — А это секрет, леди. Узнаете его только если согласитесь разделить со мной… Любовь к искусству. «Тай будет искать меня. Я обещала, что вернусь в крыло до полуночи, мы планировали отужинать вместе на веранде…» — Лорд со Генэш будет искать меня. Я обещала, что вернусь в Гнездо до полуночи, мы планировали ночной полет, чтобы я могла лучше ориентироваться в сумраке. — Вы умелая летунья, очень талантливая. Я уверен, что вы уже хорошо ориентируетесь в любое время суток, — император склоняет голову на бок, волосы водопадом черного шелка рассыпаются по его плечам. Он говорит с такой заговорщической озорной хитрецой, будто ему не сотни нет, а второй десяток: — Беды не случится, если вы прогуляете один урок. Мы никому ничего не скажем, — он наклоняется к ее уху. — И какую книгу читали, тоже не скажем. Тисс принимает книгу из его рук. И понимает, что читать они точно сегодня не будут: Внутри нет текста. Только картинки. Красивые картинки, интересные картинки, о-очень детализированные картинки. Художники явно старались, обладали неприлично безграничной фантазией, и некими… знаниями. Об искусстве. Тисс подобные книги уже видела, но либо фантазия эсшайских художников уступает разнузданности ро’одских, либо ей попадалось что-то очень примитивное и дилетантское. Она молча листает страницы, чувствуя, как император пожирает ее взглядом. «А вот эту как вообще повторить? — думает она, надеясь, в звездном свете румянец на щеках не заметен. — «Перелом спины гарантирован, лучше я сразу с дракона прыгну. Эта — быстро устану (он зато не устает никогда, ха), нет, точно не для нас. А вот эта — вроде ничего…» Тисс поднимает глаза на Фоэльха. — Искусство, — ведет плечом он. — Теперь вы ассоциируетесь у меня с этим словом. И, рассматриваю эту книгу, любую книгу, любое полотно, или скульптуру… Я думаю только о вас. Она смотрит в книгу, потом снова на Фоэльха. Озирается по сторонам. — Сюда никто не придет, — он читает ее мысли, — дворцовая стража знает, что меня нельзя тревожить. У них приказ никого не впускать в эту часть парка. — Почему же меня никто не остановил? — тихо спрашивает Тисс из-под опущенных ресниц. — Догадайтесь, леди. У этой реки Тисс первый раз в жизни пробует ублажать мужчину ртом. Большинство интересных картинок пока для нее слишком замудренные, но надо же с чего-то начинать. Полуголая, она стоит на коленях в траве. Платье приспущено с плеч. Луна ласкает обнаженную грудь. Император смотрит на нее сверху вниз: — Начните рукой, — говорит он, мягко гладя ее по затылку. — Вы уже это делали. Методичное развращение под его руководством: Тисс проявляет себя как способная и старательная ученица. Ей нравится, как его член ощущается в ее руке. Нравится знать, что твердый он из-за нее. И больше всего ей нравится, что теперь это она — Тисс, будет контролировать его удовольствие. Все в ее маленьких талантливых ладонях — буквально, метафорически, поэтически. И эта мысль возбуждает сильнее, чем все его пошленькие изящные комплименты. Искусство. — Леди, вы задумались. Что-то хотите сказать? — У вас красивый член. — Я знаю, — усмехается он. Тисс смотрит в небо — никто их не увидит, кроме бледных звезд и давно мертвых богов. — У вас чудесные губы, леди эя Вэдтри. — ласково говорит единственный выживший Бог. Тисс немного волнуется — по сравнению с тысячами его предыдущих наложниц она боится выглядеть неумехой и бездарностью. Фоэльх замечает ее девичье, в этот раз искренне робкое стеснение, и подбадривает ее в мягко-властной манере. У нее чудесные губы, умелые губы, и, по крайней мере, ее любят… Осваивать новый вид искусства у Тисс получается не хуже, чем летать или лгать. Она делает все как надо — император гладит ее по голове, дарит одобрительный теплый взгляд. Иногда Тисс немного задыхается, но это только раззадоривает больше. Их обоих. Фоэльх уже не помогает ей, убирает ладонь с затылка, только смотрит. Тисс сама не замечает, как увлекается, сосет с азартом и подлинным, почти детским восторгом. Слюнка тонкой нитью течет по ее подбородку. — Ласкайте себя, — приказывает Фоэльх. — Пальцами. Так будет интереснее — для нас обоих. Он снова витиевато описывает ее грудь, ключицы, шею, скулы — все ее «совершенное тело» (Император всегда прав: Тисс идеальна). Да, его явно заводит звук собственного голоса — примерно так же сильно, как этот же голос заводит саму Тисс. Он замолкает — значит, уже близко. Тисс страшно хочется, чтобы он кончил ей на лицо — есть в этом тоже что-то поэтическое, некая глубокая метафора, смысл которому он потом ей обязательно объяснит. Она ускоряется и чувствует, как набухают горячие вены под его кожей. Прикрывает веки от наслаждения — словно высасывает из него, забирая себе, толику удовольствия. Слышит его хриплый, едва узнаваемый голос: — Посмотрите мне в глаза, леди. Серо-синие.

