Жюльетта

Пусть сын станет пред отцом своим и осмысленно спросит его самого: «Отец, скажи мне: для чего я должен любить тебя? Отец, докажи мне, что я должен любить тебя?» — и если этот отец в силах и в состоянии будет ответить и доказать ему, — то вот и настоящая нормальная семья, не на предрассудке лишь мистическом утверждающаяся, а на основаниях разумных, самоотчетных и строго гуманных. В противном случае, если не докажет отец, — конец тотчас же этой семье: он не отец ему, а сын получает свободу и право впредь считать отца своего за чужого себе и даже врагом своим.

Федор Достоевский, Братья Карамазовы

Дракон ее не поймал. Тисс падает в бездну. Ветер наотмашь лупит по щекам, выбивает слезинки из глаз. Уже близко, осталось чуть-чуть. Дракон ее не поймал. Ну и пусть! Зато теперь она абсолютно свободна и счастлива. Под пропастью рдеет кровавый рассвет. Секунды полета растянуты в Вечность — она падает так уже день, или год, или век… Тисс видит его, пустое и черное, что давно ожидает ее: «Самое дно пропасти, — она прикрывает глаза. — Наконец». Она разбивается оземь — в месиво из боли, окровавленных тряпок, и мокрых волос. Разбивается прикосновением к своей щеке, шелком простыней, запахом любимых волос, и узорами пальцев на коже… Тисс подается вперед, навстречу теплу. «С добрым утром, любимый. Ты снова спас меня», — блаженно улыбается Тисс. Открывает тяжелые веки перед тем, как выдохнуть сонное «Тай»… И видит лицо императора Фоэльха. Он лежит на соседней подушке и гладит ее по щеке. Ласково убирает со лба прядку. Заметив, что Тисс открыла глаза, улыбается — не с тираническим прищуром или ленивым нахальством — улыбается так, словно любовался ею всю ночь, не смея тревожить. Всматривается в ее лицо с благоговейным трепетом — как в хрупкий совершенный мираж: стоит ему коснуться ее чуть сильнее, или сказать лишнее слово, и Тисс рассыпется по простыням осколками неизбывной мечты. Этот взгляд сгоняет с нее остатки кошмара. Тисс осторожно касается ладони на своем лице — и Фоэльх ловит ее руку. Оставляет горячий поцелуй на запястье, и, аккуратно приобнимая за плечи, притягивает ближе — на свою подушку. Между их лицами остаются жалкие сантиметры шелка и общий на двоих вздох. У него длинные черные ресницы и жутко прекрасные скулы. На уголках его губ застыло предвкушение слов — которые он вот-вот скажет, и поцелуев — которые вот-вот подарит. Сейчас — без венца, без цепи, он выглядит таким… обычным. И что гораздо страшнее — совершенно счастливым. Прямо как Тисс во сне… Почему там она была так счастлива? Ей снился, должно быть, он — он ее спас, или убил, или все вместе… — С добрым утром, леди, — он целует ее, почему-то, в лоб. — О чем вы думаете? — выдыхает она тихо-тихо, тоже боясь спугнуть свой мираж. — Я пытаюсь понять, — хрипло говорит император, — в чем ваш секрет? Какой ингредиент вы использовали, какое тайное заклинание применили, чтобы утром стать еще красивее, чем были ночью? Почему каждый раз, когда я смотрю на вас — вы еще прекраснее и совершеннее, чем в предыдущий? Особая эсшайская магия, не иначе, — он завороженно улыбается. — С добрым утром, леди. Он вскидывает руку, будто хочет дотронуться до ее лица вновь, — и замирает, сраженный «тайным заклинанием», которым Тисс до сегодняшнего утра сама не ведала, что владеет. Это не-касание, почему-то, заводит ее сильнее ночных воспоминаний о влажных шлепках, тискающих ее грудь ладонях, или пальцев внутри. Голова идет кругом. Покои отравляются ядром дурмана. Присходит что-то ужасное: Тисс понимает, что хочет его. Хочет как-то больно, нестерпимо, и прямо сейчас. Утренний жар особенно сладкий — тянет от низа живота, растекаясь по бедрам, усиливается от близости его тела. Ее будоражит в Фоэльхе всё: голос, взгляд, и слова — высказанные и не высказанные, воспоминания, вчерашние, ночные, любые… Всё, всё всё… Тисс игриво стреляет глазками вниз. Двигается ближе, прижимаясь к нему. Тянет руку под кремовое одеяло, общее на двоих (ночью император настоял, что никакие тряпки не будут их разделять. Ну, хорошо!). Пальцы обхватывают плоть — он уже твердый, ну конечно, сколько он тут лежит, и рассматривает ее — не один час? Половину ночи? Спал ли он вовсе? Фоэльх ловит ее запястье под одеялом, одергивает руку: — Нет. — Он с хитрецой улыбается. И повторяет серьезно, с нажимом: — Нет. — Не-ет? — с поддельным сарказмом (и подлинной досадой) протягивает Тисс. — Леди ужасно похотлива и нетерпелива. Я желаю любоваться сейчас. И только. — Этим утром предпочтете ограничиться удовольствием от созерцания? — От молчаливого созерцания. — Император прикладывает палец к ее губам, и Тисс захлебывается всеми словами, что не успела сказать. Он откидывает с нее простынь. Взглядом скользит по фигурке — высокая сахарно-белая грудь, ключицы в бордовых крапинках-кровоподтеках, сливовые синячки на бедрах… Тисс подыгрывает ему — позирует, откидываясь на кипенные подушки и изящно изогнув кисть. Такая — с разметавшимися волосами и остатками мечтательного сна в глазах — она нравится ему еще больше. «Нереида, сошедшая на берег в облаке морской пены» — кажется, так он описывал это вчера… — Нарисуете меня? Ой, то есть… — Напишу. Прямо сейчас? — Фоэльх очерчивает пальцем купол ее груди, останавливаться у соска. — Этим утром леди не только нетерпелива, но еще и излишне разговорчива. Мы беседовали накануне достаточно, весь вечер и половину ночи, пока вас — прошу заметить — не меня, не обуяла похоть. — Он усмехается, но совсем беззлобно. — Помолчим? Тисс прикусывает язык. Лучше замереть — не мешать ему любоваться. Фоэльх продолжает смотреть, жжет и ласкает ее глазами. Этим взглядом он вырезает щербинки и рытвинки на ее сердце, откалывает крохотные кусочки, с безжалостной нежностью кромсает ее по частям, крошит в труху то, что в глупой душе Тисс еще каким-то чудом осталось цело. Хочется стряхнуть ауру его власти с себя и проснуться — нырнуть обратно в тот странный счастливый кошмар, который Тисс уже не помнит. Она подавляет желание закутаться в одеяло — лишь прячет лицо в подушку и смущенно хихикает: — Не смотрите так на меня! — Как? — он мягко приподнимает ее за подбородок, поворачивает голову навстречу себе. — Так. — Я смотрю так, потому что счастлив проснуться с вами. — От этих слов что-то в недоломанной душе Тисс перемалывается окончательно, как косточки (не оливковые) в маслодавильне. — И я буду смотреть на вас так, как захочу. Столько, сколько захочу. И везде, где захочу. — Поведаете, что вам снилось? — шепчет она тихо-тихо, чтобы мгновение случайно не рассеялось вновь — как часто бывает у них с этими их сказочными интерлюдиями. — Я не спал, — отвечает Фоэльх с хриплой усмешкой. — И что же вы делали? — она лукаво щурится, с дурашливо притворяясь, что не ожидает этого ответа. — Мной… — Леди Тисс эя Вэдтри. Иногда прелесть момента в том, чтобы ничего не говорить. — умиротворенно произносит он. И молчит. Просто смотрит. Небрежным жестом откидывает назад выбившуюся прядь у плеча. — Сделайте так еще раз, — шепчет Тисс, — Пожалуйста. Вот как вы сделали только что, со своими волосами. Император не без саркастической ухмылки исполняет ее глупую просьбу. Волосы у него идеальные даже когда неряшливо растрепаны. — Поцелуйте меня, — умоляюще шепчет Тисс. Тянется к нему навстречу. Сбывается мечта, которую Тисс леляла с той секунды, как открыла глаза. Фоэльх целует ее — глубоко, долго, со всей своей ужасной болезненной страстью, с требовательным, срывающимся в приказ нетерпением — именно так целуют губы, которыми перед этим любовались восемь бесконечных одиноких часов. Тисс ругает себя — она терпела всего пять минут, а он — всю ночь! И кто она, если не дура? Она отрывается от него на мгновение — гладит ладонями по волосам, качает головой, отрицая что-то самой себе, взглядывается в глаза. И целует снова. И снова. Снова… Все проваливается — она тонет в морской пене, в дурмане, в каком-то сладком белом дыму. Впивается ногтями в его плечи, не позволяя от себя отстраниться. Когда ей кажется, что все, больше невозможно, еще секунда и она задохнется, утонет в нем окончательно и утопит его в себе — Тисс разрывает поцелуй. Губы болят и саднят — будто он не целовал ее все это время, а бил. Они оба рвано, прерывисто дышат. Фоэльх шепчет у виска, нарушая свой же приказ «просто молчать»: — О чем вы еще попросите, леди? Я уже говорил это там, — он кивает вниз, на первый ярус покоев, где алеет кровавое ложе (Тисс отчего-то вдруг сильно вздрагивает). — И повторю снова: я выполню любое ваше желание. Что вы хотите? «Вас». — Стоит только попросить, — его губы спускаются ниже, повторяя узор ночных рисунков на шее — кровянистые крапинки, рубиновая сыпь, появляющаяся на теле от болезни, перед которой бессильны все лекари (к чему столько поэтики, леди — это всего лишь разрыв подкожных сосудов). Если бы к Тисс вызвали лекаря, способного вылечить Страсть, она бы выгнала его из своих покоев. Стал бы настаивать на принудительной госпитализации — скормила дракону. — Я… — шепчет больная. — Я не. — Одно ваше слово, — Фоэльх уже у ее груди, очерчивает языком ареолы, бледные и аккуратные (его скромная характеристика). — Мне ведь так нравится исполнять ваши желания. За сегодняшнее утро это будет уже третье, — он плавно спускается к животу, — так чего вы хотите? Тисс отвечает невнятным стоном. Если он остановится, то она убьет его голыми руками, без всякой магии. Но Фоэльх идет ниже, дальше, глубже под кожу и в душу — горячим дыханием уже щекочет «лучшую часть ее тела» из его списка. Резко поднимает голову: — Леди? — М-м-м?.. — Тисс с трудом открывает глаза, чтобы увидеть его лицо. Всегда бы смотрела на его лицо. Каждый день. Утром, вечером, ночью, всегда, всегда… — Попросите. Его пальцы мягко щипают ее за внутреннюю поверхность бедра — подбадривая и поощряя. Толкают коленки, заставляя развести ноги шире. Легкими поглаживаниями спускаются ниже. Как бы невзначай, полукасанием задевают изнывающую плоть — и Тисс непроизвольно выгибается. По телу прокатывается дрожь. Император самодовольно ухмыляется, слушая ее жаждущий стон: — Пожалуйста… — Пожалуйста что? — Вы знаете что, — Тисс тянется рукой к его волосам, чтобы направить его голову ниже, между своих ног. — Нет, — он ловит ее запястье, — сначала моя леди должна попросить. Внятно, четко и громко. Фоэльх касается губами нежной кожи бедра — совсем-совсем близко. Тисс подается навстречу, разводит коленки еще шире, раскрывая себя для него. Она почти уверена, что выйдет из этой игры победительницей: сейчас он не сдержится и сам, без всяких просьб, удовлетворит свою избалованную наложницу. Его палец надавливает на клитор, скользит ниже, раздвигает влажные складки… Тисс с шумным вздохом откидывается на простыни — наконец-то! Но Фоэльх эя Эйни останавливается: абсолютно безжалостно — как и все, что он делает. И смотрит на нее с холодным, расчетливым ехидством: — Леди, я жду. «Нет, я точно убью его. Или себя. Рано или поздно в этой истории кто-то умрет». — Я хочу… — она жалобно всхлипывает, когда он вводит в нее палец. — Ну, смелее. — Я хочу, чтобы доставили мне удовольствие… — Вот видите, это не так уж и сложно, правда? — Фоэльх цепко держит ее взгляд — как натянутый до предела кожаный поводок глуповатой строптивой собачки. Добавляет второй палец, и лениво, почти небрежно трахает ее ими. Ухмыляется: — Теперь я желаю услышать почему вы этого хотите? Нет, это невозможно. Это пытка — бессовестная, бессердечная пытка. Лучше бы он подвесил ее на дыбу, проткнув сухожилия и мышцы крюками. Или медленно сдирал кожу с пальцев — по сантиметру в час с каждой фаланги, окуная их в крупную едкую соль. — Потому что, Ваше Им… Ах-х! — голосок срывается в полустон-полувскрик. — Потому что вы умеете это делать это лучше всех в мире… «Как и ваш сын». Хорошо, что император не умеет читать мысли. Фоэльх исполняет ее желание. Как и всегда — с удовольствием, с жадным сладострастием, с томящимся и вскипающим с каждым движением настоем подлинной похоти. Она кончает очень быстро — падает в свой лучший ад, сразу на последний круг. Вскрикивает, выгибается. Сквозь нее идет эта дикая невозможная судорога — и Фоэльх еще крепче стискивает ладонями ее бедра и прижимает к простыням, впивается в нее сильнее, продолжая пить ее, пытать ее, издеваться над ней. Тисс кусает костяшки пальцев, рваными фразами умоляет его остановиться, иначе она просто умрет. Как умерла во сне. Стоп… Что? Нет, не может быть — она ведь была там так счастлива… Прямо как сейчас, наяву… Где заканчивается сон и начинается реальность? И что ей, все-таки, снилось? Эти вопросы блекнут и умирают неотвеченными. Размаянная, растрепанная, выпитая до дна, она откидывается на кремовые простыни. Император горячими ладонями гладит ее подрагивающие ноги — поощрение за то, что она выдержала все его бессовестные сладкие пыточки. Касается губами ложбинки под щиколоткой: — Нереида, — он поднимается выше, по голени. — Нимфа, — целует хрупкую коленку. — Богиня… — В морской пене? — мурлычет она, томно потягиваясь. Фоэльх тихо смеется в ответ: — Просто богиня. Всегда. Тисс поворачивает голову: отсюда, с верхнего яруса, хорошо видно расставленные внизу под витражами статуи каменных голых уродин. Она с вызовом смотрит на них: поняли, кто тут богиня? — Вам не по душе эти скульптуры? — Фоэльх мгновенно ловит направление ее взгляда. — Хотите, я прикажу убрать их отсюда? «Еще раз прочитаешь мои мысли — получишь пяткой в лоб, ублюдок». — Есть ли у моей леди иные желания? Видеть его темную красивую голову между своих ног — лучшее утро. — Еще одно, Ваше Императорское Величество, — протягивает Тисс с капризной ленцой, — в следующий раз разбудите меня вот так. — Будет исполнено. В следующий раз, — император продолжает путешествие по ее телу: легкий поцелуй в живот, — когда вы переночуете в моих покоях, — еще один, в ложбинку между грудей, — вы непременно проснетесь вот так. — Он доходит до ключиц, целует по очереди каждую. — Мое желание в обмен на ваше: я хочу видеть вас здесь. Засыпать с вами. Просыпаться с вами. Завтра, послезавтра, на будущей неделе. В следующий раз… С Тисс сшибает флер этой сказочной неги: до нее доходит, что «следующий раз» будет только если принц снова уедет из дворца по делам. —…я прикажу прислать за вами. Накануне Тисс пришла к нему сама. Долго стояла перед дверью, переминаясь с ноги на ногу, озираясь по сторонам, как нашкодившая кошка в ожидании тычка — виновато прижала б эльфийские ушки, если б умела. Кончики алые, сердце колотится. Он, конечно, ждал ее. Впустил без вопросов. Как великодушный хозяин долго чесал за ушком разговорами и всеми видами ласк — а словами утешать он умеет не хуже, чем языком или пальцами. — Заботу о вашей репутации я беру на себя, — он тут же запечатывает эту клятву поцелуем, чтобы Тисс не смогла возразить. — Никому не станет известно, что вы здесь были. Ни сегодня, ни впредь. Впредь… Соображаем, леди! Может, намекнуть ему, чтобы отослал сына еще на какое-то время? Подозрительно. Глупо и мерзко. «Глупо и мерзко» — девиз последних недель жизни леди эя Вэдтри. Нет, Тая не должно быть во дворце, иначе как это будет выглядеть: она встает среди ночи, на цыпочках крадется мимо спящего принца в императорское крыло — разведчица, тайными тропами пробирающаяся сквозь дворцовый лес, перебежчица — от шатра к шатру. Оба — вражеские. — Леди? — он касается ее влажного соленого лба. — Вы здесь? Леди в логической ловушке. Заблудилась в трех соснах. Невозможно быть одновременно в обоих шатрах, усидеть на обоих… — Я подумаю над вашим предложением. — О, это было не «предложение», — обольстительно ухмыляется император, нависая над ней. — Дворец полон шпионов и сплетников, — виляет загнанная «разведчица», — стены все слышат и видят, я боюсь, что не смотря на ваши приказы… — Сомневаетесь в возможностях моей власти? — В возможности наводить страх — ничуть, — осторожно говорит Тисс, заглядывая ему в глаза. — Но эльфы по своей натуре — глупы. А испуганные эльфы глупее