***

Когда-то давно, в безоблачной эсшайской жизни под куполом королевской опеки, у Тисс была подруга — прелестная и до неприличия прямолинейная: — Ты, прости меня конечно, дорогая, но ты маешься дурью, — однажды заявила она, со смехом отправляя себе в рот алую клубнику. — Прости, чем? — ошарашено выпалила Тисс, поднимая голову от книги. — Вот этим вот всем, — эльфийка покрутила тонкими пальчиками, изображая заклинание. — Ты гробишь свою юность на это свое заумное глупое чародейство, душка! Даже сейчас — оглянись вокруг, мы сидим на веранде, и вместо того чтобы наслаждаться летом, едой, вином, жизнью, чем ты занята? Ах, — она выхватила книгу из рук Тисс, варварски заляпав страницу отпечаткам пальца в клубничном соку. — Ну хватит, ты и так сидишь сутками в библиотеке или магической башне, тренируешься, повторяешь эти свои знаки… Нет, серьезно, сколько часов в день ты занимаешься? Пять, шесть? — Восемь — минимум. — Буркнула Тисс, пытаясь вернуть свою книгу. — Отдай. — Убийственное упрямство! — девушка звонко расхохоталась. — А можно поинтересоваться, чего ты этим хочешь достичь? — Много чего хочу достичь. И достигну. Отдай книгу! — Дочитаешь потом, ой, ничего не случится, если сегодня ты позанимаешься семь с половиной часов, а не восемь! Ты и так самая лучшая на своем курсе, — она откинулась на пестрый диванчик, поджав под себя ноги, и нарочито детским голоском пропела: — Лучшая-прелучшая, самая-пресамая, талантливая Тисс эя Вэдтри. И я не отстану, пока не ответишь: зачем это все? Для чего? Только не заводи свою эту песенку, мол, хочу на войну, убивать имперцев, — она сморщила носик, — маловероятно, что король отпустит на фронт свою почти-дочурку. Что будешь делать в таком случае, строить карьеру Невероятно Великой Волшебницы? — Даже если я не попаду на войну, — сквозь зубы произнесла Тисс. — Я четко знаю, что только магия обеспечит мне будущее. Чародеи очень хорошо зарабатывают. Я не буду сидеть под протекцией королевской семьи вечно, должна буду обеспечить себя сама. Деньги, ресурсы. Смекаешь? Эльфийка пристально смотрела на нее, подперев кулаком щечку и склонив голову. Хитро, едко улыбалась — как если бы только что услышала самую глупую глупость. — Зачем же так надрываться, добывая себе ресурсы, если есть такое существо как «мужчина»? Тисс опешила. — Магию я люблю больше, чем мужчин. Если придется выбирать между ней и замужеством, то я от магии не откажусь. Никогда. Это часть меня, и лучшая, неотделимая, любимая часть… — Кто говорит о выборе и отказе от чего-то? Ах, Тисс, какая же ты наивная идеалистка, и все у тебя делится на черное и белое, плохое и хорошее, злое и доброе — как дите лет тринадцати. Только не дуйся, — она звонко чмокнула Тисс в щеку. — Кажется, ты вообще не понимаешь ни как устроен этот мир, ни как устроены мужчины. Вот представь, — она подвинулась ближе, — что ты занимаешься магией не потому что должна, а потому что хочешь. Вообрази, что больше тебе не придется ни секунды драгоценной жизни тратить на лишние скучные дела, заботы и хлопоты, на решение каких-то проблем… Потому что все твои проблемы уже решил мужчина — а для этого они и нужны. Ты сидишь в красивой чародейской башне — которую он построил для тебя. У тебя есть все редчайшие ингредиенты — которые он купил для тебя, нет, лучше — сад ингредиентов! Зачаровательные столы, глифы и камушки, и целую библиотеку исписанных рунами книг… У тебя есть все и сверх того, а главное — время, чтобы посвятить всю себя любимому делу. И кстати, Тисс, так ты станешь величайшей волшебницей гораздо быстрее. — С чего бы вдруг, — Тисс налила себе вина, — какому-то мужчине делать для меня так много… — Чем больше у мужчины ресурсов, тем больше можно отнять. — Отнять? Это как, силой? — О, нет, сами все отдадут и предложат еще, ха. Мужчины очень любят делиться ресурсами. Но! — эльфийка с хитрецой прищурилась, — не со всеми. Только с определенным, редким типом женщин. К которому ты и относишься, Тисс. Мне больно видеть, как ты бездарно закапываешь потенциал, так что выслушай. А потом зарывайся в свои книги хоть по пятнадцать часов в день. — И к какому-то же «редкому» типу я отношусь? — Во-первых, ты видела себя в зеркало? — девушка лукаво улыбнулась, — это из самого очевидного. Но твои выдающиеся (самое подходящее слово) внешние данные — лишь приятный бонус. Ключ вот в чем: Испокон веков мужчины искусственно культивируют образ «благочестивой, мудрой, кроткой девы» — всегда ожидающей своего мужа, трепещущей от его взгляда, покорной, преданной и верной ему одному. Вздор! Афера планетарного масштаба. На самом деле мужчины никого так не боготворят как тех, кто к ним жесток. Запомни это, Тисс. Они делают вид, что превозносят святош — но начинают войны ради гетер. Швыряют к ногам грешниц дворцы и бриллианты. Все великие оды, поэмы и культы посвящены одному типу женщин — хладнокровным бессердечным тиранкам, которые купаются в мужских слезах и топчутся по сердцам. Должно быть, оттого что только их — то есть нас, мужчины признают равными себе. Все они без исключения живут по праву сильного. И уважают лишь власть. Отсюда следует самое главное: Чтобы сделать мужчину своим слугой, надо никогда не принадлежать ему до конца. Всегда чуть-чуть недодавать. Но при этом создать иллюзию обещания, что однажды — непременно он сможет завладеть тобой полностью. Такова их природа: завоевать, победить, укротить, приручить. И они сами хотят участвовать в гонке — тянутся и жаждут нас, обречены находить этот тип среди тысяч обычных женщин: Они узнают нас по взгляду, по особому запаху кожи, по демоническому прищуру. В тебе есть необходимая жестокость и сила, Тисс. Ты играешь в добродетельную честную идеалистку, и прячешь потенциал жестокой твари, лживой твари. Тиранки и гетеры. Но тебе недостает властности. Однажды кто-то тебе покажет, что такое власть, поделится ею с тобой — и пробудит этот потенциал. И тогда ты узнаешь о себе много нового, Тисс эя Вэдтри.

***

Тисс эя Вэдтри узнаёт о себе много нового. Она алчная. Принц и император — оба, задаривают ее платьями и камнями, кольцами и серьгами, всякими магическими диковинками и милыми эсшайскими редкостями: «чтобы вы скучали по дому чуть меньше — не желаю рядом с собой видеть леди в печали» (цитируют друг друга отвратительно точно). Фоэльх эя Эйни надевает ей на шею сотуар из голубого жемчуга, Тай дарит кружевные перчатки из дикого шелка. Но Тисс больше не тревожат контрабандистские тайны Ро’од: какая разница, откуда все эти вещицы, если она скучает по дому чуть меньше? Принц устраивает в ее покоях «маленький Эсшай»: все беспрерывно заставлено корзинами западных цветов; Фоэльх приказывает в саду высадить кусты белых роз — много-много. И все — для нее. Тисс спрашивает, откуда он узнал, что это ее любимые цветы, но он многозначительно молчит, ухмыляясь своей императорской вредной ухмылочкой. Наверное, она наболтала об этом, когда засыпала… Тисс жестокая. Она и понятия не имела, что умеет лгать с такой бессердечной виртуозностью — отцу о сыне, а сыну об отце. Для всего двора ничего не изменилось, Тисс