вдвойне, — немного подумав, она добавляет, — как и дварфы с людьми. Никакая власть, даже самая безграничная, не может дать гарантии, что чей-нибудь глупый людской язык не расскажет о первой эсшайской летунье, покидающей покои императора с утра. Фоэльх собирается что-то сказать, но Тисс глушит его возражения смехом: — Ах нет, я передумала… Забираю назад свое желание! Когда в следующий раз я останусь в ваших покоях, это я вас разбужу. — И каким же способом? — он приподнимает левый уголок рта (почему-то именно этот тип улыбки делает его особенно красивым и особенно похожим на сына), уже предвкушая и сам способ, и пыл, с которым он будет осуществлен: Юрко вывернувшись из объятий, Тисс переворачивает их обоих и оказывается сидящей на нем сверху. Запрокидывает голову, тряхнув золотисто-медными волосами: театральное «смотрите на меня и только на меня сейчас!» — Вот таким, мой император. Она приподнимает бедра, и, одной рукой уперевшись ему в грудь, второй направляет в себя. От ее тесноты, жара, и влаги, или от этого сладко-покорного «мой император» растворяются на его губах все приказы и возражения, и остается только она. Тисс. Ее имя. — Да… — вторит она тихим стоном, опускаясь ниже. — Первое, что вы увидите, когда откроете веки — меня. Первое, что вы почувствуете — меня… Вы хорошо чувствуете меня сейчас? Тисс вглядывается в его лицо — прекрасное, странно родное, и почти любимое. О да — он очень хорошо чувствует ее сейчас. Она выгибается, отклоняясь назад. Волнообразными движениями бедер дает ему прочувствовать себя еще лучше. Плавно покачиваясь, скользит на нем вверх-вниз. Постепенно наращивает темп, не разрывая порочно-химической цепи их взглядов — Тисс у нему прикована, связана, сплавлена… «Глаза у него, все-таки, невозможного цвета»… — думает она, прикрывая от удовольствия свои собственные. Вскоре она уже скачет на нем, задыхаясь пересохшим от похоти ртом. Его ладони гуляют по ее телу, тискают груди и бедра, обнимают талию — большие пальцы смыкаются на животе. Фоэльх резко наклоняет ее на себя, заставляя с жалобным стоном упасть вперед. Он зарывается лицом в ее волосы, прикусывает мочку уха, шипит: — Если я проснусь вот так, то никогда из своих покоев вас больше не выпущу. Обеими руками он крепко прижимает ее к себе. Восстанавливается привычный порядок вещей: теперь Тисс никуда не вырваться. Теперь это он владеет каждым движением, задает ритм ее вздохов, темп ее стонов, частоту и громкость всхлипов. Тисс глухо кричит ему в волосы, царапает плечи, кусает до крови губы — свои и его. Она вот-вот, уже, совсем близко, и он тут же понимает это — определяет с мастерской точностью по частоте дыхания, по нежно-пьяному, одичавшему взгляду. Останавливается, не давая ей кончить: даже ее удовольствие принадлежит ему. Тисс снова должна попросить. — Пожалуйста… — умоляет она, не забывая целовать его между слогами. — По-жа-луй-ста… Губы у него горячие и очень живые. А Тисс давно должна быть мертва. — Если таково желание леди, — ухмыляется император, — вы же знаете, как мне нравится их исполнять. Спустя мгновение он ставит ее на четвереньки, высоко задирает бедра. Надавливает на поясницу, и Тисс — как мягкая, тряпичная игрушечка в руках кукольника, выгибается — послушно, по-кошачьи, и изящно. Так, чтобы ему понравилось. Он входит в нее до конца одним влажным шлепком. — Нет… — утверждение срывается в очередной жалкий стон. — Я хочу смотреть… — Мне в глаза? — …на ваше лицо. — Ну разумеется, леди. Он сцепляет ладони в замок у нее на горле. Тянет на себя, заставляя Тисс запрокинуть голову. Она прогибается в пояснице еще сильнее — чтобы видеть его еще лучше, чувствовать еще глубже… Ослабшими ладошками упирается в постель — тело еле выдерживает все это. Разум — не выдерживает уже очень давно. Фоэльх трахает ее резкими глубокими толчками, выбивая искры из глаз и всякие лишние мысли (например, о смерти) из дурной головы. Большим пальцем надавливает на распухшую от поцелуев нижнюю губу, приказывая открыть рот — ему нравится видеть, как она задыхается криками. Тисс с удовольствием подчиняется — добровольная пленница своих сладких пороков. Невольница, неудачница, счастливица. — Впредь будете отдаваться мне только на этой постели, а не на той, что внизу, — хрипло произносит император. — На белых простынях ваше тело мне нравится еще больше, чем на красных. Дело в цвете вашей кожи. Она такая… — …м-мраморная? — блаженно улыбается Тисс. Сейчас уже невозможно поверить, что когда-то ее раздражали эти его витиеватые комплименты. — Сахарно-белая, почти прозрачная, и очень нежная — как и сама вы, леди эя Вэдтри. — Он наклоняется, трется щекой о ее щеку. — На ней красиво смотрятся следы от шлепков. Получается приглушенный, но насыщенный оттенок — как у свежих ссадин, но не пошло-красный, а такой… изысканно розоватый, фрезовый. Я покажу на палитре, как это выглядит, если вам незнакомо это слово… Он продолжает подбирать оттенки своим звонким подписям на ее теле, но Тисс уже не слышит его — она глохнет, слепнет, и бессильно падает в белые простыни. Да, лучше тонуть в морской пене, а не в крови. Она цепляется пальцами в ткань, и, наконец — о боги, — Фоэльх позволяет ей кончить. Каждый раз, до сих пор — ее поражает вспышкой молнии. Должно быть, что-то подобное чувствует Нариальм, когда влетает в грозовое облако, разрезает крыльями пространство и время — и реальность схлопывается вокруг него. Интересно, его родной мир также жесток и прекрасен, как этот? Стон удовольствия смешивается с болезненным вскриком — император сильно-сильно сжимает пальцами ее очень нежные бедра (останутся подписи красивых оттенков) и наваливается всем весом, вдавливая ее в матрас. Он снова задирает ей голову, чтобы поймать в поцелуй — в такие моменты он целуется как-то по-другому, будто томно и ласково. Почти устало. — Вы изумительны. — Вы тоже… — вторит ему Тисс. — Мне приятно вас целовать, приятно… — А вами приятно владеть. «Придурок». Тисс громко цокает и закатывает глаза. С силой толкает его в плечо, чтобы спихнуть с себя, но Фоэльх успевает заключить ее в крепкие, одержимые объятия — и они скатываются на бок вместе, не расцепляясь. Он издевательски целует ее в плечико и тихо смеется: — Моя леди так громко кричала, как если бы я сделал ей больно. Вы за это изволите дуться? — Леди, которую вам так приятно иметь, то есть, «владеть», не в обиде. — Тисс делает демонстративный (и безуспешный) рывок, чтобы отодвинуться от него. — Еще гадостей скажете? — Ах вот оно что… — Фоэльх игнорирует все ее попытки высвободиться, еще крепче сцепляет руки вокруг ее тела, почти вдавливая в свое, — это была не «гадость», а чистая правда. Да будет леди известно — мне нравится говорить правду столь же сильно, как исполнять ее желания. Тисс оборачивается: точно придурок. И ухмыляется придурочно. — Вам сколько лет вообще? — фыркает она. — Ах, заранее извиняюсь за дерзость, можете приказать вырвать мне язык, Ваше Императорское Величество, но иногда создается ощущение… Фоэльх быстро целует ее — пока с языка не сорвались колкости, за которые его точно, по-императорски безапелляционно придется вырвать. В отместку она кусает его — так, для порядка, и чтобы позлить гаденыша. Но он не отрывается ее губ до тех пор, пока Тисс не успокоится — каким-то образом и он и это чувствует. — Пойдемте вниз. Здесь жарко. А вы вся мокрая, — до того, как Тисс успевает взорваться снова, он добавляет: — и это не «гадость», а истина. Простыни взмокли насквозь. Вы простудитесь. Он протягивает ей ладонь: — Вставайте. Ну же. Я не могу допустить, чтобы моя фаворитка заболела, — он вздыхает будто обеспокоенно, — потому что завернулась в мокрые простыни после занятий любовью. Сложно придумать причину более нелепую и поэтичную. Он что, сейчас действительно сказал «любовью», ей не послышалось?.. Не дожидаясь, пока Тисс ответит, он стаскивает ее с кровати, подхватывает на руки, и несет по винтовой лестнице вниз. Тисс утыкается лицом в ложбинку на его шее… и замечает на плечах глубокие свежие борозды, «пошло-красные»: как бы выразился император, если бы подбирал им оттенок. — Я вас оцарапала… Сильно. — Не в обиде. Вы прощены. — Он останавливается, чтобы поцеловать ее вновь. — Считайте это наказанием мне за «гадость». — Ах, какой вы… Говорить не буду, иначе вам снова придется меня прощать! Сама можно дойду? — Нет, — улыбается он. — Нельзя. Они оказываются на первом ярусе. Тисс отчего-то крепче вцепляется в него, прячет лицо в спутанных волосах, разглядывает узоры в витражах — старается не смотреть в сторону кровати — рубиновое ложе, рубиновая гаротта, рубиновая кровь. Кровь густая и алая, как это вино… и холодная. У трупов другой не бывает. Тисс встряхивает гудящей головой, отгоняя назойливый рефрен, преследующий ее из прошлой, страшной, странной жизни. Но эхо неизбежно настигает ее: Кровь холодная. Поцелуи ласковы. Вино превосходно. Я не жертва. — Поставьте меня на пол. Мрамор под ногами тоже ледяной. — В чем дело, леди? — еще ласковые поцелуи — за ушком, в шею, и плечико. Разве так целуют жертв? — Я не пойду туда… Не хочу. Мы можем вернуться на второй ярус? Фоэльх обнимает ее за талию, и она вздрагивает. От ласки, не предназначенной жертве, конечно. — Вчера, когда вы первым делом пожелали «уйти из этого места», хотя сами «в это место» и явились, я не стал докучать вас расспросами. — Так я в к вам пришла, а не к месту… — Я прекрасно это понимаю. И мы обязательно вернется к этому вопросу чуть позже. А сейчас ответьте, будьте любезны, — он кладет пальцы на ее подбородок и мягко поворачивает голову к себе. — Вам правда настолько не нравятся эти скульптуры? — А… да… Да. Вы меня раскусили. — Тисс снисходительно фыркает. — Я хочу быть единственной обнаженной женщиной в этих покоях. Императору, при всей его мудрости и уме, недостает чего-то очень простого — но очень важного. Это своего рода форма душевной инвалидности — он не способен догадаться, что дело здесь отнюдь не в скульптурах. Он лишь сухо смеется: — Хорошо. Вы будете единственной обнаженной женщиной, на которую смотрят мои глаза. Он берет ее за руку и отводит, — боги слышат молитвы Тисс, — не на постель. За ширмой он облачает ее в халат из тонкого белоснежного атласа, с широкими, полностью кружевными рукавами и золотистыми вензельками на длинном, до щиколоток, подоле. «Слишком роскошно даже для эсшайской королевы. Такое впору носить только императрице…», — думает Тисс, наблюдая за тем как Фоэльх завязывает шелковый поясок на ее талии. И только после этого он одевается сам. С хитрым прищуром пожирает ее глазами — с ног до головы. — Вам к лицу. Впрочем, как и все одеяния в мире. Думаю, даже наряженная в холщовый мешок вы будете приковывать к себе взгляд, бессовестно завораживая. Меня — определено, — он ненадолго задерживается глубоком вырезе, где ткань едва закрывает соски. Резко поднимает взгляд — ей в глаза. — Но кое-чего не хватает. Тиары? — Взгляните вон туда, леди, — он указывает на подушечку, где лежит что-то ослепительно-бриллиантовое и неприлично-роскошное. Но не тиара. — Ах, не стоило… — Не смейте возражать. Я говорил, что хочу видеть колье с кленовыми листьями на вашей груди. И раз уж так вышло, что тех сережек у вас больше нет, — он нехорошо, даже злобно ухмыляется, и Тисс мысленно возражает ему ответной злобой: «Еще как есть. Ты же не знаешь, что Тай подарил мне точно такие же. Новые. Как же вы с ним омерзительно похожи. Одни и те же фразы, одни и те же поступки. Будь он сейчас здесь — он бы вступил с тобой в спор о ювелирном искусстве и о том, какие украшения мне идут больше. И выиграл». Фоэльх аккуратно убирает ей волосы. Завязывает шелковые тесемочки на позвонках. Она слышит его дыхание на своей шее: — Но дело здесь не в красоте вашей груди, и не в красоте вовсе. Я очень давно приготовил для вас это колье. Но ждал… — Чего же? — Когда вы придете сама. По своей воле, своими ножками. Ко мне. — Ладони плавно скользят по ее телу в такт словам — огибают грудь, ложатся на талию, опускаются к бедрам… Фоэльх рывком прижимает ее к себе. — Я ценю это. Потому что не хочу, чтобы вы отдавались мне из-за страха и по воле долга. Не выпуская из объятий, он подводит Тисс к зеркалу. Берет ее за горло, гладит сверкающие кленовые ветви: Бриллиантов так много, будто звезды упали с неба и алмазной пылью осели у нее на груди. Кленовые листья содраны с ветви и замурованы в холодном металле — убитые и совершенные. Тисс рассматривает себя в зеркало и не может понять: каким образом она, вот такая, в его объятиях, в его клеймах, с усыпанной трупами звезд шеей — до сих пор жива? — А насчет ваших опасений, леди, — говорит император, — любой глупый язык, что посмеет вам навредить, будет отрезан, — он целует Тисс в плечико, и она невольно прикрывает глаза. — Но я не стану настаивать. Вы можете приходить сюда каждую ночь — или видеться со мной в любом другом месте дворца. Независимо от того, что вы выберете — я гарантирую безопасность наших встреч и защиту вашей репутации. — Фавориткам эя Эйни… — Тисс улыбается ему через зеркало. — …ничто не угрожает. И вот еще, я хочу чтобы вы знали. Он берет ее за плечи и разворачивает лицом к себе. Лицо его становится странно решительным: — Я действительно выполню любое ваше желание, — с нажимом говорит он. — Это не фигура речи, не метафора и пустая поэтика. Можете загадать что угодно — и я воплочу это в жизнь. — Это своеобразный контракт? — Тисс пытается пошутить. — Что взамен? — Ничего, — улыбается Фоэльх. — Только вы и ваша преданность. «Тогда мне нечем с вами расплачиваться». — У меня нет желаний. — У всех они есть, — он склоняет голову набок. — Женщины любят, когда мужчины воплощают их мечты в реальность. Но мы с вами — не просто «женщина» и «мужчина», и желания у нас непростые. Не стоит стесняться. Вы просто еще не знаете, каково это — когда все, все что бы ты ни пожелал — исполняется. Попробуйте. Невероятное чувство. — Да что вы говорите такое? — презрительно выпаливает Тисс, — не стесняться? Тогда желаю выстроить дворец для представителей посольства Эсшая на главной площади Шаинвэда! — И всего-то? — смеется император. — Дворец для посольства — это предел ваших мечтаний? Тисс сжимает кулачки, сверля его взглядом: — Да, вы правы — это слишком мелко, — она кривится от злости. — Я желаю, чтобы вы передали Эсшаю всех ваших драконов — всех до единого! И чтобы Маги Круга рассекретили заклинание призыва. Фоэльх молчит, снисходительно улыбаясь, что только распаляет ее еще больше: — И еще… еще я желаю… — шипит она. — Чтобы Ро’од стала провинцией Эсшая! Вы и это исполните, мой император? Он молчит, не меняясь в лице. Даже не ведет бровью. За эту ухмылочку хочется снова ему врезать. — Все эти желания осуществимы, — наконец произносит он. — Но… Они не ваши. — Что значит «не мои»? — Тисс сбрасывает с себя его руки. — Все это говорит «Тисс эя Вэдтри — воспитанница короля Аирдаля; фрейлина принцессы; первая эсшайская летунья». Самоотверженная, преданная до помешательства патриотка, которая отдаст за свою страну все, все — включая тело, — уголок его рта чуть дергается. — И жизнь. Ее желания мне и так были хорошо известны. А что хочет просто Тисс? Осознание настигает ее — как грозовая вспышка, разрывающая пространство между мирами или отправленный кинжал, всаженный в сердце. Капля яда падает, растекается черным маслянистым пятном на языке, всасывается в кровь, бежит по венам… Тисс отшатывается. Медленно подходит к зеркалу: А что будет, если отсечь от имени и фамилии этой женщины прилагательное «эсшайская»? — Леди? О чем она думает (кроме Эсшая) и мечтает (кроме мира для Эсшая), что ею движет (кроме преданности Эсшаю), чем она увлекается (кроме магии — чтобы убивать ради Эсшая), какие преследует цели (кроме стать хорошей летуньей — первой для Эсшая)? Содрать уютную шкуру фанатичного патриотизма, отрезать кровавые ниточки преданности — и что останется под ней? Жалкий комочек испуганной одинокой сиротки? Испуганная одинокая сиротка кладет ладони на зеркало: «Кто ты такая?»

Существует ли вообще некто «Тисс эя Вэдтри» отдельно от прилагательного «эсшайская»?

— Леди, — откуда-то извне доносится голос императора Фоэльха. — Дышите глубже. Обопритесь на меня. Сейчас я прикажу позвать лекаря… Он успевает поймать Тисс до того, как она рухнет на ледяной пол.

***

— Леди эя Вэдтри, стойте! Тисс глубоко вздыхает, цепляет на лицо что-то вроде благодушия и оборачивается на звонкий напевный приказ: Лаимир машет ей тонкой ладошкой. Милашка, как и все эя Эйни. И красавица. Это у них семейное — по-ублюдски прекрасны — что лицом, что душой. — Леди! — принцесса широко улыбается. — Сами Боги послали вас, чтобы скрасить мой вечер, не так ли? — Боги очень своенравны, Ваше Высочество. Леди эя Вэдтри — новое любимое развлечение принцессы. Заморская игрушечка, диковинка, летунья, наездница, и просто красавица — идеальный экспонат в музее для самых искушенных ценителей редкостей! «Да, леди эя Джанаб, она прыгнула с обрыва и дракон поймал ее, именно так»; «ах, Аирив, вы излишне любопытны! Леди эя Вэдтри — предвестница скорого мира между нашими государствами, и это все дипломатические подробности, что вам сейчас нужно знать!» Закат рисует пурпурные перья в небе над садом. Разливается кровавым лоском на шелке платьев, играет в траве всеми оттенками багрянца, нимбом из золотистой пыли подсвечивает локоны Тисс. — Вы в последнее время еще более блаженная, чем обычно. Будто… Какой-то частью себя далеко-далеко: там, куда улетает ваш дракон. Куда он улетает, к слову? — Домой, — улыбается Тисс. — Он улетает домой. Принцесса аккуратно берет ее за локоток, едва касаясь голой кожи запястья. От нее пахнет ягодами, розами, ландышами — лесом, нежностью, ядом. — Составите нам компанию на ужине, леди? Ваше общество определенно скрасит семейное… — она изящно кривит левый уголок рта, — побоище. Этой уныленькой еженедельной междоусобице пойдет на пользу присутствие кого-то вроде вас. — Семейное… Что… — Возражения не принимаются! — Лаимир вскидывает указательный палец. — Это было официальное приглашение и вы не имеете право теперь его отвергнуть! Все. Идемте! Идемте же, леди. Вон туда, в цветочную арку, — она волочет вяло-безмолвную Тисс мимо кустов. — О, я уже предвкушаю, сколь занимательной будет беседа! Хочу больше знать о драконах. О летунстве, грозах, и всем таком! И Элимир тоже, — голос вдруг меняется на приторно-напевный, — да, малышка? Маленькая принцесса, тоже в ало-пурпурном шелке, румяная, со взбитыми блестящими локончиками — выплывает из-за спины сестры, где она все это время пряталась. — Вы скоро улетите от нас, да? Лаимир сказала так, — она бросает взгляд на сестру, заручаясь авторитетом ее высокой фигуры. — Улетите ведь, леди? — Улечу, — улыбается Тисс. — Домой. Девочка морщит хорошенький носик, аккуратный и чуть вздернутый (точно не папин). — Что ж. Жаль. Очень жаль, леди. Мы счастливы видеть вас своей гостьей. От лица всей императорской семьи заявляю это! — Элимир делает изящный книксен — серьезный ребенок в обществе серьезных взрослых. Вдруг — она поворачивает свою прелестную голову, — и личико ее меняется: глазки вспыхивают благоговейным трепетом, загорается золотистый румянец на щечках. Тисс и Лаимир, сад и закат, само солнце и небо — в мгновение ока перестают в ее маленьком мире иметь хоть какое-нибудь значение. Важные принцессины манеры слетают, как кожура с расцветшей гусеницы — и Элимир мотыльком летит прочь, громко и восторженно крича одно слово: — Папа-а-а! Слово, казалось бы такое простое (и красивое, неправда ли?), но сколько в нем смысла, сколько потаенных значений, сколько подтекста! Тисс вздрагивает, как пришибленная ледяным градом. Инстинктивно отшатывается от принцессы. — Вы уже знакомы с моим отцом? Ах да, точно — он приказал вас казнить, как я могла забыть это забавное недоразумение! Лаимир смеется своему жутковатому каламбуру и крепче цепляется за локоток Тисс. — О, не волнуйтесь — наедине, в приватной атмосфере, он совсем не такой, как при всех этих лордах и леди! Если прикажет снова вас казнить — я вступлюсь. Обещаю, дорогая… — она милейше улыбается, — Тисс. Могу звать вас по имени? Мы ведь теперь подружки! Взамен дарую равноценную привилегию: за ужином можете опускать любые титулы при обращении ко мне. Вот папа удивится! Ах, вот и он сам идет сюда… Не смотреть на него. Нельзя смотреть на него! Где-то между сетчаткой глаз и горизонтом тлеет образ Фоэльха, тень Фоэльха, его подсвеченный алым сиянием контур. Тисс со всех сил пытается не видеть его самого — но тщетно — вот он уже стоит рядом, во плоти и крови, осязаем и реален, по-императорски прекрасен и уродлив. Он ничем не отличается от того Фоэльха, что сегодня утром целовал ее ступни и бедра, верно? Ничем ведь? Младшая принцесса виснет на нем, не выпуская руки. Он смотрит на Лаимир — и во взгляде его мелькает что-то новое, невыразимое. Дочь подает ему руку для поцелуя. Воздух в саду резко густеет, тормозят невидимые шестерни, все замедляется, и Тисс, затянутая в трясину этого остановившегося момента, не может отвести глаз. К тому моменту, когда Фоэльх отнимает губы (горячие и мягкие — на коже загораются искры воспоминаний) от ладошки принцессы, Тисс окончательно убеждается — он действительно любит ее. Как может отец любить дочь, как может император любить подданную, как может эльф любить эльфа. Любит какой-то чистейшей, абсолютной формой любви, которая самой Тисс, увы, недоступна. Настает ее черед здороваться. Она не слышит своего голоса. Вытягивает кисть, — и воспоминание превращается в реальность, обновляется новым касанием губ. — Я рад, что вы составите нам компанию сегодня, леди. Голос Фоэльха запускает часовой механизм. Все оживает, ускоряется, и вот — Тисс идет за тремя эя Эйни к столу, принцессы щебечут, император смеется, снуют слуги, звенит посуда — и никто, никто кроме Тисс не заметил этой страшной и странной паузы. — Я хочу сесть рядом с папой! — малышка отказывается отлипать от отца, смотрит на него ввысь блестящими глазками, дергает изумрудную мантию. — Элимир, — говорит он с чужим (это — Фоэльх эя Эйни?!) добродушием, — садись рядом с сестрой. — Иди ко мне, милая. Давай помоем ручки вместе? — Лаимир делает небрежный жест слугам. — Подайте кувшин и пиалу! — А ты?! — не унимается принцесса, — ты где сядешь? Почему не со мной? Фоэльх подходит не к изголовью стола, где сидит обычно владыка семьи, Дома, империи, мира — а к ней. — Подле леди эя Вэдтри. Так положено по этикету. Она ведь наша гостья, — он наклоняется к ней — ровно настолько, как позволяет пресловутый этикет, и ни дюймом ближе. — Леди не против? Тисс выходит из оцепенения, быстро-быстро кивает, скорее себе, нежели императору, стараясь на него не смотреть. Элимир топает ножкой: — Тогда ты сегодня придешь и почитаешь мне на ночь! Вслух, с выражением, как положено почитаешь! И не меньше получаса. Нет, целый час будешь читать! Все. Это мое волеизлея… воле… волеизъявление! И никаких возражений, папа. Все дела, что у тебя назначены… — Отменю, — Фоэльх закрепляет сделку лучезарной улыбкой. Поворачивается к Тисс, — и по губам его бежит тень чего-то хищного, тревожного, смутно знакомого. Император учтиво отодвигает перед ней кресло: — Присаживайтесь, леди. Говорит он точь-в-точь как в их первую ночь. Тем же голосом, которым вскрыл ей грудь, произнеся вслух имя Нариальма. Не понимая здесь она или нет, Тисс наблюдет как принцессы моют руки перед едой, поочередно поливая из кувшина ладошки. Точь-в-точь как Тай обмывал ее едва зажившие рубцы, бережно сняв перчатки. Император громко прогоняет всех слуг. Объявляет, что «трем прекрасным леди» будет прислуживать этим вечером сам. Разлив в три фужера вино, и в четвертый — вишнево-брусничный чай (за это Элимир повысила ставку чтения с часа до двух), он садится рядом Тисс. И в следующее мгновение требовательная ладонь императора опускается ей на колено. Она снова попала в какую-то темную пьесу на главную роль. Нет, этого всего нет. На самом деле дракон ее не поймал, и все это лишь растянутый полет в пропасть — на самое ее дно. — Не рано ли начинать трапезу, отец? Тая еще нет. Дно глубже чем кажется, леди. — Начнем без него, — равнодушно бросает Фоэльх. — Разве мои драгоценные дочери и иная драгоценность (я о вас, леди эя Вэдтри), — разве мы все должны голодать только потому что Его Высочество не соизволил явиться вовремя? Впрочем, твой брат себе не изменяет. Пренебрежение правилами, наплевательское отношение к традициям, отсутствие дисциплины… — Отец… Не сейчас. Пожалуйста. — Как скажешь. Ждем Тая. А то что о нас подумает эсшайская гостья? Это надо остановить. Срочно, пока еще не слишком поздно и комедия не обернулась трагедией. — Я не голодна, — Тисс старается не выдать дрожи в голосе. — Благодарю за приглашение, но скоро начнется урок, мне нужно в Гнездо… — Я так не думаю, леди. Император останавливает ее нелепую попытку подняться с места. Пальцы впиваются в бедро крепко-крепко — боль настигает даже сквозь слои пышных юбок. Он не меняется в лице: то же нахальное равнодушние, только прищур чуть более хищный: — Вы иногда слишком много усердствуете. За двоих. Скоро начнется урок. Не летунства и не древнеэльфийского. «Он знает? Он знает, знает, ЗНАЕТ…» Тисс дарит ему самую милую улыбку, на которую только способна. Осушает залпом свой кубок, пряча там страх, вину, и отчаяние; и этим глотком подписывает контракт на продление своей роли до кульминационного акта. Развязка близка. Играйте до конца, леди. И постарайтесь улыбаться. — Я тоже хочу стать летуньей! — голосок Элимир рассеивает искры в заряженном воздухе. — Расскажите каково это — летать там, высоко-высоко, выше нашего дворца, выше гор, выше птиц? — Это как… — Тисс прикрывает глаза, — как жить. Только в полете я чувствую себя по-настоящему живой. Небо — это приют. Это дом. Небо — это я. Мгновение, когда я сажусь на дракона и мы взмываем ввысь, невозможно передать никакими словами, Ваше Высочество… — И неужели вам вовсе не страшно? — Нет… — она улыбается малышке. Совсем нет. Это… захватывающе. Неописуемо, невероятно, неотвратимо! Но страшно — никогда. — Леди бесстрашна. — Фоэльх склоняет голову в ее сторону. — Даже если она чего-то и боялась — то это давно в прошлом. — А я могу стать летуньей, папа? — Нет. — Почему?! — Потому что у всех своя роль, — отвечает император уже знакомым для Тисс тоном: холодным и непреклонным. — Ты — принцесса. Она — летунья. Каждый в жизни должен заниматься тем, что ему предначертано. Так уж этот мир устроен, Элимир. И не мне этот порядок… — А кто решает, что предназначено? — вдруг тихо говорит Тисс, перебивая императора. Осторожно накрывает его ладонь под столом своей, предотвращая вспышку гнева. — Кто определяет порядок? Вы считаете, Ваше Величество, что у каждого из нас есть эта «роль» или «судьба» — эдакая летопись еще не прожитых жизней? Кто ее пишет? И почему вы так уверены, что мы не в силах ее изменить? Фоэльх внимательно всматривается в ее лицо. Долго. Без ледяной злобы, без насмешки, без ненависти. В его глазах тлеет то же обволакивающее, всеобъемлющее тепло, с которым он смотрел на Лаимир. — Вам, стало быть, эта идея чужда? — наконец говорит он. — Я всецело ее отвергаю, — быстро отвечает Тисс, не разрывая натянутой нити их взглядов. — Я сама хозяйка своей судьбы. С губ срывается судорожный вздох — император переплетает их пальцы под столом. Сжимает тонкие косточки, до боли, до хруста. — И вы считаете, леди, что от судьбы можно убежать? — Нет. Бегаю я не то чтобы быстро, Ваше Величество. — Тисс кривит губы в ответной усмешке. — Улететь. — Попробуйте, — отвечает Фоэльх полушепотом: никто кроме них не услышит. — Заодно и проверим, чья теория верна. — Тай!!! Тисс вздрагивает и оборачивается. Принц в своем парадном одеянии, с развивающимся за спиной белоснежным плащом, направляется легкой походкой к столу. Младшая принцесса подскакивает с места, несется навстречу брату, — он подхватывает ее на руки, как пушиночку, и кружит. — Явился. Наконец-то. — Фоэльх удостаивает его безразличным взглядом. Тай бережно усаживает младшую принцессу на ее место. Вторую сестру целует в подставленную щечку. С отцом здоровается лишь молчаливым кивком. — Счастлив видеть, что вы почтили нас своим присутствием, леди. — Я тоже. Тоже счастлива видеть вас. — Еле слышно произносит Тисс. Ладонь императора отпускает ее пальцы… и тут же сминает шелк юбки, задирая его до колен. Принц отвечает милой улыбкой. Не глядя на отца, обходит стол кругом, — и Тисс забывает, как дышать. К счастью, ее обласканные, облапанные, затисканные Фоэльхом ножки прикрыты белым кружевом скатерти — и Тай проходит за их спинами, ничего не заметив. От когтистых лап судьбы удалось увернуться. Пока. Из всех возможных мест за столом — во главе, рядом с сестрами, подле отца, Тай выбирает сесть… по правую руку от Тисс. Теперь она зажата между двумя эя Эйни, напротив пытливых взглядов принцесс. На правое колено ей опускается теплая ладонь принца. Левую гладят пальцы императора. Тисс поднимает глаза в небо — к мертвым эсшайским богам. За что ей все это? Какие догмы она нарушила, какие грехи совершила, чтобы получить эту роль? Героиня абсурдной трагикомедии — вроде тех, которые ставят в нищих театрах посредственные режиссеры, надеясь создать нечто уникальное и великое. Но создавая лишь претенциозное дерьмо. — Тай. — Фоэльх наклоняется над столом, обращаясь к сыну сквозь нее. — Причина опоздания? И тебя не учили здороваться, проявлять уважение, извиняться? Неужели няньки, которые занимались твоим воспитанием, были столь бездарны? Жаль. Я тщательно подходит к их отбору, — он делает многозначительную паузу и повторяет с нажимом: — Жаль. — Я тоже рад тебя видеть, отец — принц гладит коленочку Тисс в такт слогам. — Я задержался, потому что выполнял твой приказ: принимал на аудиенции… — Избавь меня от подробностей. — Вы так любите фрукты, потому что вы из Эсшая? — голосок Элимир звенит спасительным громоотводом. — Мы вот не из Эсшая и не любим фрукты! Тисс только сейчас понимает, что сжимает в ладони спелый гранат. Ярко-рубиновый сок течет сквозь пальцы, окрашивает ногти, давятся крупные сладкие зерна. Рубины-сок-вино-вина… Тай делает знак слугам — но Фоэльх уже успел сам подать ей пиалу с водой. Пока Тисс моет руки, они одновременно (генетическая синхронизация?) забираются под задранную юбку, касаются ножек в тонких белоснежных чулках… До разоблачения — одно случайное пересечение рук под столом. Тисс разводит коленки чуть шире — и оба эя Эйни принимают этот жест за сигнал продолжать. И кому из них двоих улыбнуться? Это уже не трагикомедия, леди. Это — чистый гротеск. — Конечно, — отвечает Фоэльх дочери как ни в чем ни бывало. — Если приедешь в Эсшай, тоже сразу полюбишь фрукты. — Не-е-ет! Фоэльх ловит смешливый взгляд Лаимир (показалось, или она до этого пристально рассматривала