продолжает жить в покоях принца «под прикрытием» фаворитки. И не важно, ложно это прикрытие или истинно: Фоэльх эя Эйни не может даже допустить мысль, что после его «урока» Тисс и Тай будут вместе. Принц не имеет шансов догадаться об императоре вовсе. Тисс жадная. Ей мало их обоих. Ищет ли она в Тае — Фоэльха, или в Фоэльхе — Тая? В жестокости нежность? В учтивости власть? Объятия Тая — ласковые грозы, хватка Фоэльха — безжалостная буря, но один идеально дополняет другого, будто складываются кривые осколки разбитой мозаики. Две ипостаси одной страсти, две стороны единого греха. Тисс жаждет и разрушения, и исцеления; и преступления, и покаяния. Тай — более слабая и одновременно более сильная, но безопасная версия отца; Фоэльх — воплощение всех лучших и худших качеств сына, вывернутых до предела. Вместе они не дают ей целое, а разрывают надвое. Они с императором методично оскверняют весь дворец: бассейн и купальню, сад и библиотеку, беседочки и скверы, Башню Магов, и даже тронный зал. И каждый раз, совершенно необъяснимым образом там никого нет, кроме них двоих. «Я забочусь о вашей репутации так же, как и о своей собственной», — признается ей Фоэльх эя Эйни, прижимая ее к книжному стеллажу (откуда этот синячок на лопатке? — потом спросит Тай). Неотвратимость. Тисс вызывается лично передать императору документы из посольства (Веллора бросает на нее нехороший липкий взгляд). Летит к нему в кабинет. Охрана пропускает ее молча. Фоэльх не слушает ее, даже не смотрит на протянутый пергамент. Через пару минут они уже трахаются на его столе. Пробуют парочку картиночек из книжечки. Время императора дорого — у них всего час, и он чересчур торопливо обжирается любовницей. Извиняется за то, что выдрал ей клок волос (великие исключения — только для исключительной девочки). «Последний раз, это точно последний… последний последний…» — думает Тисс, а с губ срывается: «Еще». «Быстрее». «Пожалуйста, еще». Еще. Еще. Еще… Потом, после этих беспорядочных совокуплений, блаженно обессиленная и неприлично счастливая, она возвращается в крыло принца. Все время оборачиваясь: эта служанка действительно взглянула на нее с осуждением, или то лишь паранойяльный мираж? В спину ей дышит стыд, дворец пестрит оттенками вины: каждый встреченный стражник, придворный, дварф, эльф, человек, арка, колонна, деревце — все подозревают и презирают ее. В покоях сироп похоти вымывается из вен, бледнеет морок афродизиака. Действие наркотика заканчивается. И тогда Тисс неизбежно настигает отвращение. Мир кажется пустым и тупым, комедийной постановкой о жизни какой-то дуры, где у Тисс — главная роль. Свет слепит ее, зрители злорадно смеются. Она долго кается на коленях, клянет: отца, сына, себя, и клянется: «завтра же явлюсь к этому ублюдку и скажу, что все между нами кончено, этого больше не повторится!»… Но, как и всякий наркоман, Тисс давно себе не верит. После тринадцатого, кажется, последнего раза, она долго стоит в ванной перед зеркалом. Глаза у женщины в отражении грустные, слезные, красные, но все еще затуманенные остаточной поволокой похоти. Тисс сразмаху влепляет ей звонкую оплеуху. И им обеим становится чуточку легче. У Тисс эя Вэдтри есть два самых влиятельных мужчины в империи, куча украшений и платьев, красота, власть… И дракон. Но нет чего-то очень важного. Чего именно?

***

Император приказал ей не двигаться. Свет почти не проникает сквозь толстое стекло витражей. Все в кроваво-розовой сумрачной дымке. Они в той же комнате, куда Фоэльх заманил ее три порванных платья назад, чтобы полюбоваться фигурой в самом первом из них. И где заметил кленовые серьги, которые позже разбил. Сейчас на ней нет ничего, что он захочет порвать, разбить, уничтожить — только рубины, пушистая шубка, и голое тело. Воздух прохладный, но закутываться нельзя — императору должно быть хорошо видно все линии и изгибы, черточки и рельефы, грудь, соски, мягкий живот — все ее тело, так любимое им. В холодном свете ее кожа еще прелестнее — мрамористая и совершенная: это он так сказал. Она лежит так уже несколько часов, — закинув ножки в ажурных чулках на софу и изящно свесив правую кисть. В мехах, нагая, и белая. Прекрасная и мертвая. Суставы страшно затекли, Тисс не чувствует половину своего тела. Осторожно, чтобы он не заметил, — она отмирает, оживает, шевелит щиколоткой — и длинные полы шубки падают с тихим звуком, оголяя кружевную подвязку на бедре. — Леди? — Фоэльх поднимает голову от мольберта и грозно смотрит на свою неусидчивую натурщицу. Тисс молчит. Накручивает на палец медный локон, улыбаясь ему с прищуром — сейчас он поворчит немного и сразу простит ее. Прошлый раз она «все испортила», когда случайно опрокинула кубок рукой. Вино разлилось по полу, заляпало рассыпанные сапфиры, рубины, бриллианты (Фоэльх сказал, что это важная часть композиции), но он только лениво отругал ее, позвал слуг — те быстро принесли новые камни, браслеты, кольца, серьги, тиару… Тиару, леди? — Как вы назовете картину? — тихо мурлычет Тисс. — Пока выбираю между «Леди, не умеющая позировать» и «Леди, не понимающая приказов», — он добродушно, насколько это слово вообще применимо к Фоэльху эя Эйни, улыбается: и правда не зол. — Но хотел назвать «Леди в мехах». Как вам больше нравится? — Не сообщу, пока не дорисуете картину. — Не «картину», а «полотно». И полотна не «рисуют», а «пишут». Несведущая леди. Он откидывает со лба прядь, — и Тисс хочется вернуть Фоэльху один из его вычурных комплиментов: это его лицо выточено резцом гениального мастера. Бога: только первый творец мог создать императора столь красивым. И потом подослать бедной Тисс, чтобы поиздеваться над ней — шарлатан, глупец, и садист… Оба: Фоэльх и Бог. Завороженная, она приподнимается на локте, чтобы рассмотреть его лицо лучше. Мех спадает, оголяя белое плечо. — Это я должен вас разглядывать, а не наоборот, — он с хищнической грацией откидывается на кресло, крутит кисть в длинных пальцах. — Вы утомились? — Невероятно утомилась… — капризно протягивает Тисс, и, не дожидаясь его ответа, поднимается на ноги. Голова дико кружится, как перед обмороком — но совсем не от того, что она резко вскочила. Она встряхивает волосами и стремительно направляется к нему. Цокают каблучки, белая шубка распахнута, длинные полы волочатся по мрамору. Император провожает ее темным взглядом. Не вставая с кресла, он ловит Тисс, кладет ладони на бедра, притягивает к себе. От него пахнет грозой, масляной краской, и страстью. Околдованная гипнотическими чарами, она смотрит на него сверху вниз, смотрит, любуется, и понимает, что не налюбуется им никогда. Будет смотреть на него вот так, завороженная, всю Вечность. Фоэльх касается губами ее подвздошной косточки. Оставляет дорожку эфемерных горячих поцелуев на бедре, поднимается к животу… — Как вы здесь рисуете… — дрожащим голоском шепчет Тисс, — то есть, пишете? В этой комнате так мало света… — Вас я разгляжу и во мраке Ада, — он поднимает черные, опьяненные ею глаза: — Если леди утомилась быть натурщицей, то чем желает заняться сейчас? — Желаю сесть вам на лицо.