их троих, поочередно переводя взгляд с брата на отца?). — Да, придется. Как только эльф пересекает границу Эсшая, он непременно начинает любить фрукты. Это закон. Леди подтвердит, — он добавляет вполголоса, нежненько ущипнув Тисс за бедро, — ну подыграйте же. — Что за законы в этом вашем Эсшае? Разве можно заставить любить? Не полюблю фрукты никогда-никогда! — Элимир демонстративно отодвигает от себя фарфоровую вазочку с виноградом. — У меня есть мнение! И волеизъявления! — Элимир в семье главная, как вы уже могли догадаться, леди, — улыбается Тай. Тисс приходится повернуть к нему голову, чтобы Фоэльх не заметил, как она улыбнулась в ответ. — Потому что ты ее балуешь, — раздраженно бросает он. — Это Тай балует? — Лаимир изящно смеется, прикрыв рот ладошкой. — Слушайте, Тисс. Однажды я захотела уменьшенную копию нашего дворца из настоящего древнеэльфийского мрамора. Дворец, даже игрушечный, не должен пустовать: я пожелала населить его фигурками сотен слуг, стражников, лошадей, и даже драконов в гнездо. И чтобы все это стояло посреди садика с водопадами, напоминающими Шаинвэд. Ну и что отец сделал? Ты помнишь, папа? Приказал построить для меня эту игрушку. Можете как-нибудь сходить в западную часть императорских садов, леди — моя детская прихоть занимает большую их часть. — Это… — Тисс смотрит на Фоэльха, не переставая удивляться теплоте в его взгляде, обращенном к Лаимир, — это очень мило, Ваше Императорское Величество. — Взамен я должна была выучить первые два тома Истории Разрушенного Мира, — продолжает принцесса. — Отец лично принял у меня экзамен, и только после этого началось строительство маленького дворца. Это сильно опережало образовательную программу, и помню, учителя диву давались — восьмилетка может цитировать Териэля эя Сиан почти наизусть. — Нет, ты путаешь — Фоэльх вальяжно откидывается на спинку кресла (рука никуда не исчезает с бедра Тисс, а поднимается выше, к подвязке), — это было в другой год. Ты была старше Элимир. — Я можно я тоже что-нибудь выучу, а взамен ты разрешишь мне стать летуньей? Можно? Сегодня же пойду в библиотеку, и возьму там эту разрубленную историю мира! Леди должна много читать, — малышка серьезным, осмысленным взглядом смотрит на Тисс. — Это папа так говорит. — Бусинка, посмотри в ту сторону, — Лаимир гладит сестренку по голове, — что это там? — Птички! Пойдем, пойдем посмотрим! Заветная мечта стать летуньей была мгновенно забыта, стоило стайке откормленных попугаев сесть на парапет фонтана. Элимир, держа сестру за руку, вприпрыжку несется туда — и улетучиваются из ее памяти драконы, гнезда, и грозы. Тисс остается наедине с отцом и сыном. Длинные пальцы императора отодвигают кружевную подвязку, гладят ее по мягкой внутренней стороне бедра… Тисс прикрывает глаза. — Не могли бы вы, леди, поведать нам… — Папа! — раздается издалека. — Я хочу чтобы папа тоже посмотрел! — Что ж, — вздыхает Фоэльх. — Желание дочери — закон. Скоро продолжим беседу, леди. С обворожительной улыбкой он поднимается с места, не забыв незаметно (и заботливо!) вернуть подвязку на место и расправить складки ее юбок. С облегчением Тисс смотрит в отдаляющуюся спину императора… Рука принца обнимает ее за талию. Тянет к себе — заставляя Тисс с шумным вздохом прижаться к нему. — Что… ах… Вторую ладонь Тай кладет ей на затылок, пропускает волосы между пальцев, и Тисс послушно запрокидывает голову, сдаваясь любимой ласке. — Что ты делаешь, Тай… — Хочу поцеловать тебя, — губы принца скользят по шее, обжигают дыханием. — Нет, не сейчас, пожалуйста, я… — Я вижу, как тебе некомфортно находиться в этом обществе, — шепчет он, целуя ее в ложбинку на ключице, — Прости за них. Не семья — а набросок карикатуриста. Мы уйдем отсюда в любую минуту, если ты прикажешь. — Я? Вам? Приказывать? — Почему ты снова обращаешься ко мне на «вы»? — Тай проводит большим пальцем по ее нижней губе. — Дразнишь? Он обнимает ее обеими руками, и рывком разворачивает к себе. Тисс вяло сопротивляется — но сама зарывается ладонями в его волосы — мягкие, густые, иссиня-черные, пахнущие лавандой и кедром. В перерывах между тихими смешками она выдыхает еще несколько «ах», «хватит», «пожалуйста», но принц их не слышит — его губы блуждают по шее, пылающим щечкам и скулам, ладони сжимают грудь… — У тебя так колотится сердце, будто сейчас разорвется на части. Никогда не слышал, чтобы твое сердце билось так сильно, Тисс, в чем дело? Император с дочерьми болтают у фонтана, стоя спиной к столу. От разоблачения лгунью, шлюху, и грешницу отделяет всего каких-то триста футов. Взмах крыла птички, случайно вспорхнувшей в ее сторону. Один поворот головы. Один взгляд… — Я вижу, куда ты смотришь. Закрой глаза. Их нет. Есть только мы с тобой. Я и ты — одни в этом саду. Плевать. Пусть Бог — жестокий шутник, а судьба — садистка, измываются над ней. Тисс согласна сыграть по их сценарию. Она прикрывает веки — и сдается. Целует принца в губы. Должно быть, так себя чувствует канатоходец, шагающий под куполом цирка. Он ослеп — софиты выжгли ему глаза, он оглох — голоса не долетают так высоко. Он почти обречен. Каждый следующий шаг или вздох — будет последним. Канат под ногами гнется, толпа замирает, Боги подкидывают свои игральные кости, но он продолжает идти. Тисс целуется с принцем как в последний раз. Целуется так, что губы ноют томно- сладкой болью. Он прижимает ее к себе в ответом порыве — ворот платья сползает, оголяя молочные плечи. Она еле слышно стонет ему в губы. — Что с тобой? — говорит он, оторвавшись от нее. Оба они задыхаются. — Ты либо очень голодна и только что пыталась меня съесть… либо сходишь с ума. Тисс прислоняется к его лбу своим, тихо смеясь: — Я схожу с ума… Уже сошла. Где-то на задворках, во внешней реальности ее безумия, слышится голосок Элимир. Тисс мгновенно отрывается от принца, наспех поправляет одежду. И только после этого решается взглянуть в сторону императора. Он, словно чувствуя спиной ее взгляд, медленно оборачивается. Только сейчас: на костях выпали счастливые числа! Она пытается ему улыбнуться — так, чтобы Тай не заметил. И быть невозмутимой настолько, чтобы ничего не заметит Фоэльх. Сколько все это длилось? Секунды? Для Тисс прошла… ах, опять это слово. Вечность, держа обоих дочерей за руки, возвращается за стол. Все занимают свои места. Ладонь снова опускается ей на колено. Слуги приносят горячее, возобновляется естественный ход событий. В сгущающимся воздухе за столом натягивается что-то незримое — веревка обреченного канатоходца. Виснет тревожная тишина, изредка прерываемая звоном приборов и щебетом Элимир. Тай чуть подается вперед: — До того, как отлучиться, ты хотел что-то спросить у леди, отец? Боги снова подкидывают кости. — Ах, да. — Фоэльх наполняет свой и ее кубки. — Вы довольны своим пребыванием в империи, леди? — Я думаю, леди более чем довольна. — А я спрашивал у тебя, что ты думаешь? Лаимир резко выдергивает из мяса серебряную вилочку. По тарелке сочится жирноватая кровь, и почему-то Тисс не может оторвать от нее глаз. Все смолкают. Тишину разрывает звонкий «дзыньк» по хрусталю: — Предлагаю тост за леди эя Вэдтри! Вы — воистину выдающаяся эльфийка. Первая эсшайская летунья. Отважная чародейка. И, — принцесса кривовато улыбается, — символ мира. — Боюсь, я не стою таких почестей, Ваше Высочество. — Я наделила вас привилегией обращаться ко мне по имени, леди. Было такое? Рука Фоэльха сминает ткань на ее колене, будто он хочет что-то сказать, но Тай опережает отца: — Если Лаимир говорит, значит — стоите. Принцесса бросает вилку в блюдце. — Такие душевное, теплое, семейное собрание… Нет, правда, спасибо вам за этот ужин, леди эя Вэдтри. — Лаимир протягивает руку через стол и берет ладошку Тисс в свою — таким образом ее трогают три эя Эйни одновременно. Боги. Боги ненавидят ее так же сильно, как она — ненавидит сегодняшний вечер! — Ведь мы сидим здесь все вчетвером только благодаря вам, — с хищной, точь-в-точь отцовской садистической ухмылочкой продолжает принцесса. — Если бы не вы… Рука Фоэльха на ее колене замирает. Тисс видит, как их с дочерью взгляды-близнецы встречаются. — Если бы не вы, — напевно произносит она, — отец бы встал из-за стола в тот же миг, как Тай появился в саду, да, пап? Просто не хочет смущать чужестранку драмой, это так… недипломатично. Вот уж действительно — символ мира! — Лаимир. По телу идет дрожь. Тисс мгновенно узнает этот тон: точно таким же император бросил одно из первых своих слов, обращенных к ней. Казнить. Кисть принцессы замирает в изящном взмахе. Улыбка не потухает на ее лице. Она не отводит взгляд. Одно слово, вызывающе-покорное: — Отец. — Лаимир, всему есть предел, — тихо произносит Тай, — и смущаешь леди эя Вэдтри сейчас только ты. — Ох прости, милый братец, но смущать ее — твоя прерогатива. Хотя мы сейчас не в той локации, где происходит обычно между принцами и их фаворитками некое… смущение. Хи-хи. Фоэльх резко поднимается с места. Его рука исчезает с бедра. Пальцы Тая, напротив, крепче впиваются в кожу. Вино в хрустале не рябит — ладонь Лаимир даже не дрогнула. Улыбка на ее лице становится шире. Они втроем прожигают друг друга взглядами, может минуту, или дольше — Тисс не может понять, потому что время остановилось… Кто-нибудь из эя Эйни заметил, что она не дышит? «Это конечная, леди. Мы приехали. Сейчас он обо всем объявит. Что леди эя Вэдтри не фаворитка принца, никогда ею не была, и быть не может. Потому что леди — фаворитка императора». Все вероятные сценарии дальнейшего развития событий носят жанр «трагикомедия». Мы уже выяснили, что режиссер этого театра бездарен до тошноты, а значит вместо трагедии получится фарс, вместо комедии — абсурд. Может, кому-то все же будет смешно, но точно не ей. Как бы то ни было: это будет ужасное, омерзительно безвкусное шоу. Тисс отказывается быть его зрителем. Надо действовать быстро, пока никто не проронил первых реплик. Сбросить с себя руку Тая, вскочить, метнуться к статуям у арки. И размозжить себе череп вон той хорошенькой фигуркой нагой и наглой девицы. Тоже, наверное, какая-нибудь богиня. Если хорошо постараться и попасть острием ее каменных локонов прямо в висок, где косточки тонкие и хрупкие, то одним четким ударом получится… — Лаимир, где твоя сестра? — доносится Фоэльха извне спасительных мечт. Тисс вздрагивает, но этого никто не замечает: все трое эя Эйни смотрят на стульчик младшей принцессы. Трагично и комично пустой. — Назови мне главное качество, которым ты должна обладать, Лаимир, — тихо-тихо говорит император. Она, наконец, опускает взгляд. И дерзкая улыбка на ее лице гаснет. — Ответственность. — Кто находится под твоей ответственностью? — Сестра… — И что входит в твои прямые обязанности? — Следить за благополучием и… безопасностью сестры. Я поняла, — едва заметно она прикусывает губу. — Отец. Она тянется за колокольчиком, но Фоэльх едва заметным жестом пресекает ее. — Сама. Встала. Иди и ищи ее. — Он лениво поворачивается голову к Таю. — И ты — тоже. Особое приглашение надо, Ваше Высочество? Тай молча поднимается с места, и, отвесив издевательски-учтивый поклон, удаляется вслед за сестрой. Вдруг оборачивается — будто вставить что-то, оспорить, прояснить… но гордость острее его языка, а благородное смирение — сильнее пыла. На бедро Тисс возвращается ладонь императора. Она тут же накрывает ее своей — и становится так странно, мучительно спокойно и тепло. Нет, размозженный о садовую богиню череп — не для настоящих леди. Не аристократично. Мерзко. Слишком пошло. Надо придумать что-нибудь изощреннее и оригинальнее… Фоэльх поднимается с места и кивком отдает ей приказ. Тисс следует за ним по дорожке из белого гравия как послушненькая, покорная девчоночка — опустив голову и не задавая лишних вопросов. Он отводит ее к небольшой постройке без окон с блестящим куполом. Озирается по сторонам с каким-то потаенным азартом, откидывает назад прядь волос — это действие выходит у него особенно удачно. Заботливо придерживает перед Тисс дверцу, пропуская вперед — будто он не император-тиран, и она — не пленница-гостья, а третья из его милых домашних принцесс. — Элимир! — издалека доносится звонкий, уже-не-капризный голосок первой принцессы. — Элимир, это не смешно, бусинка! Где ты? «Наверняка, как участливый, тонко чувствующий своего ребенка отец он уже догадался, где спряталась малышка, — думает Тисс, — и сейчас мы найдем ее первыми». Внутри сумрачно, уютно, и тесно: зеркало во всю стену и пурпурная ширма — должно быть, эта комнатка нужна, чтобы переодеться перед купанием в садовой реке. — Хорошее место для игры в прятки, — Тисс все еще наивненько улыбается, — будь я маленькой принцессой… Дверь за спиной резко захлопывается. Тисс оборачивается и понимает, что император привел ее сюда совсем не для того, чтобы искать маленькую принцессу. А чтобы самим поиграть — и прятаться будут они. - Хорошее место, леди, — произносит он, хищно, с похотливой искоркой ухмыляясь. — Нет… — жалобно выдыхает она. — Нет-нет-нет… Фоэльх толкает ее вперед, впечатывает спиной в зеркало. Перехватывает оба запястья и прижимает к стеклу над головой. — Что-что? — его губы скользят от ее уха к ключице, — что вы только что сказали? «Нет»? — Я… Мы можем подождать до вечера? Пожалуйста, не сейчас, пожалуйста… Фоэльх оглох и не слышит этой глупой мольбы. Или не хочет слышать. Высоко задирает подол ее юбки. Ладонями крепко прижимает бедра к стеклу. Клеймит поцелуями шею. Кожа горит и саднит под его губами… Тисс становится невыносимо жарко в этой тесной темненькой комнате. — Здесь ваши дети… — задыхается она, — они в любой момент могут зайти. Принцессу ведь ищут, ну пожалуйста… Фоэльх отрывается от нее. Хватает за шею, заставляя посмотреть себе в глаза: — Элимир вытворяет этот фокус с исчезновением стабильно раз в неделю, — он улыбается с неприкрытым восхищением, — обычно ее жертвами становятся нерадивые няньки и фрейлины. А теперь пусть и брат с сестрой побегают, поищут ее. Ладонь императора уже у нее между ног. Тисс чуть расставляет их в стороны — сама, без дополнительного приказа: умная и послушная, как настоящая принцесса… Пальцы касаются ее самой нежной, чувствительной части сквозь тоненькое белье, пробной лаской — такими касаниями музыканты проверяют, хорошо ли настроен их инструмент перед игрой. С губ Тисс срывается тихий стон. Фоэльх издает довольный смешок: вскоре он сыграет на ее теле очередную симфонию похоти. Второй рукой он крепко держит ее за горло, чтобы она не посмела его перебить: — Она просто жадный до внимания ребенок. У нас есть минут десять прежде чем ее найдут. Обычно это не занимает много времени, хотя, признаться, фантазия у нее весьма занимательная, и каждый раз она придумывает что-то все более изощренное… «Младшая тоже вся в вас». — Вы ведь тоже жадны до внимания? — пальцы становятся настойчивее, трение — сильнее. И через белье умело находят все нужные струны и клавиши. Но под ткань пока не забираются: дразнят. — Вы издевались надо мной весь вечер, леди. Тисс, кажется, хрипит слабое, жалкое «нет» — которое, как и все прочие ее «не надо», «пожалуйста, хватит», не имеет абсолютно никакого смысла — даже ее отказы все принадлежат ему. — Еще как издевались, — Фоэльх стискивает пальцы, кленовые листья вдавливаются глубже в кожу. — Измывались, и совершенно бессовестно. Вы хоть представляете, каково мне было сидеть рядом с вами столько мучительно неприятных минут… Он чуть ослабляет тиски — но Тисс не успевает сделать и вдоха: Фоэльх тут же впивается в ее губы своими. — … и все, что я мог себе позволить — это жалкое, ничтожное касание… В качестве иллюстрации своих невозможных страданий он ловко подцепляет кружевную подвязку и спускает ее до середины бедра — там, где его пальцы жгли и ласкали Тисс все эти «мучительно неприятные» минуты ужина убогой карикатуры на понятие «семья». Глава и художник убогой карикатуры целует ее за ухом; дыхание скользит по скуле, оставляет ожоги на шее: — Парадокс: чем чаще я владею вами, тем больше желаю. Это отвратительно. — Он закрепляет это слово еще одним огненным поцелуем-клеймом. — Это отвратительно… — вторит Тисс задыхающимся ртом. — Отвратительно. И так непривычно. Я привык владеть всеми, а теперь — вы владеете мной. Он отстраняется, чтобы заглянуть ей в глаза: — Все не так, как должно быть. Все наоборот. Все не так, как должно быть: она должна была ненавидеть его. Презирать его. Желать ему худшей смерти. Испытывать липкий ужас омерзения от его прикосновений — когда взгляд ползет по телу, как червь, оставляя за собой слизь отвращения. Но все не так. Она дрожит в его объятиях, рассыпается хрустальной градинкой, тлеет угольком, плавится росинкой на солнце… — Поцелуйте меня… Тисс всхлипывает — но без слез (их давно уже нет), откидывает голову назад — признание своей капитуляции. Елозит бедрами, умоляя его вернуть руку туда, где она была только что. Фоэльх снова берет ее за шею. Сдавливает медленно, ласково, и смотрит в глаза, сдерживая нечто звериное — будто четко выверяет силу: сожмет пташкино горло сильнее — и ненароком убьет. — Значит, все-таки, «да»? Все не так. «Убейте меня». — Поцелуйте меня, — настойчиво шипит она. — Прекратите болтать немедленно и поцелуйте уже, мой… Ее император встряхивает Тисс — из горла вырывается сиплый писк. Пальцы сжимаются еще сильнее. — «ДА»? — он наклоняется и целует ее обескровленные губы, этим исполняя ее желание и будто уточняя что-то для себя. — Леди? Так значит: «да»? «Выродок. Урод, совсем конченный. Худшее животное. Мне жалко землю, по которой ты ходишь, тварь. Мне жалко солнце, которое тебя согревает и светит. Мне жалко птиц, которые тратят свои голоса на то, чтобы петь тебе. Мне жалко водопады в Шаинвэде, этот дворец и драконьи гнезда — все чем ты владеешь, всех твоих подданных, слуг, и больше всего — до боли в груди, жалко детей…» — думает Тисс. Но себя ей не жалко. — Да, — выдыхает она, и молит с улыбкой: — Только платье не рвите… Он снимает ее колье, откидывает кучу бриллиантов на пол, словно ничего не значащий мусор. Взгляд его меняется, становится туманно-ласковым. С убийственной нежностью Фоэльх гладит ее шею, рассматривает свежие оттиски кленовых листьев, проявляющиеся на бумажной коже — как запретные слова, нарисованные дыханием в мороз на стекле. Тисс задыхается от боли, похоти, и контраста — ледяной металл перстней щиплет обожженную кожу. — Не порву. Обещаю, — кивает он, не отрывая взгляда от ее шеи. — Леди… вам поразительно идут синяки. Я устал удивляться. Вот до чего вы меня довели — я устал. — Он осекается вдруг. — Как женщине может идти вообще все, даже такая отвратительно прекрасная мелочь? Тисс не успевает подумать, как она будет объяснять эту «отвратительно прекрасную мелочь» Таю — император рывком разворачивает ее лицом к зеркалу, заставляя упереть ладони в стекло. Она смотрит на женщину в отражении: Там некто униженная, истерзанная, проигравшая — потому что сразилась с тем, с чем не имела права даже спорить. Дурные пьяные глаза. Локон падает на мокрый лоб. Алеющие узоры ссадин на горле — как мазки нарисованной страстью удавки или ожерелье крупных кровавых камней… Те же рукотворные подписи — но созданные не ювелиром, а императором лично. Но, не смотря на на печать страданий в потемневших глазах, рубины-синяки на шее, росу на ресницах, она выглядит… счастливой? Да, счастливой. Тисс никогда не видела прежде такоговзгляда — одурманенного абсолютным, всеобъемлющим счастьем… — Вам это нравится? — То, что я вижу? — скалится Тисс незнакомке: та тут же показывает зубы в ответ. — Да. Нравится. — Я не об этом, леди, — Фоэльх сгребает ее волосы не затылке и задирает голову так, чтобы она не могла отвести от своего отражения взгляд. Женщина расплывается в мечтательном улыбке — оттого делается еще счастливее. — Вам нравится говорить мне «да»? Он задирает подол ее юбки до талии. Цепляет пальцами шелковую тесемочку на подвздошной косточке. Спускает белье до колен. Дрожь сладким рокотом прокатывается по телу Тисс — по животу, бедрам, голеням… Она подгибает пальцы ног в узких туфельках. Император рывком прижимает ее бедра к своим. Женщина в отражении закусывает губу — Тисс чувствует солоноватую горечь на языке. — Ну нравится же? Леди? Не дожидаясь ответа, Фоэльх запрокидывает ее голову еще сильнее и целует с той чудовищной жаждой — которая никогда и ни при каких обстоятельствах не будет утолена, будто хочет этим поцелуем выпить, высосать с ее губ верный ответ. Она слышит шуршание его одежд за спиной. Выгибает спину; подается бедрами назад. Он легонько шлепает ее по внутренней стороне бедра, принуждая развести ноги шире. Тисс вздыхает — было очевидно, что она не выйдет из этой комнаты, пока император не получит свое. К мольбам он глух (у них много общего с Богом); а просьбы подождать для него просто нелепы: привычка брать ее там, где похоть его и настигла. Но напоследок Тисс еще может подпортить ему удовольствие. Надо сейчас, лучшего момента уже не будет. С нечеловеческим усилием она заставляет себя оторваться от его губ (или его оторваться от своих — неизвестно для чего усилий требуется больше). Поворачивает голову к зеркалу, ловит его взгляд в отражении, и издевательски произносит: — Думаете, принцесса может прятаться в этой ком… — НЕ может, — шипит он ей на ухо, — леди так не терпится примерить на себя роль заботливой мачехи? Он входит в нее одним глубоким толчком. Тисс не успевать понять, что он только что сказал, мыслей в ней не осталось — только Фоэльх. Собой он выжигает в ней все остальное, как ударная волна от взрыва. Иногда Тисс кажется, что в этом массовом убийстве вместе с внутренней пустотой, болью, и страхом, безвозвратно отмирает в ней каждый раз что-то очень, очень важное… Фоэльх задает ритм; кожа шлепает о кожу; Тисс задыхается всхлипами удовольствия; тянет руку назад — чтобы зарыться пальцами его густые волосы, но он перехватывает запястье и возвращает на стекло. Упираясь ладонями в зеркало, она отталкивается назад — чтобы видеть его, себя, их — во всей красоте и безумии. Сорванным шепотом просит посмотреть на нее — он ведь сам научил ее получать наслаждение от созерцания, а теперь не дает даже взглянуть на себя, прячет лицо в ее волосах — это просто нечестно! Тисс ловит его губы. Кусает язык до крови. Фоэльх отвечает ей хрипловатым смешком, и, держа за волосы, поворачивает голову, смотрит на нее через зеркало. Лицо у него ужасно красивое, конечно. Зачем Боги создают худших чудовищ такими красивыми? Женщина в отражении выглядит еще счастливее. Почему только в тисках чудовища она чувствует себя столь совершенно свободной? Ответов Тисс не получит. В голове священная пустота. Внутри лавиной растекается тягучий огненный жар. Тисс начинает стонать еще быстрее, чем обычно: ужасно, просто ужасно. В комнате становится душно. Зеркало покрывается испариной; ладони Тисс скользят, рисуя мокрые узоры на стекле. Она чувствует, что вот-вот снова взорвется, сломается… и немного умрет: мыслях давно окрестила каждый пик удовольствия: «маленькая смерть». Фоэльх подлавливает ее в этом умирании (излюбленное его издевательство) — резко накрывает рот ладонью, глушит протяжный стон. И резко замирает. Тисс готовится его вновь возненавидеть и укусить, как вдруг — откуда-то извне их раскаленного, тесного, темного Рая доносится страшный грохот — так кричит спад лавины, так рокочет в небесах гром…. Так смеются Боги. Дверь приоткрывается. Жар райской комнатки уничтожается влажной прохладой. Пахнет дождем. Снаружи шумит ливень и шелестят голоса: — Они там. — В каморке для слуг? Тай, стой! И убери кинжал в ножны, что на тебя нашло?! Побойся Богов! Тисс, все же, немного умирает, пусть и другим способом. Новый удар грома раскалывает ей череп, бьет по мозгам. Хочется оказаться снаружи, закованной в металл с ног до головы — чтобы молния наверняка поразила ее. — Возвращайся искать сестру, Лаимир. Я должен зайти туда один. Я должен. Как найдешь ее, бери самых доверенных слуг, и увози из дворца как можно скорее. Не в особняк твоего дяди, а из Шаинвэда, поняла меня? Вы обе должны быть далеко от этого места, когда начнется… — шум дождя съедает следующие слова принца. — Ты совсем из ума выжил?! Какой злой Бог нашептал тебе это? — принцесса безуспешно пытается перекричать рев грозы. — Ты хоть понимаешь, ЧТО ты только что сказал и чем карается даже мысль о подобном?! Убери кинжал! Слышится тихий звон металла, яростный шепот, какие-то еще жуткие звуки. Но Тисс уже ничего не слышит: сердце стучит в висках барабанным боем. Фоэльх крепче прижимает ее к себе, но не лапает или душит — будто успокаивает. Лучше бы задушил. Как все стало бы просто. — Ты не понимаешь, кто он и на что способен. — Тисс едва узнает голос принца: сейчас в нем нет и тени той ласки и нежности, которыми приправлены его слова ей (твари, того не заслуживающей). Только ледяная отчужденность: — О, как многого ты не знаешь о собственном отце, дорогая сестренка! Вообрази самое худшее, злобное, бессердечное чудовище, какое только может нарисовать твоя фантазия… — Тай! — Ах прости, я не учел, что наивный девичий рассудок не позволит осквернить образ отца, — хладнокровно продолжает принц. — Так что тебе придется поверить мне на слово: он способен на поступки тысячекратно хуже, чем ты можешь от него ожидать. — Тай… — в голосе принцессы звучит липкая нотка мольбы. — Прекрати, братец. Прекрати ждать от него всего самого худшего, рисовать из него какое-то… карикатурное, примитивное зло! Тай эя Эйни сухо и жестоко смеется: — Дорогая сестра… Наш отец олицетворяет собой самое опасное зло — изощренное, многогранное, сложное. — Тай, очнись! Ты рабстве у своих собственных иллюзий — их обоих в саду уже нет: у отца сейчас начнется заседание, он, очевидно, уже ушел во дворец, а леди эя Вэдтри, должно быть, испугалась грозы… — Тисс — летунья. Они не боятся грозы. Летунья боится вещей гораздо, гораздо хуже. Скрипят петли. Шум дождя становится громче. Тисс понимает — она упала бы замертво, если бы не клетка рук Фоэльха. — Отойди от двери, Лаимир. Слышится лязг, звон, возня — Лаимир снова пытается выхватить у брата кинжал. Очередная вспышка молнии озарят комнату через тонкую щель: Фоэльх в отражении смотрит Тисс прямо в глаза. И в этой ослепительно белой доле секунды она принимает решение: закончить все это прямо сейчас. Собрать всю оставшуюся силу воли, вырваться из цепких лап, метнуться в дождь, к Таю. Закричать во весь голос. И все рассказать — про серьги и вишни; про водопады, мельницу, и перебежки к шатру; про галерею, кабинет, и даже про реку и книгу с картинками; про все свои новые бриллианты и старые слезы; все-все-все выложить — всю ложь и весь грех… И если в этот момент Тай не снесет ее голову, и молния не прибьет — значит Боги простили ее! Грохот. Молния делает откат назад в небо. Тисс вдруг понимает: Тай снесет голову. Но не ее… Свет гаснет. Она остается немой. Далеко снаружи кричит детский голос. — Ты слышал Тай? — взволнованно говорит Лаимир. — Она там, у беседки! Идем, идем же скорее! Фоэльх отнимает руку от ее рта. Тисс снова может дышать. Она делает несуразный рывок, чтобы вырваться, но Фоэльх снова вдавливает ее в стекло. И все продолжается. Он просто трахает ее дальше, под монотонный шум капель, будто не было вспышек, стали кинжала, и голосов. Сердце колотится как бешеное — Тисс осталась не поймана, цела и жива! По венам бежит алхимический коктейль удовольствия: запретная сласть безнаказанности, сироп тайны и близости краха. Ревность сына будто завела Фоэльха еще сильнее — его движения становится остервенело звериными (таким Тисс его любит больше всего). Опасность, которую они избежали, разгоняет колесницу страсти: два обезумевших, грешных, одержимых друг другом животных, в горячке вожделения обожествляющие тела друг друга. Орет ливень. Доносится скрежет — кажется, ее ногти царапают стекло. Фоэльх отклоняет ее голову назад, чтобы запечатлеть на губах поцелуй. Целуется он мокро, развязно, в своей жутко прекрасной манере. Он кончает в нее с хриплым, приглушенным стоном. Собственный вкрик Тисс почти не слышит. Он сжимает ее пальцы на зеркале, и замирает в ней, останавливаясь. — Я же говорил, — на губах его застыла улыбка абсурдного счастья, — что принцесса прячется не в этой комнате. Фоэльх трется щекой о ее висок, не сводя глаз в отражении: — Вы так и не ответили на вопрос, леди. Прекрасное чувство — говорить мне «да»? — он покрывает поцелуями отметины на ее шее, будто может их таким образом залечить. Женщина в зеркале прикрывает глаза, и Тисс слепнет. — Да… — стонет она, запрокинув голову — чтобы он мог дотянуться до всех-всех его подписей-ссадинок. — Мне нравится… Мне нравится говорить вам «да». — Что еще вам нравится? — Все. Все это, — скороговоркой выпаливает Тисс. — Мне нравится быть вашей тайной. Мне нравится, что нас все ищут. Мне нравится, что если бы кто-нибудь зашел сюда… Она замирает, предвкушая его реакцию на то, что сейчас произнесет. Фоэльх гладит ее по голове: она все говорит правильно. — То вы бы убили любого, кто посмел прервать нас, — договаривает Тисс с холодной усмешкой. — Мне нравится, что вы вырежете любой язык, что скажет неосторожное слово в мой адрес. Выколите любые глаза, что бросят на меня неправильный взгляд… Император прерывает ее — но только чтобы поцеловать в распухшие пунцовые губы. — И это мне тоже нравится, — продолжает Тисс. — То, как вы целуете меня: до; во время; и после занятий любовью. И как при этом на меня смотрите. Мне нравится все, что вы со мной делаете… Все; все; все… — Достаточно. Тисс открывает глаза — и снова узнает себя в отражении. Вот так просто: всего лишь стоило во всем признаться. Где-то снаружи над ней смеется гроза.