***

— Леди эя Вэдтри, вы ничего не хотите мне рассказать? Веллора подлавливает ее у речки, где случился «пятый последний раз» и книжка с интересными картинками. Отводит Тисс в беседку, держа за руку, словно нашкодившего ребенка, и усаживает напротив себя: — Я заранее прошу прощения, что лезу в твою личную жизнь. Но я вынуждена завести этот разговор, потому что вижу, что происходит нечто… крайне странное, — начинает она прямо. Кружева намеков и подводок плести некогда: — Во-первых, твои отношения с принцем явно вышли за пределы деловых встреч. — С чего вы взяли, леди эя Эменлия? — передразнивает Тисс с фальшивым официозом. — Потому что он смотрит на тебя одурманенными, влюбленными, мальчишескими глазами, и потому что твои покои все заставлены эсшайскими редкостями. — (Тисс становится интересно, откуда у Веллоры такая осведомленность. Среди слуг есть ее шпион?). — Но беспокоит меня другое. — Она шумно вздыхает, готовясь произнести следующее слово: — Император… Тисс? Тисс хранит молчание. Смысл говорить, если в глазах Веллоры она уже не подсудимая, а осужденная? — Я не прошу сообщать мне подробности, просто ответь на вопрос прямо, пожалуйста. — Веллора аккуратно касается ее пальцев. — Он сделал с тобой что-то… нехорошее? — У меня всё хорошо. — Тисс одергивает руку. — Ничего «нехорошего», сверх того что можно ожидать от имперца, Фоэльх эя Эйни мне не сделал. Ничего… очень нехорошего. Нет. — То есть все, что происходит между вами — по обоюдному согласию. Так? «Даже если я отвечу «нет», неужели она не подумает, что я сама об этом просила? Я ведь сама об этом просила…» — Будешь осуждать? — Тисс откидывается на плетенное кресло, закидывает ногу на ногу. — Ты не дала прямого ответа на вопрос, — строго говорит Веллора. — Да или нет. — Нет. Он не… То есть, да. По обоюдному согласию. Это ради… Ложь не успевает сорваться с губ — Веллора грубо перебивает ее: — До того как ты произнесешь: «это ради Эсшая», ответь мне еще на один вопрос, Тисс эя Вэдтри. Скажи, умоляю, скажи, что император и принц знают друг о друге. Что они каким-то образом тебя… — она делает глубокий вдох. — Поделили. Скажем, Фоэльх — утро, Тай — вечер. Или вы составили расписание по дням — один день ты ночуешь у принца, следующий — у императора, потом наоборот, чтобы было честно, знаешь, и всем хватило. — Веллора уже не старается скрыть усмешку в голосе. — Вы втроем договорились, всех все устраивает, и отец с сыном знают, что оба делят ложе с тобой, да, Тисс? Тисс молчит. Прячет улыбку в хрустальном фужере, выдыхает тихое «М-м-м». Эсшайское вино, все-таки, лучшее в мире. — Леди. Я жду ответа. Веллора прекрасна в гневе. Подкрашенные вином алые губы, яростные голубоватые искры в глазах, на острых скулах золотистый румянец. Но чем дольше Тисс молчит, тем сильнее бледнеет лицо Веллоры. Градиентный переход — от гнева к смятению, от смятения к отрицанию, от отрицания к ужасу. Осознание. И наконец — страх. — О, Боги… — выдыхает она искривленным ртом, — Тисс, ты хоть понимаешь… Тисс спокойно ставит на стол фужер. И, глядя в глаза Веллоре, произносит наконец, что хотела: — Это ради Эсшая. Почему-то становится очень смешно. Веллора вдруг вскакивает с места, садится рядом с Тисс, берет ее ладони в свои, гладит тонкие пальцы в рубиновых, изумрудных, аквамариновых кольцах (Тисс пытается вспомнить, какие подарил сын; а какие — отец). — Если это все план, то он крайне… Ненадежен. Моя милая, гордая, добрая Тисс… Ты понимаешь, во что ты ввязалась? Ты играешь в очень опасную игру… — Я все понимаю, — твердо говорит Тисс, смотря как Веллора сжимает ее пальцы (рубиновое кольцо из комплекта, что преподнес ей Фоэльх после их первой, жутко прекрасной ночи — как она могла забыть? А остальные от Тая). — Все под контролем. — Под ЧЬИМ контролем? — Они оба уже проиграли, — Тисс хладнокровным жестом гетеры склоняет голову на бок. Не вполне понимая — верит она себе или нет. — А кто победитель — ты? — Мы. Эсшай. — (не верит). — Они друг друга более чем ненавидят, Веллора. И у обоих есть союзники среди высоких Домов. Достаточно одной искры, чтобы вспыхнуло пламя. Искра — это я. Вообрази государственный переворот, нет, лучше — гражданскую войну в империи… — Не будет в этой игре победителей. Я тебе скажу, что происходит: ты свое тело сделала политическим стрельбищем, полем битвы двух кровных врагов. Испепеляя друг друга, они сожгут и тебя. Ты потухнешь, сгинешь, если не остановишься! Ты умрешь, Тисс эя Вэдтри. Ты все молчишь? А может, тебе просто это нравится, м? Тебя будоражит сам факт, что ты обманываешь двух самых влиятельных мужчин в империи, — (она говорит не «в мире» — стержень патриотизма). — Иначе зачем ты это делаешь, Тисс? Тисс устало прикрывает веки. Может, Веллора права? И ей действительно все это просто… нравится? Ходить по лезвию ножа, и чувствовать власть? На днях Тисс болтала с офицером (какой-то дальний родственник Нанталей из неродовитой ветви. Выводок этих Нантаталей закончится ли нет?), когда мимо проходил император. Он, почему-то постоянно оказывается где-то поблизости… Она тут же сменила непринужденную беседу на бесстыдный флирт. Удостоверившись, что Фоэльх смотрит только на нее (куда ему еще смотреть?), Тисс приподнялась на носочки, коснулась светло-золотистых волос эльфа, и вложила в них цветок. Император никак не поменялся в лице, но Тисс (дрянь и тиранка!) почувствовала все его эмоции: коктейль из раздражения, ярости, и дикого, жгучего желания — алхимия власти. И Власть — у нее. — Веллора, я тебе рассказывала, как оседлала дракона? — тихо говорит она после недолгого молчания. — Я прыгнула со скалы. В никуда. Я приняла тот факт, что дракон меня не поймает. И сделала последний шаг в пропасть — спокойно, с абсолютным смирением. Я приняла свою смерть. И иногда мне кажется, что я до сих пор лечу с той скалы... Лечу, лечу, лечу, время идет, а я все падаю в бесконечность… Потому что дна у этой пропасти нет.

***

Они валяются на разбросанных по полу мехах, в розово-мраморной комнате с витражами. Перепачканные масляной краской, в похотливом припадке, в бреду. Прерывистое дыхание Фоэльха возвращает Тисс из полуобморока. Она чувствует, как он ее целует за ухом; в спутанные волосы на шее; в висок — и только по этим поцелуям, даже не видя его губ она знает: он улыбается. Тисс гладит его ладонь на своей груди, очерчивает пальцами выступающие вены, прижимается к нему мокрой спиной — обнимает себя его рукой еще крепче. Они лежат на боку, сцепившись. Он все еще в ней. — Кажется, шубка вся в краске… — выдыхает Тисс. Поворачивает голову, чтобы увидеть его лицо: — Кажется, мы все в краске, — передразнивает он ровным, даже бодрым голосом. Тисс уже не удивляется: как много, как долго, как часто бы Фоэльх ее ни любил: его силы неиссякаемы. — И чья это была идея? — усмехается он, целуя ее в плечо. — Вашего Императорского Величества, — смеется Тисс. — Моя ли? Леди сейчас занимается перекладыванием ответственности. — Ваша, — тверже повторяет Тисс. — Вы изволили изрисовать, ах, простите — расписать мое тело… — Я изволил это после того, — продолжает император в назидательно-отеческом тоне, — как вы изволили посмотреть на полотно, которое еще не окончено. И были весьма настойчивы в своих изъявлениях. Затем вы вознамерились похитить у меня палитру, кисти, и пришлось изобрести способ вас усмирить… Тисс целует его, чтобы он заткнулся. — У вас прядь волос синяя, — хихикает она. — Кобальтовая, — Фоэльх делает движение, будто намеревается отстраниться от нее и подняться на ноги. — Нет, — Тисс цепляется за его руку, — я не хочу… «Я не хочу, чтобы наши тела разъединялись. Пока вы во мне, я чувствую себя… Целой? Живой». — Я не хочу вставать. Давайте так еще немного полежим. Пожалуйста. Фоэльх потакает этой инфантильной просьбе своей натурщицы-наложницы — словно она его избалованная падчерица, капризничающая с утра, чтобы подольше поваляться в постели. Заключает ее в объятия. Они лежат так достаточно долго. Тела остывают. Он накрывает ее мехом. — Мы можем лежать так еще вечность, — (он сам это сказал!) — но я бы хотел, чтобы леди привела себя в порядок сейчас. — У вас дела, я понимаю… — Не перебивайте меня. Что за дурная привычка? — Фоэльх стискивает пальцы на ее запястье. — Леди, через час будьте готовы к выезду за город. Я приготовил для вас нечто особенное. Тисс поворачивается к нему лицом. Опять: обворожительная нагленькая улыбочка эя Эйни. И сюрпризы эта семейка устраивает в том же духе. Тисс вопросительно смотрит на императора. — Нечто очень особенное. — Фоэльх прикладывается губами к ее ладони. Широко улыбается: — Вы испытаете непередаваемые эмоции. Я обещаю. Он гладит ее по разметавшимся волосам и поднимается с их мехового ложа. Тисс смотрит, как он плавно, хищнически-лениво двигается; как играют мышцы на спине и крепких икрах; блестит его гибкое длинное тело; переливается во тьме чуть влажная кожа и длинные, черные-черные волосы… «Жаль, я не умею писать картины сама». Тисс осматривает себя — вся облапанная, им помеченная: бедра и живот в алых, пурпурных, бирюзовых мазках — отпечатках его больших ладоней. Ее тело — живой холст, разрисованный наваждением императора до, во время, и после того как они оказались на полу. — Слуги здесь все уберут. Через час будьте готовы, леди. Оденьтесь теплее. Через час за ней приходят. Несколько десятков гвардейцев — зачем так много? Принца она не видела с самого утра, видимо он очень занят… Тем лучше — врать сейчас не придется. Потом скажет, что отлучалась по делам с драконом. Ее выводят из дворца, сажают в помпезно украшенную карету. Один из имперцев дает ей плотную шелковую повязку для глаз: — Приказ Его Императорского Величества. Тисс ловит странное ощущение — будто тысячи бабочек колотятся под ребрами, больно бьют ее крыльями, и кажется, стоит открыть рот — они выпорхнут с выдохом. В полной тишине, немоте, слепоте ее куда-то везут. Бабочки неистовствуют, сходят с ума, и сводят ее. Тисс кусает губы, старается запоминать количество поворотов, но быстро сбивается. Проклинает себя, свой азарт и детское любопытство; ненавидит империю, все семейство эя Эйни и их глупые улыбки… Карета резко останавливается. «Всего двадцать минут — недалеко от дворца». Так же молча ее выводят наружу. Что-то очень громко шумит, почти ревет — Тисс едва слышит собственное безумное сердце. Туфельки скользят. Пахнет мокрой землей, свежеполитой травой, и росой — только что отгремевший грозой… Лучший запах: она закрыла бы глаза от удовольствия, если бы они не были завязаны. Она слышит, как уезжает эскорт. Стоит на месте, переминаясь с ноги на ногу. Все это так глупо: и правда какая-то неудобная комедия, в которой Тисс к своему стыду согласилась играть. — Доброй ночи, леди, — шепчет у уха голос, от которого по спине идет зыбкая льдистая дрожь. Пальцы императора аккуратно развязывают шелковый бант на затылке, и повязка спадает с глаз. — Вы меня… — Тисс готовится хорошенечко обхамить его, на этот раз целенаправленно, но колкость срывается в восторженный вздох: — Ах… О, Боги! — Вам здесь нравится? «Нравится» — пустое, блеклое слово. Они стоят в скалистой лощине перед водопадом. А за ним — еще один, третий, четвертый… Каскады бьются о камни; белая пена разлетается серебристыми брызгами и рассеивается в ночи мелким бисером. Вся эта тонна воды отражает звезды, светится и мерцает во тьме. Тисс вскидывает голову к небу, щурится: они абсолютно одни, изолированы от внешнего мира со всех сторон стенами из водопадов и скал. Маленькая шумная сказка: только она и император в дымке из водных искр. Тисс оборачивается к Фоэльху, обвивает его шею руками. — Леди, это ответ на мой вопрос? — он смеется очень тихо, но Тисс слышит его голос лучше рева воды. Отвечает на вопрос благодарным поцелуем: — Очень, очень нравится, Ваше Императорское Величество. — Показать вам нечто еще более выдающееся сможет только дракон, — (она не может отделаться от ощущения, что Фоэльх специально в этот раз опускает имя, чтобы не смущать ее), — но приземлиться в эту лощину он не сможет — слишком широкий размах крыльев. Так что покажу я. — Это урок, Ваше Императорское Величество? — она поднимается на носочках, целует его в уголок правого века. — Леди? — на его лице на миг мелькает злобное ледяное выражение, но — тут же вновь сменяется очаровательным благодушием. — Урок высокоэльфийского. Шаинвэд — «земля водопадов». — Древнеэльфийского. Император берет ее ладонь и куда-то ведет. Приобнимает за талию второй рукой, чтобы она не поскользнулась на мокрых камнях. Рассказывает про водопады, перечисляет их названия на древнеэльфийском. Тисс слушает молча, с замирающим от детского восторга сердцем. Под ноги не смотрит: только на Фоэльха. Луна освещает его лицо и сцену: сказка про двух счастливых эльфов вновь снята с паузы и продолжается после антракта. Они подходят к каменной мельнице у подножья водопада. Потоки падают на лопасти, вращая массивное, потемневшее от вечной влаги колесо. Под ногами покрытые изумрудным мхом валуны, деревянные мостки, все мокро и скользко. Император крепче прижимает ее к себе: — Я не прощу себе, если вы поскользнетесь, леди. Грохот падающей воды создает еще одну стену завесы от внешнего мира — звуковую. Тисс вдруг понимает, что если закричит сейчас во весь голос — никто не услышит. И никто ее не здесь никогда не найдет… Под ребрами вновь просыпаются тревожные бабочки-безумицы, и сколько бы она их не гнала — клекот лишь нарастает. Оторвать бы этим гадинам крылья. — Прошу, — император открывает перед ней дверь, пропуская вперед. Тисс ожидает увидеть что угодно: корзины белых роз, усыпанную лепестками постель, ларцы с драгоценностями, другие дорогие приятности, которые может дать только император — и только для нее. Голубой жемчуг, сундук алмазов, может даже тиару… Тисс эя Вэдтри хочет замуж? Но внутри Тисс видит отсыревшие стены, неподвижные ржавые жернова для зерна, какие-то механизмы… И огромный дубовый чан под каменным прессом. — Что это… — Маслодавильня. — С теплой улыбкой отвечает император. — В округе много оливковых деревьев, мельница была переоборудована. Вдоль потолка к чану идут валы и шестерни. Темное дерево блестит от жирных маслянистых следов. Сапожки следят по полу, размазывают мокрую грязь, мучную пыль, и какие-то капли. В углу Тисс замечает рычаг. Морщит нос — пахнет старым маслом и чем-то еще, металическим, едким, и смутно знакомым… — В Эсшае, насколько мне известно, мало оливковых деревьев, — небрежно продолжает император. — Никогда не видели, как делается масло? Сейчас посмотрите. Присаживайтесь, леди, — он кивает на деревянную скамью, подозрительно чистенькую: будто ее привезли на эту заброшенную мельницу совсем недавно и поставили ровно напротив чана, чтобы было хорошо видно, что вытекает из желоба… — Разве не следует сперва засыпать оливки? — Тисс теребит ноготком заусенец на пальце. — Здесь, кажется, никого давно не было, для работы давильни нужно сырье, желательно уже измельченное… — О, не волнуйтесь, леди! Там уже есть необходимое измельченное сырье. — Фоэльх усмехается с каким-то особенно изящным смешком. Пристально смотрит на нее, повторяет с нажимом. — Садитесь на скамью, леди. Я хочу, чтобы вы смотрели. И вы будете смотреть. Тисс покорно выполняет приказ. Бабочки неистовствуют. Ее тошнит. Император с обворожительной ухмылкой резко опускает рычаг. Лязгают входящие в зацепление шестерни. Винтовая ось начинает вращаться. Пресс медленно опускаются в чан. Фоэльх садится рядом с ней: — Все хорошо? Леди, вы чудесно бледны сегодня. — Он тыльной стороной ладони гладит Тисс по лицу. Она на него даже не смотрит, почти не слышит: все глушит паника сердца и бабочек. В чане что-то скрипит, оглушительно, резко — как оливковая мякоть скрипеть не может… Что-то большое, тяжелое, уже измельченное… — Удивительно, как может женщине идти столь болезненная бледность… Скрип переходит в дребезжащий звон. — …даже сейчас, полумертвая от испуга, вы душеубийственно красива. Необыкновенная леди Тисс эя Вэдтри. — Фоэльх по-хозяйски треплет ее по щеке. — Поцелуйте меня. Немедленно. Уши режет омерзительный скрежет — будто острый коготь царапает по стеклу. В чане что-то расплющивается, трещит, механизм стонет — несчастный пресс пытается продавить то, что продавить невозможно. Все смешивается в жуткую какофонию: лязг шестерен, скрип лопастей, вопли водопада, и ледяной голос императора… — Вы слышали, что я приказал? Поцелуйте меня, леди. Леди! ЛЕДИ. Он поворачивает голову Тисс к себе, впивается в пересохшие губы. Она дергается, пытается вырваться, но Фоэльх сжимает пальцы на ее подбородке — держит так, чтобы эта строптивая эсшайская сиротка навсегда усекла: она НИКУДА ОТ НЕГО НЕ ДЕНЕТСЯ. Абсолютно, чудовищно беспомощна. Некуда бежать, бесполезно кричать. Никто ее здесь не услышит. И никогда не найдет. Даже Нариальм не сможет попасть в это ущелье. Никто, никто, никто… Гул механизма ввинчивается в череп ржавым гвоздем. Тисс понимает, что еще секунда — и она окончательно сойдет с ума… Вдруг — все затихает. Император берет ее за руку, улыбается — игриво, с азартом и утонченным садизмом. Это уже не «улыбка эя Эйни». Хуже. Темнее. — Леди, кажется, что-то заклинило, — он до боли сдавливает ей запястье. — Сходите посмотреть? — Я?.. — выдыхает Тисс. — Конечно вы. У вас много талантов: выдающаяся летунья, лгунья, актриса, — он многозначительно усмехается, — и чародейка. Я прекрасно осведомлен, какой магией вы владеете и насколько сильно. Пресс каменный, и вы легко запустите его простеньким заклинанием природы. Поможете додавить. — Пожалуйста, Ваше… — молит Тисс, хватается за его одеяния, льнет… — Пошла! Живо! — Фоэльх толкает ее. Добавляет с издевательской хрипотцой: — Знаете, а мне уже почти нравится, как вы заставляете постоянно все повторять дважды… Что-то в этом есть. Тисс не чувствует своих ног. Крепко зажмурившись, бредет к чану, кладет руки на доски. Между ними сочится какая-то жижа, ладони становятся липкими, мерзкими, вязкими… — Леди! — рявкает ей в спину худшее чудовище из когда либо существовавших на свете. Изумрудные искры на кончиках пальцах, легкий вибрирующий толчок: и каменный пресс продолжает опускаться. Теперь ему не нужна сила вращения водяного колеса, шестерни, и валы. Магия додавит. Она чувствует руки Фоэльха на своих плечах. Вздрагивает — он мягко целует ее в макушку. — Откройте свои прелестные глазки. Ну же, вы ведь смелая женщина. Взгляните на свои руки. Тисс открывает глаза. Императоры всегда держат свое слово: она испытывает непередаваемые эмоции. Дрожащие ладони в крови. Из желоба вытекает бурая жижа с ошметками плоти. Треск: это сплющилась грудина, раздробился позвоночник, и откололись ребра. Магия додавила. — Леди, как вам? Желоб заполняется всклень. Кровянисто-мясное месиво вываливается на пол и растекается гнилостными кляксами. В чане снова что-то страшно трещит — наверное, бедренная кость… Тисс отстраненно замечает раздавленную фалангу пальца с торчащим под неестественным углом ногтем. Ленточными червями выползают обрывки сухожилий, кишок, кожи… Фоэльх обнимает ее со спины. Рукой художника, жестом садиста хватает за подбородок. — Кого-нибудь узнаете? Тисс уже давно все поняла, обо всем догадалась. «Конец этой сказки был предрешен, — мысли хрустально трезвые, чужие, будто кто-то презрительно говорит их вне ее головы. — Это был лишь вопрос времени — когда император все узнает о вас. Некого винить, кроме себя, леди». Она медленно оседает на залитый кровью пол. Ее сейчас вырвет. Бабочками. В желоб с глухим стуком вываливается крупная кость. Тисс опускает ладонь в липкую кровавую массу, вылавливает обломок, вертит в руках. Это раздробленный череп… Часть его изящной, острой скулы… «Хорошо, что сточная труба не засорилась, иначе император бы заставил тебя снова применить магию, тупая ты тварь. Зато наконец-то пригодились бы годы учебы. Ну хотя бы скуловую кость смогла определить. Не зря старалась, выходит? Зря. Бездарность и шлюха». — Хватит… Пожалуйста, хватит… Кому эти мольбы? Мертвым богам все равно, живому чудовищу — тем более. Признай. — Голосу извне тоже плевать. Признай, что убила его. — Нет, это не я… Это чудовище убило его, растерзало на части, и положило тело в давильню. Я сделала все, чтобы спасти нас… Ты сделала все, чтобы убить его. Ты спасала только себя. Прекрати врать хотя бы себе, мразь. Ты убила его. — Хватит! Пожалуйста, умоляю, я больше не вынесу… Тебе не стоило идти с ним в купальню. Тебе не стоило писать ему письма, целовать его, влюбляться в него. Тебе не стоило вообще знакомиться с ним. ТЫ УБИЛА ЕГО. НАЗОВИ ЕГО ИМЯ. — Тай, — беззвучно выдыхает Тисс.