***

— Я собрал вас, лорды и леди, чтобы поделиться счастливой вестью. Объявляю. Я, Фоэльх эя Эйни Лоно Вэд Ваин Фиркаин… — император обводит взглядом толпу. Вскидывает ладонь, останавливая вздохи и шепот. Вдруг — улыбается уголками губ — для Тисс, конечно для нее одной: дает ей привилегию осознать все на секунду раньше остальных — и вместе с тем, не обещает НИЧЕГО.   — …жениться. Моей невестой станет Леди из королевства Эсшай. Тисс до крови прикусывает язык.  Император еще что-то говорит, обращается к послу, ухмыляется, но Тисс не слышит ни их голосов, ни гула толпы. «Слава», «долгих лет», «здоровья» кричат в нее из эхо-камеры на задворках сцены. Тисс забывает о своей роли «равнодушной чужестранки» — она приподнимается на цыпочки, ловит последнюю — (будто грустную?) — улыбку императора перед тем, как потерять его в шелке шатра. Как и всякая до безумия влюбленная женщина, Тисс трет те части тела, на которых побывал его взгляд. Сжимает кулачки так сильно, что ногти прокалывают кожу. Испускает тихий стон — не боли. Ненависти. Разве можно ненавидеть так сильно?! Ненавидеть его, ненавидеть империю, ненавидеть себя… Потому что вместе с обволакивающим теплом облегчения в груди вспыхивают факелами совсем иные, непрошеные чувства:  Злость. Печаль. Скорбь.  Это будет не она. Кто угодно — но не Тисс эя Вэдтри. Это будет одна из тех дворяночек со вздернутыми носиками, всю жизнь свысока смотревших на нее, приживалку неизвестного происхождения, невесть почему одаренную особыми привилегиями от короля Аирдаля (уж не тайные родственные связи ли?). Это будет условная Тенерли — заурядная, уныленькая и тихая, теребящая сейчас подол платья дрожащими пальцами. Она поднимает на Тисс взгляд — жалкий и жалобный, и в голове живенько рисуется, как точно такими же влажными глазами тупой испуганной коровы Тенерли будет смотреть на императора в их первую брачную ночь, пытаясь стыдливо прикрыть грудь ладошкой. Он не позволит — схватит ее за запястья и станет осыпать фирменными пошленькими комплиментами… Когда Фоэльх полностью разденется, она крепко-крепко зажмурится, а когда прикажет развести ноги — расплачется. Точно расплачется…   — Тисс? Ты меня слышишь? Я к кому обращаюсь, леди?  Веллора что-то спрашивает у нее… Ну, конечно. Веллора. Аристократичная, образованная (уж точно по-умнее Тисс будет!), стойкая, смелая, благородная…   — Брак, безусловно, политический, — сквозь зубы отвечает Тисс.  Его язык. Его ухмылочки. Его глаза. Его пьяный взгляд — которым он пожирает ее с утра, его пальцы — которыми он убирает слезинки с ее пылающих после оргазма щек, его губы — которыми он пьет ее, пытает ее, любит ее, боготворит ее всеми доступными способами: все это достанется не ей.  Зависть: может из этого слова нужно вытащить мягкий знак, чтобы наконец собрать слово «ВЕЧНОСТЬ», леди?   — Тенерли что-то взгрустнулось. Успокой ее, Веллора. Меня зовет принцесса, кажется…  Лаимир прожигает ее своими черными глазками, стремительно направляясь навстречу сквозь толпу перешептывающихся придворных. С гротескного «семейного ужина» Тисс тогда просто сбежала. Сейчас у нее нет даже шанса скрыться.   — Я разлила вино на платье, — на лице принцессы невозможно прочитать ни единой эмоции. — Леди, нужно чтобы мне помогли переодеться. И это будете вы. Я так решила. Идемте за мной, дорогая подруга. Живо!  Она хватает Тисс за руку и тащит — не как подругу, а как нашкодившую скотину, которую сейчас будут макать мордочкой в ее же дерьмо. Отчитывать со всей страстью, по-королевски… нет — по-императорски. Как только пестрые полы шатра закрываются за ними, принцесса выплывает Тисс в лицо:   — Кто из них двоих вам нравится больше? Давайте как-нибудь определимся, леди.  Тисс опускает глаза. А что ей, собственно, еще остается?   — Я…  — Молчать! Говорить буду я.  Лаимир мотает головой - отрицая что-то самой себе.  — Я не сразу поняла... Думала, мне показалось. Думала, быть такого не может — слишком абсурдно даже для моей семьи… — У вас нет семьи, — шипит Тисс, глядя на нее исподлобья. Мгновенно прикусывает язык, проклиная себя. Неужели нельзя не истекать ядом хотя бы секунду?.. — Знаю, — пожимает плечами принцесса. Стискивает ладони Тисс до хруста тоненьких пальцев. — Это не семья, а так, одно название — как если облезлую тощую кошку обозвать львом. Клыки и зубы есть, но толку от них? Так и у нас — фамилия одна но... Ах! — она кривит носик, на миг отводит взгляд. — Но вы наше недоразумение «эя Эйни» решили превратить в катастрофу, м, леди Тисс?  — Мне жаль… — Нет. Вам не жаль. Вам не жаль ни капли, и по вашим глазкам я это вижу. Вам это нравится. Позорище... Я видела, как вы смотрели на моего отца сейчас. И как Тай смотрит на вас. Ваши переглядки, ухмылки, смешки… Все эти томные вздохи, и как вы шевелите губами, глядя на кого-то из них.  — Со стороны это… — шепчет Тисс, — это настолько заметно?  — А почему вам это так важно, — вскидывает брови принцесса, — боитесь прослыть распутницей? Вы не похожи на благонравную деву, способную оскорбиться от постыдного слушка. А знаете на кого похожи? — она делает шаг перед, вскидывает тонкую кисть — будто вот-вот проткнет пальцем грудь Тисс:   — На воплощение порока. Будто, знаете — Боги ради забавы вздумали сделать слово «грех» человеком — и случайно создали вас! Ни совести. Ни чести. Ни принципов. Даже сейчас я вижу, как всполохи похоти играют на дне ваших глаз. Надеюсь, женщины не в вашем вкусе, леди? Это так, к слову — не начинать ли мне волноваться за себя и сестренку?  — Нет, ваше…  — Ах, как чудесно! И вы не волнуйтесь. Не тревожьтесь, дорогуша! Если не приглядываться — сложно заметить то, что происходит между моим папашей, братцем, и вашей гнилой душонкой (это ведь не только о телах, не так ли?). Я бы и сама так и оставалась в неведении, если бы не Элимир.   — Эли…  — Сегодня с утра, при сборах, я спросила, не вплести ли ей в косы пару бантов? Она радостно закивала, и протянула мне три. Три. Чертовых. Банта. Я вежливо забрала один, но она стала настаивать, так упорно и рьяно, что пара — это трое! Поэтому она хочет три банта, и никак не два… Я говорю: Элимир, малышка, пара — это два, всегда два — два сапога, два глаза, две руки… «И трое эльфов!» — говорит она мне.  Лаимир смолкает, прикрыв глаза.   — Я стала аккуратно выспрашивать: с чего вдруг, малышка, ты решила что «пара — это трое»?.. Тисс перестает дышать: щупальца позорной догадки душат ее осипшее горло. Жаль, что не насмерть.  — Она пряталась под столом, — холодно выносит приговор принцесса. — Она все это время была под столом. Вы ведь даже не соизволили узнать, где ее в итоге отыскали, а? Она мне рассказала, что видела… Про ваши коленочки, чулочки, их руки… — она крепко жмурится, словно хочет развидеть то, что уже никогда не забудет. Делает нарочито детский, наигранно-безработный голосок: — «Тай и леди Тисс — пара, это все знают! Папа и леди и Тисс — пара, это я сама видела! Так что не смей спорить, Лаимир: ПАРА — ЭТО ТРОЕ». А что вы отводите взгляд, леди? В глаза мне смотреть! — принцесса грустно вздыхает. — Дети видят больше, чем мы: их чистому, не замутненному разуму доступна истина. Уродливая, зато честная — какая есть. И посмотрев на все, что происходило за столом (и под ним) глазами Элимир, я разглядела эту, эту… Карикатуру. Этот треугольничек из Греха, Порока, и Похоти — кто уж там из вас кто, сами решайте. Сказать, что я много нового узнала о своей семейке, и что эсшайские нравы для меня открылись с новой стороны — это ничего не сказать, леди.  Ах, вот поэтому я и не хочу никакую «любовь», что вы мне нагадали! — закатывает глаза Лаимир, — любовь слепа и глупа! Посмотрите на них: два сильных, взрослых эльфа, умнейших государственных мужа - видите, что с ними стало! Слепые дети! В песочнице засыпали друг другу глаза! Ладно еще Тай, но отец?! И к чему мне, спрашивается, такая «любовь»? Чтобы я, принцесса и леди — превратилась в дурочку вроде вас?  - Я очень…  - Не сметь оправдываться! - Лаимир презрительно кривится. - Нет, я одного только не понимаю… Ну должно же быть какое-то понятие ЧЕСТЬ - хоть у кого-то из вас? Хоть у кого-нибудь одного!   - Они друг о друге не знают, - произносит Тисс хрипло, тихо и быстро. - И ни в чем не виновны. Это я. Я одна виновата. Я обманываю их обоих. Я, я…   Принцесса делает шаг ей навстречу:   - Да это и без ваших жалких пояснений понятно. Я хорошо знаю своих отца и брата. Хотите правду? Берите дракона и улетайте отсюда. Улетайте в свой Эсшай! Потому что все это скоро кончится, и кончится плохо, леди эя Вэдтри. Для всех.  Ни говоря больше ни слова, она разворачивается и выходит из шатра, оставляя после себя шлейф неотвратимой — и оттого самой подлинной — трагедии.  Леди эя Вэдтри (та, кто ею когда-то была) кивает вслед:  — Да. Скоро полечу домой. Уже все давно решила… Домой.  Перед глазами все расплывается пятнами, рассыпается бликами, солнечным бисером — зелень, шатры, счастливые лица… «Плачу не я — это день плачет! — думает Тисс. — Это небо печалится, что эсшайка сгинет в лапах врага. Еще одна…»  — Жена-эсшайка… — всхлипывает Тенерли где-то рядом. — Ведь первые две… О, Боги!  «Да заткнись ты уже…» Тисс резко останавливается. Проясняется небо, проясняется замысел императора — дело не в жене-эсшайке. Дело в новой жене. В утробе, что выносит наследника — взамен старого, опостылевшего, без вины виноватого. Может ли эльф быть виновен лишь в том, что родился?  — Где принц? Где он? Кто-то видел, куда он пошел?  Она находит его глубоко в лесной чаще. Он сидит, прислонившись к сосне, сцепив ладони: жест мыслителя — или отчаявшегося. Смоляные волосы падают на лицо; путаются в прядках лучи и тени от крон; между густых бровей играет морщинка. Если бы не дрожали ресницы — можно подумать, что принц спит. Или просто смертельно устал.  — Тай…  Он вскидывает голову, ловит ее взгляд — и вместо тоски Тисс видит там нечто иное. — Мне жаль, — выдыхает она, но Тай пресекает ее жестом.   — Брось это, — он склоняет голову набок, и это иное вспыхивает еще сильнее. — Я в любом случае останусь наследником. Я займу трон: это всего лишь вопрос времени. Он может жениться еще тридцать раз и зачать триста детей — я все равно останусь первым. Ему придется убить меня, чтобы изменить этот факт, — он криво и жестоко ухмыляется, как только эя Эйни умеют. — А умирать я не собираюсь. Нет, Тисс. Я проживу еще долгую, прекрасную, счастливую жизнь. Жизнь императора Ро’од — хочет того или нет мой отец.  Последнее слово он выплевывает с желчью, с ядовитым сарказмом. Маска слетает на мгновение, и на лице принца проступает то самое иное — выражения злобного торжествования. Упоения властью. И тут же сменяется добродушной улыбкой:  — Неужели наши семейные отношения настолько убоги, что мне сочувствует девушка, у которой отца нет вовсе? Я шучу. Прости. Неудачно вышло, — он оглядывает Тисс снизу вверх, забавно щурится от попавшего на сетчатку лучика. По-хозяйски хлопает по траве:  — Садись. Ты же не стоять рядом со мной пришла, м?  Не дожидаясь ответа, он хватает ее за запястье и рывком тянет вниз. Тисс падает — не в траву, а в куда более лучшее и подходящее место — к нему на колени (так и было задумано!). Тай со смехом ловит ее, прижимает к себе обеими руками — так, что она не сможет вырваться даже если захочет. Ах, если бы она еще хотела… — Ты что-то подозрительно немногословна. Тиха. Тебя снова что-то гложет, и я снова это чувствую. Леди, в чем дело?  Тисс пытается отвернуть лицо, но принц берет ее за подбородок и удерживает, заставляя смотреть в свои черные-черные, ледяные глаза:  — Уж не думаешь ли ты, — голос его становится неестественно тихим, — что он может выбрать тебя?  Тисс мотает головой, тянется к нему чтобы поцеловать (только бы он ни слова больше не говорил!!!) — но Тай стискивает ее челюсть — так крепко, что на мрамористой коже останутся синячки. Шипит ей в губы:  — Я тоже об этом думал, Тисс… Именно в тот момент, когда ты пришла. Мне не нравится, как он смотрит на тебя. Очень не нравится. Я знаю его как никто другой — отец все-таки, — Тай злобно усмехается. — Я умею считывать любую его эмоцию. И каждый раз, каждый чертов раз, когда Фоэльх смотрит на тебя, нет — пожирает тебя взглядом… диким взглядом, страшным взглядом — я чувствую по особому тембру голоса, по тому как расширяются его зрачки, как меняется лицо: он считает тебя своей.  Он резко отпускает ее лицо — и Тисс отстраняется, чуть откидываясь назад. Тай ловко ловит ее обеими руками, сдавливает ребра. Ухмыляясь чему-то своему, поднимается выше, тискает грудь (только бы не заметил, что сердце сейчас разорвется на части!). Плавно спускается к талии, пальцами очерчивая изгибы ее тела…  — Своей, — говорит он, провожая свои ладони взглядом. — Все это… Всю тебя. Когда ты исчезла с ужина, я подумал… Нехорошие вещи. Скверные вещи. Мне живо представилось, что в тот самый момент, пока мы ищем Элимир, он снова до тебя… — Он меня не тронул, Тай, клянусь душой моей матери! Меня срочно вызвали в посольство тогда…  — Знаю, — принц ласково треплет ее по щеке, — знаю, милая. И все же, должен сказать кое-что. Не имею умысла пугать мою леди, просто хочу, чтобы ты знала:  Он берет ее за шею, и, поглаживая по голове, наклоняет к себе. Касается губами пылающей мочки. Тисс прошибает ледяной пот, не от слов принца, а от того как он их говорит: — Все самое худшее, что есть во мне от отца, все что сдерживал долгие годы — я могу высвободить в любой момент. Быстро и без особых усилий, — он щелкает пальцами. — Вот так. Это как поводья, Тисс. Держать их — трудно и долго. А отпустить — очень легко. Понимаешь, о чем я?  Тисс быстро кивает. Обвивает его обеими руками — так, на всякий случай. Если он сейчас захочет ее придушить, она хотя бы умрет в его объятиях.   — Если он снова посмеет тронуть тебя… Если думает, что может претендовать на тебя… — пальцы задирают подол ее юбки, ловко справляются с лентой подвязки. Впиваются в нежную кожу бедра. Тисс отвечает долгим, звонким стоном…Второй рукой Тай уже расшнуровывает тугой корсет ее платья, его атласные волосы щекочут лицо, поцелуи клеймят ее шею…  Губы принца жгут пламенем ада, но голос холоднее вечного льда:   — Я убью его, — говорит он, закрепляя клятву новым поцелуем: в ее приоткрытые губы. — Я убью любого, кто причинит тебе вред. Я убью всех лордов и леди, что встанут на его сторону. Я сожгу их драконов, выпотрошу гнезда, разорю дома. Если он попробует отобрать тебя и спрятать — найду. В Эсшае, в Ро’од, за их пределами — я всегда отыщу тебя. И верну. Я сделаю все, слышишь — все, чтобы ты не досталась ему. Даже если для этого мне придется свергнуть его, вонзить кинжал в сердце, и протащить его голое тело по улицам Шаинвэда: в назидание о том, что бывает с самодурами и тиранами. И поверь — о, поверь, Тисс, мне хватит влияния и власти сделать это хоть завтра.  Он сгребает ее волосы на затылке, запрокидывает голову, внимательно всматривается в глаза: — Ты поняла меня?  — Да, да… — лихорадочно шепчет Тисс… — Да!  Пальцы блуждают по его груди, ищут тесемочки и застежки. Рвут ворот камзола, и Тисс прикладывается губами к его белой, горячей шее — чтобы вернуть хотя бы часть того жара, что он ей подарил. Даже лгунья, шлюха, и грешница умеет быть благодарной. Она выцеловывает на коже принца пурпурные узоры, шепчет ему на ухо милые глупости, елозит на коленях, льнет к груди. Его руки задирают подол юбки высоко-высоко. Щелкает застежка ремня.  Белья на ней нет: по желанию самодура и тирана Тисс больше его не носит. Его самого тоже здесь нет… Никого нет, только этот лес, Тай, и его член. Генетическая ирония: даже члены у них похожи, почти идентичны. Тисс обхватывает его пальцами, направляет в себя. Даже это чувство, лучшее чувство похоже — когда он только-только входит в нее, распирает изнутри, скользит внутрь. Влаги в ней море — Тисс взмокла еще при первом «я убью его».  Придерживая за бедра, он медленно опускает ее на себя — до конца. Она всхлипывает — громко, слишком громко: сладкое эхо рассеивается по лесу. Принц зажимает ей рот ладонью. Улыбаясь, прикладывает палец к губам.  Тай, Тисс, драконы, гнезда, тираны, свадьбы, лес, шатры — все сплавливается, смазывается, сливается. Она стонет в любимые губы, гладит любимые волосы. Задыхается всхлипами. Оперевшись ладонью о дерево, скачет на нем так рьяно, что легкие горят раскаленной смолой. Платье сползает с плеч, оголяет левую грудь — и принц обхватывает губами твердый розоватый сосок.  — Ты убьешь его… — Тисс утыкается лицом в его волосы. — Убьешь ведь?  — Ради тебя — да.  Он без предупреждения опрокидывает ее в траву, закидывает ногу себе на плечо. Входит снова — сильнее, глубже, лучше. У него особенно красивое лицо сейчас — белое, изящно-острое, с пьяными глазами и покусанными губами. Ему так идут эти растрепанные волосы, эта холодная капелька пота на лбу... Когда он трахает ее — всегда становится будто красивее, и каким-то особенным образом похож на отца. Как похожи два полотна — оригинал и очень качественная, почти неотличимая реплика. Только подлинник написан общепризнанным гением, на заказ и исключительно ради престижа, а реплика — тронутом (во всех смыслах) энтузиастом, вложившим все свое помешательство, страсть и боль в каждый мазок. Подлинник — всего лишь объект, а реплика — Любовь Воплощенная. И какое полотно лучше? Искусствоведы скажут, что подделка не может быть ценнее оригинала, но у поэтов, влюбленных, и прочих страдальцев будет что возразить.  Тисс прикрывает глаза. Перестает слышать эхо своих стонов. Черты принца, кроны деревьев — бликуют и меркнут, и все обрушивается над ней, на нее, в нее… Немеют ступни и кончики пальцев, будто она лежит в глубоком сугробе, лежит уже очень долго, раскинув руки и всматриваясь в ночное небо. Над головой бриллиантовыми искрами проносятся звезды, одна из них — должно быть, родной мир Нариальма… — Ты убьешь его, — шепчет она перед тем, как кончить.  Обнявшись, они лежат там, в траве. Тисс трется щекой о висок принца. — Думаешь, его видно отсюда? — кивает она в небеса. — Кого? — Тай приподнимается на локте, целует ее запястье.  — Мир, откуда прилетают драконы, — Тисс щурится, пытаясь снова разглядеть звезды. Тщетно: небо пустое.  Он помогает ей одеться, дотошно приводит в порядок платье, ловкими движениями зашнуровывает корсет. Стряхивает с волос травинки, заплетает одну из кос, варварски растрепанных страстью. Внимательно осматривает лицо, придерживая за подбородок: не осталось ли синячков? Он такой забавный, когда сосредоточен — должно быть, с таким же мучительно-умным видом он сидит на совещаниях по правую руку от отца. — Я бы провел в этом лесу с тобой еще много часов, — он целует тыльную сторону ее ладошки. — Но «приличное» время, которое может отсутствовать принц, уже давно истекло. Приличия — штука сложная...  — И неприятная, порой, — хихикает Тисс. — Да, Тай… Я все понимаю. Увидимся. Ступай!  Как только силуэт принца исчезает в ветвях, Тисс срывается в бег. 

ТАЙ УБЬЕТ ЕГО 

 — Ну уж нет… Нет, — говорит она себе, прижавшись к ближайшему стволу, будто какое-то жалкое дерево может остановить ее, — Нет, только не это… Только не сейчас!

БЫСТРО 

Конечно же сейчас.