ЛГУНЬЯ. ШЛЮХА. УБИЙЦА.

Ее накрывает немая истерика — по лицу текут крупные горячие слезы, но ни звука не срывается с губ. Она шевелит ими, как глупая жадная рыба, задыхается, хочет повторить последнее слово, но оно заело, заклинило — как труподавилка. Нет. Она теперь имеет права произносить его. Она больше не осквернит его своими устами. А все прочие слова утратили смысл — осталось только «Тай». Монстр, на которого Тай был так не похож, наклоняется к ней. Его руки ползают по спине пауками, роются у нее в волосах. Он что-то спрашивает, но ответа от Тисс не добьется: она дала обет молчания. Ее последнее слово уже прозвучало. — Леди… — сквозь водяную завесу, с той стороны реальности до нее доносятся обрывки его вычурной речи: «не имел цели»; «ваши слезы»; «прошу» (снова эти его исключения); «вы видели в моем дворце вещи страшнее»; «проклятие»; «лишь продемонстрировать, что не потерплю провокаций»; «моя и ничья больше»; «Нанталь». Последнее слово обдает Тисс ледяным кипятком. Она отшатывается — как от сильного удара по голове. Из чана выходит очередной осколок черепа. С ошметками кожи и прядью волос. Тисс ловит ее, оттирает от крови подолом… Светлые. Светлые. СВЕТЛЫЕ. Бедняжку обуяет другая крайность (типично для сумасшедших): она запрокидывает голову и заходится безумным хохотом. Град слез сменяется истерикой облегчения: лгунья, шлюха, НО НЕ УБИЙЦА захлебывается своим счастьем. Император пытается ее успокаивать: опускается подле, марая свои роскошные одеяния в океане крови. В его движениях первый раз сквозит что-то, похожее на неловкость — он гладит ее по голове, будто боится лишний раз коснуться — не доломать окончательно. Тисс заходится еще более свирепым смехом. Он вздыхает, усаживает себе на колени, убаюкивает… И Тисс бросается ему на шею, в объятия, в пропасть. Обет молчания отменяется. Не-убийца лихорадочно повторяет: — Спасибо, спасибо, спасибо… — Леди, вы… пугаете меня. И удивляете. В который раз. — Он убирает с ее лба багряную от крови прядку, — и за что же вы сейчас благодарны? «За то, что вы не убили моего милого Тая! Когда вернусь, первым делом обниму его, так крепко, что задушу!» И душит Фоэльха. Он улыбается (видимо тому, что она наконец перестала истерично смеяться), сцеловывает губами соль и слезы с ее лица… Это — самое трепетное и трогательное, что Фоэльх эя Эйни когда либо для нее делал. Он поднимает их обоих из лужи останков несчастного Нанталя. Тисс почти падает обратно — но он сразу подхватывает ее. Выносит из мельницы, держа на руках. Остается позади кровавая баня, отправленная страхом и смрадом. Ночной горный воздух ласкает прохладой, и Тисс только сейчас понимает насколько она опустошена. Уничтожена. — Вам уже лучше? — доносится почти заботливый голос. — Вы заставили меня переживать за ваше душевное здоровье. Снова. Тисс пытается разглядеть его лицо, но не может. Она ослепла. Все мерцает и бликует в заболоченном взоре: скулы и скалы, небо и звезды… Белые блестящие градины, сейчас сорвутся и полетят на нее, пришибут насмерть… «Почему на небе так много звезд, зачем столько…» — Леди, постарайтесь не закрывать веки. Я желаю видеть вас… не в беспамятстве, — легкое прикосновение к ее щеке, возвращающее Тисс к нему, — скажите хоть что-то. — Куда… Где мы? — Сейчас вам станет лучше, — он целует ее в лоб. — Простите за всё это. Тисс чувствует нарастающий гул водопада. Ласковое покалывание тысячи брызг на коже. Фоэльх опускает ее на каменистый берег. Она старается не отключаться — потому что он попросил, выдергивает себя из черной пелены забвения усилием воли. А воли в ней, не смотря ни на что, все еще очень много. — Вы еще здесь, леди? — С вами… Он раздевает их. Сначала — ее. Отлипляет от кожи пропитавшуюся кровью и ужасом мокрую ткань. Потом — себя. Любоваться его голым телом не осталось ни зрения, ни сил — но Тисс все равно самозабвенно любуется. Она ожидает с надеждой или отвращением, что сейчас император, как обычно, возьмет ее (потому что берет то что хочет и когда хочет — а ее он хочет всегда), но нет, он только снова подхватывает ее на руки, и несет в воду — в прачечную греха. Там, у подножья водопада под звездами-градинами, он отмывает с их тел свои грехи, ее грехи (и те, и другие — несмываемы), кровь, кошмар, и слезы. Вода вокруг них становится ярко-алой. Черные змеи и медные змеи переплетаются, совокупляются в воде вместо Фоэльха и Тисс. «Моя и ничья больше». Ледяная вода уничтожает беспамятство. Тисс трезвеет, а трезвость — холодна и жестока. Она требует немедленно отпустить ее и поставить на ноги. Вода едва доходит им до пояса, и Тисс перекидывает усыпанные бисером волосы, чтобы прикрыть голую грудь. На всякий случай делает предубедительный шаг назад — прочь от выродка, пока не сработало какое-нибудь темное заклинание, превращающее Тисс в безвольную шлюху. — Что это было? — она яростно кивает в сторону мельницы. — Урок. Не древнеэльфийского. Тисс смотрит на него (старается изо всех сил хотя бы сейчас не любоваться) и не понимает: это снова его безобразная ирония или он это сейчас все всерьез? — Вы заставили меня понервничать, — спокойно продолжает император. — Я заставил понервничать вас. Таковы мои понятия справедливости. До Тисс наконец доходит: он абсолютно серьезен. В удивительном мире Фоэльха эя Эйни это была не садистическая блажь, не прихоть тирана, а, внимание, — «восстановление справедливости». — Вы — монстр, — шипит она. — Неизлечимо больное чудовище… — Я знаю, — криво усмехается он точь-в-точь как у реки, где преподавал Тисс новое искусство. — Я все-все о себе знаю, милая леди. Тисс со всей силы влепляет ему звонкую пощечину. Прямо по идеальной скуле. Он не отшатывается, даже не хватается за щеку. Никак не меняется в лице. Тисс замахивается второй раз, но Фоэльх мгновенно, с звериной грацией перехватывает ее запястье. — А вот это уже лишнее, леди, — он рывком притягивает Тисс к себе. — Вы имели право только на одну. Я ведь принес вам свои искренние извинения. Она беспомощно дергает кисть, но Фоэльх держит ее крепко, продолжая плотоядно ухмыляться. Освободиться получается только хорошенько обдав его брызгами. Вода попадает ему в глаза (ура!) — он жмурится, кривит свою императорскую нахальную рожу. И обливает Тисс ответной колючей волной. Она взвизгивает. «Ах, раз так!» — думает она перед тем, как наброситься на него в ядовитом дурмане ярости. Они падают на мелководье. Завязывается какое-то подобие драки — как если бы два душевнобольных пытались выяснить, кто из них болен больше. Возня в белой взбитой пене двух скользких тел, мокрых волос, рук и губ. Пару раз у Тисс почти получается снова задеть его по лицу, три раза — окатить водой, один раз — дернуть за волосы, но каким-то образом она оказывается сидящей на нем, по шею в воде. Совершенно обезвреженная. Ревет водопад, смеются звезды, Фоэльх смотрит на ее губы: «Если он посмеет поцеловать меня, то я схвачу булыжник и пробью ему башку, раздавлю труп на мельнице, и никто никогда его не найдет!» — но когда Фоэльх целует ее, то Тисс только дарит ему тихий стон. Она окончательно убеждается, что не жертва. Потому что жертву можно спасти. Больного — только вылечить. А Тисс эя Вэдтри лечиться не хочет. Она хочет новую дозу поэтического сна, новую сессию занятия искусством. — Вы желаете меня сегодня? — она вскидывает подбородок. — Я желаю вас всегда. — Всегда… — Тисс прикрывает глаза, наслаждаясь вкусом этого слова на языке, — всегда, всегда, всегда. Я только что об этом думала… — Всегда. Сегодня, завтра, вчера, и сейчас. — Он опускает ее ладонь под воду, — вы можете сами в этом убедиться. Тисс одним прикосновением убеждается, не сдерживает псевдосмущенного смешка. Поднимается в полный рост. Глядит на него сверху вниз, и, тряхнув тяжелыми кудрями, протягивает руки: — Отнесите меня. Вон туда, в траву. Как вынесли с этой мерзкой мельницы. И в нашу первую ночь: я очнулась в постели — это ведь тоже были вы. Отнесите меня, как тогда! Фоэльх относит ее «как тогда», на лужайку близ водопада, опускает спиной в мягкую, высокую, мокрую от брызг и росы траву. Тисс водит руками по его голой груди: «Такие красивые тела бывают только у эльфов, такие дивные, длинные волосы бывают только у эльфов…» — Настоящая эсшайка, — его смех щекочет Тисс щеки, — не может ни секунды перестать говорить о различиях эльфов и людей. Он действительно умеет читать ее мысли, или Тисс просто пьяна и больна им настолько, что перестала отличать подуманное и сказанное, мифическое и реальное, райское и адское? Она хочет ответить ему какую-то умное гордое хамство (что все это не об эльфах и людях — а о них двоих, и если он не понимает таких очевидных вещей, то не понятно, как вообще управляет империей!), но все эти колкости-едкости остаются непроизнесенными: Фоэльх подминает ее под себя, и она лишь податливо, до ужаса послушно разводит ножки. Потому что Тисс эя Вэдтри больна больше, чем умна и горда. — А что я говорила тогда, в первую ночь? — спрашивает она, обвивая его шею руками. — Вы утверждали, что я что-то говорила в беспамятстве, но никак не могу вспомнить — что. А когда пытаюсь, голова почему-то раскалывается… — Ничего, — он качает головой, странно улыбаясь. — Как это — ничего?! Вы сами спрашивали, помню ли я… Я… Вы… Она чувствует его внутри себя — и становится, в общем-то, все равно — что она там говорила в беспамятстве и почему никогда не сможет этого вспомнить. Райское и адское неотделимо: Тисс снова целая. И снова жива. Долгожданное, лучшее, вечное чувство. Она всхлипывает, выгибается под ним. Обнимает его спину ногами, покорно принимая в себя. Фоэльх замирает, растягивая этот момент — обретения целостности. Разделяет с Тисс это чувство. Покрывает пылкими, жаркими, жадными поцелуями ее шею, спускается к груди, губами обхватывает твердый сосок. Любит он ее сегодня как-то уж слишком чувственно — смотрит на нее слишком трепетно, двигается в ней слишком бережно, но не теряя своей невозможной, бесподобной страсти. Мнет грудь, не алчно и собственнически — почти нежно. Не произносит ни одной похотливой фразочки, шуточки, гадости. Даже дышит — будто чуть по-другому. Фоэльх отклоняется, нависая над ней. Мокрая и шелковая (как Тисс в его объятиях) прядка соскальзывает с его плеча, падает ей на грудь. Полная луна — нимб над его головой; волосы подсвечены серебром, словно покрытые инеем. Обеими ладонями он обнимает ее талию, плавно ведет выше, пересчитывает большими пальцами хрупкие ребра, останавливается под грудью — у сердца Тисс (всецело ему принадлежащего). Взгляд — ей в глаза. И снова эта уникальная для него, проницательная, трепетная нежность. «Он, кажется, так извиняется…» Меркнет воспоминание о кровавой мельнице: это лишние страницы сценария, какой-то злодей и шутник их туда вписал по ошибке. Их не было. Есть только два голых тела в траве близ водопада, блестящие водным бисером. Счастливые и больные. Наверное, это и есть самая беспощадная форма насилия, самое изощренное принуждение — Фоэльх не забирает, а дает. Не лишает, а награждает. Не наказывает, а балует — поцелуями, взглядами, ласками… Тисс так отвратительно и прекрасно бессильна перед ним с самого начала, потому что сопротивляться ей нечему — только своему удовольствию. — Моя и ничья больше. Фоэльх падает в траву рядом с ней. Они долго молчат, глядя ввысь, на звездную пыль. Тисс осторожно трется щекой о его висок, и он поворачивает к ней лицо, чтобы поймать в долгий глубокий поцелуй. — Итак, — нацеловав его вдоволь и отдышавшись, говорит Тисс. — Я «ваша и ничья больше» наложница, фаворитка, любовница… Хорошо, Ваше Императорское Величество. Я принимаю урок и ваши понятия справедливости. Тисс не произносит прямого вопроса — император достаточно умен, чтобы понять сам ее требование, ее вызов, ее манифест: — Иных наложниц, фавориток, любовниц у меня нет, — с подчеркнутой серьезностью отвечает он, глядя ей в глаза, — и иметь их не желаю. «Мой и ничей больше». Тисс откидывается на траву, поднимает счастливый взгляд в небо: Боги живы, а звезды не сорвутся и не убьют ее. — Моя леди желает что-то еще уточнить? — спрашивает Фоэльх, поглаживая тыльную сторону ее ладони. Тисс поворачивает голову, губами ловит его вздох: — Леди желает снова заняться искусством.