И БЕЗ ОСОБЫХ УСИЛИЙ

Конечно же «да». И она бежит дальше. В спину дует ветер из той роковой бездны, где Тисс должна была сгинуть.  Когда слишком долго бежишь от бездны, то наступает момент, в котором можно с с ужасом обнаружить, что на самом деле все это время бежал к ней. И разницы, в сущности, нет. Итог один. Это бессмысленная гонка по траектории уложенной на лопатки восьмерки. Крысиные бега с самим собой. — Тварь. Какая же ты тварь! — она с размаха лупит себя по щеке. Боль не отрезвляет, а наоборот, раззадоривает еще сильнее. Если бы физическая боль останавливала подобные порывы — все было бы слишком просто! Тисс падает на землю (последняя отчаянная попытка), ползком добирается до ближайшего ручейка, хлещет ледяной водой себе в лицо. Смывает липкие следы похоти с внутренней стороны бедер. Приличие? Хоть какое-то. Приличия — вещь сложная, как сказал принц…  Тисс вновь несется — ведомая той разрушительной, обожаемой силой, которую когда-то приняла за афродизиак, подло добавленный в вино. Чем ближе она к шатру императора, тем больше рой бабочек в животе. У них крылья из стальных лезвий: все уже изрезано до рубцов.  Охрана предельно тактична: не говорит ей ни слова. — Почему так долго? — Фоэльх стоит посреди шатра, будто ходил кругами все это время. — Это совершенно невыносимо. Даже неприлично.  Про виде его лица Тисс перестает быть стыдно. Видимо, император выжигает в ней все, даже стыд.  Он притягивает ее к себе. От вожделения сводит ноги. Бабочки делают новые насечки на ее многострадальных внутренностных — успели заточить свои лезвия с последнего раза, твари.  — Я помогла выбрать вашей дочери платье, — выпаливает Тисс, обвивая его руками. — У нее весьма крутой нрав, вам ли не знать.   — Не лги мне.  Он впивается ей в губы, прокусывает до крови — будто у него в рецепторах языка есть детектор лжи, и по вкусу он сейчас узнает как все было на самом деле.  — А почему щека красная, — Фоэльх хватает ее за челюсть точно таким же жестом, как час назад это делал Тай, — Тебя кто-то ударил? Кто это был?  — По какому поводу мы перешли на «ты», ваше императорское величество? — Тисс кусает его в ответ. — Не будет ли против ваша новая женушка?  У него горькая, соленая кровь, и ужасно сладкие губы (опять пил, чтоли?). Он толкает ее вглубь шатра. Усаживает на стол. Падают какие-то бумаги. Разбиваются какие-то статуэтки.  Все происходит безумно странно и безумно быстро, будто он ждал ее тут не для того чтобы трахаться — просто поговорить хотел. А вот это вот все — ну, это по инерции. Потому что повелось у них так. Увидел — трахнул — потом все остальное. К серьезному разговору нужна серьезная прелюдия.   Стол под ними шатается от толчков. Тисс крепко обнимает его ногами, впивается ноготками в плечи. Он снова переключается на эти милые «вы»: «на вас сегодня слишком много белья, леди»; «двигайтесь быстрее и отклонитесь назад»; «внутри вы такая тугая, что почти причиняете мне боль»; «у вас такое прелестное выражение лица сейчас — однажды я найду способ его увековечить».  — Вы меня слушаете? — он хватает ее шею:  — Ага… — выдыхает Тисс, — увековечить в искусстве… мое лицо… в этот миг...  — Прекрасно.  — Да заткнись ты уже, — хрипло смеется она. — Заткнись, придурок. Еще раз услышу эту высокопарную ересь — умру. Понял?  Тисс срывает с него обруч и отшвыривает подальше: сейчас она ненавидит эту блестящую дрянь сильнее, чем когда бы то ни было. Сгребает в кулак волосы Фоэльха, притягивает его к себе. И кусает — сильно-сильно, со всей дури, смешивая сироп из их крови, похоти и слюны. Кусает до тех пор, пока не услышит, как он стонет ей в губы от боли.  Кончают они одновременно — синхронизация нервных систем, эмоциональных волн, или просто техническое мастерство, а впрочем, какое это уже имеет значение… После безумного и бесстыдного аттракциона они так и лежат, сцепившись, на этом столе. Он не спешит выходить из нее, а она — отпускать его. Вообще. Куда бы то ни было.  — Это мои? — Фоэльх с нежностью гладит синяки на ее шее, оставленные его более ценной репликой. — До сих пор не зажили, удивительно.  — Ах, ну старались же, когда оставляли, ваше императорское величество!  — Стараюсь во всем, что касается вас, — он целует ее в плечико. — Скажу снова: какая же вы такая красивая в синяках. — Это что, — смеется Тисс, — комплимент?  — А что же это по-вашему? Только не говорите, мол: «опять ваша высокопарная ересь»! Это — всего лишь скромная правда, леди. Я не могу представить аксессуара (простите за пошлую формулировку), который бы вас изуродовал. Даже если завернуть вас в пропитанную спиртом марлю, в которой сжигают тела — вы не утратите и толики своей привлекательности. Объект искусства не может быть испорчен даже самой дешевой оправой. А видимые глазу дефекты объекта, — он заботливо стирает кровь с ее опухшей нижней губы, — становятся его частью и лишь добавляют культурной ценности. До того, как вы зашли в шатер, я ждал вас, считая свои шаги, и вспоминал, как вы красива — в мехах, в шелках, и вовсе без ничего… Тисс вдруг задумалась о пропитанной спиртом марле. Задумалась так серьезно, что никак не прокомментировала оставшуюся часть высокопарной ереси, которую он только что смолол. И даже не сопротивлялась, когда он подхватил ее на руки, отнес на походную тахточку, и усадил себе на колени.  Она смотрит в одну точку, представляя, как в этой марлечке, белая, лежащая в полевых цветах, она отплывает от берега на пестро разукрашенной ладье, а король Аирдаль заряжает стрелу со смазанным кипящей смолой наконечником… Из миража ее выдергивает щекотка: император уткнулся носом в ее волосы и перебирает в пальцах колоски расплетшейся косички. Мальчишка, все-таки. Все они — остаются мальчишками даже в сотни лет… Забавно — Тай уничтожил (и собрал) левую часть ее прически, а его отец — правую. Сердце-то слева — может, это знак… — Я передумал, — говорит он, по-звериному потеревшись щекой о ее висок. — Волосы. Самая красивая ваша часть. Дайте клятву, что никогда их не отстрижете.  За последнюю неделю он передумал уже пять раз. Шея — ключицы — волосы — поясница — бедра: и обратно.  Тисс тоже много раз передумала. Она поворачивает голову и целует его в уголок правого века: — Какого цвета у вас глаза?  — Что? — он выглядит так, будто этот простейший, казалось бы, вопрос застиг его врасплох. — Не знаю. Я никогда об этом не задумывался, леди. Это важно? — Это очень важно. Вопрос первостепенный. — В контексте наших с вами отношений?  — Вне контекста наших с вами отношений. Просто важно.  Они долго смотрят друг другу в глаза: его кажутся зелеными в полумраке (правильного ответа не существует). Секунды перетекают из будущего в прошлое. Вот сейчас — думает Тисс. Сейчас самое время спросить. Но до того, как с языка слетает хоть слово, император сам озвучивает занесенный над их головами меч: — Я хотел поговорить о своем намерении жениться на эсшайке, — он аккуратно переплетает с ней пальцы.  «Обманите меня, — молит Тисс. — Скажите, что это могу быть я. Напугайте. Пригрозите, что вам плевать на дипломатию, договор, короля, дракона… Вы ведь берете что хотите и когда хотите, а меня вы хотите больше всех прочих «объектов» на свете вместе взятых — и мы оба это знаем…» — Вероятно, вам пришла мысль, что это можете быть вы. И если вы опасаетесь, что будете вынуждены разделить со мной остаток жизни…  Тисс перестает видеть его лицо: глаза застилает соленая пелена. Особо жестокая бабочка рассекает взмахом лезвия ее сердце.  — Нет, — качает головой Фоэльх со странной улыбкой. — Нет. Нет… Дракон. Договор. Эсшай. Все, над чем оба наших государства работали последние годы, будет уничтожено этим решением. Нет такого исхода, при котором я бы мог взять вас в жены... Если же я ошибся в своих домыслах и эта мысль вас не пугает, а напротив, в каком-то роде желанна… Знайте: я все еще могу выполнить любое ваше желание. Любое. Кроме этого.  Он обнимает ладонями ее лицо, прислоняется лбом ко лбу:  — Больше всего на свете я жалею, что из всех женщин Эсшая, — сдавленно говорит Фоэльх, — браслет был одет именно на вас.  Он гладит ее лицо большими пальцами (Тисс уже не пытается делать вид, что не плачет). Так они и сидят, полуобнявшись, в тишине. Слов больше нет.   — И никогда не говорите при мне, что умрете. Даже в шутку. Никогда, — вдруг говорит он тихо-тихо, и добавляет почти жалобно: — Пожалуйста. — Хорошо, — всхлипывает Тисс. — Не буду говорить. И придумаю другое желание. Обязательно. Непременно! А пока, — она толкает его на тахту, — возьмите меня снова. Прямо сейчас. Пожалуйста.

***

— Как думаешь, Олл… Из моей ситуации вообще существует выход? Служанка поднимает испуганный взгляд. Единственная свидетельница двойной тайны Тисс: второй раз с эшафота эту дуру никто не спасет.  — Я каждый день молюсь за вашу душу, госпожа, — тихо шепчет она, подливая из кувшина горячую воду в ванную.  Тисс смотрит на свои рябящие под водой ноги — в пурпурных, рубиновых, сливовых узорах. Разобрать, где подписи принца, а где императора, не сможет даже самый опытный графолог.  — А если я от кого-то из них забеременею?.. Отчего-то эта мысль кажется ей ужасно смешной. Вот повезет малышу! Мать — шлюха, отец — убийца. Зато император. Императором ведь в любом случае останется кто-то один из них, верно?   — Не забеременеете, госпожа. Их Императорское Величество приказал добавлять в вашу еду специальные снадобья в тот день, когда Его Высочество первый раз пригласил вас в свои покои.  — День моего прибытия в Ро’од. С самого начала, значит… С самого начала… А может, все предрешено с самого начала, и выхода, стало быть, нет?  — Я молюсь за вас, — лишь глупо повторяет служанка. — Молюсь в храме, госпожа. Молюсь хорошо.  — Ясно, — Тисс лениво наклоняет голову. — Что-то интересное скажешь?  — Я… — Олл чуть не выпускает кувшин из рук. — Я не знаю. Я могу только догадываться каково вам…  — Мне странно. Странно осознавать себя живой после того как уже смирилась со своей смертью. Будто я немного здесь застряла. Понимаешь?  Олл отрицательно мотает головой. Жаль. Тисс надеялась, что уж она-то сможет ее понять. Должно быть в момент, когда палач занес над пустой башкой Олл свою блестящую секирку, она еще не успела смириться. И нигде не застряла. Жаль… И здесь Тисс одна.  — Каково это, госпожа — вот так жить, все время разрываясь между ними…  Это как услышать слово «казнить». Как прогулка по помосту до виселицы. Танец на битом стекле; последний шаг в пропасть; прыжок через костер. Как когда магия заканчивается, а ты кастуешь еще, и еще, и еще…

***

Тисс падает в простыни. Они с принцем не планировали заниматься всякими милыми непотребствами (у них существовал с десяток пошлых эвфемизмов, хотя полноценного аналога слова «взнуздание» для этой части треугольника Тисс так и не отыскала), но у него освободился свободный часок в расписании — а дальше как обычно: полукасания, эти его очаровательные улыбочки, якобы случайно задранное платье… И вот она лежит в простынях. Полностью голая, покрытая мурашками, разгоряченная. С широко разведенными ножками и темной повязкой на глазах: принц решил сегодня немного поэкспериментировать. Матрас прогибается под его весом. Тисс чувствует теплое дыхание на своей шее.  — Не сдерживайся, — шлепок по бедру. — Ты знаешь, как мне нравится тебя слышать.  Он разводит ее коленки еще шире. Из-за потери зрения обостряются все прочие чувства (Тисс это уже проходила) — его язык творит невообразимые вещи, слабо поддающиеся описанию даже с помощью самых изящных эвфемизмов.  Тисс кажется, что она падает — как во сне, вникуда. Все путается и плавится — перед глазами мелькает кровавый рассвет, пальцы и губы скользят по бедрам, чьи-то руки опутывают ее демонической сетью, бабочки лезвиями вскрывают ей грудь.  — Не молчите же, леди, — шепчет любимый голос. — Ваши стоны слаще всех симфоний, баллад, и сонет. Я слышу не голос — трель ангела и пение струн... Подлинное, высшее Искусство. Громче, громче, громче... Струны, сонеты, пропасть, полет. Дракон ее не поймал: она падает ниже. Дно пропасти близко. Голос срывается в крик.  — Так… Так достаточно слышно? — стонет Тисс. Тьма бездны царапает закрытые веки.  — Достаточно, — шлепки его бедер становятся чаще, толчки вколачивают ее в матрас. — Еще больше мне нравится видеть тебя сейчас…  — Видеть…  — Видеть вас, сейчас и всегда. Не задумываясь, я отдал бы сотни лет своей жизни за возможность запечатлеть вас такой: размаянная, изнеженная богиня в грехе — будто сошедшая с картины древнего мастера. Как я жалею, что вы не видите себя моими глазами… — Не вижу…  — Жаль, ты не видишь, как прекрасна сейчас, но я не устану повторять это, Тисс. Описать то, какой я вижу тебя — невозможно, и я не буду даже пытаться. Даже в древнеэльфийском нет таких слов.  Эйфорическая волна сшибает ее, выбивает остатки рассудка. С губ томным вздохом срывается слово — лучшее слово, любимое слово… Всего один слог — столько смысла. В именах заключена, все же, сакральная магия. С этим именем на устах Тисс возносится высоко-высоко — чтобы умереть и снова воскреснуть… Ладони смыкаются на ее шее. Удушающим захватом выдирают ее из запретного Рая. Тисс разбивается оземь. Все обрывается — ничьих голосов она больше не слышит, стихает хор ангелов. На дне пропасти ангелов нет.  Тисс открывает веки. Ее прожигают жуткие, мертвые, злые глаза.  Глаза императора Фоэльха.  — Тай, — если бы слово «боль» стало звуком, это бы был его голос… Тисс смотрит ему в лицо — и не может узнать.  Как может настолько красивый эльф, как Фоэльх эя Эйни, в одночасье растерять всю свою привлекательность и из высеченной гением скульптуры ожившего Бога превратиться в этого неказистое, подавленное, блеклое существо? Должно быть, когда писатели употребляют фразу «лицо изуродовано горем», они имеют в виду именно эту чудовищную метаморфозу. Да. Горе уродует. И уродует страшно.  — Тай… — повторяет незнакомец искривленным ртом. — Ты только что назвала меня «Тай»…  Боги жестоки — канатоходец был обречен. Ступня соскальзывает. Прощальный взмах руки — бессмысленная попытка удержать равновесие. По амфитеатру разносится хор «ах!»: толпа зажимает ладонями рты…  Рот полон крови — от ужаса Тисс прикусила язык. Она пытается дернуться, но запястья привязаны к резным ручкам кровати (император тоже любит эксперименты). Тисс так беззащитна, беспомощна... Он нависает над ней — его блестящие длинные волосы щекочут ее шею, ключицы, груди.   — Тай, — в третий раз повторяет Фоэльх (тот, кто им когда-то был). — Ты спишь с ним. Ты… Все это время спишь с моим сыном.  Она бы ответила «нет» — но это был не вопрос. Поэтому она говорит последнее, что помнит о себе, и единственное, в чем уверена в этой жизни: — Я люблю вас.  Фоэльх отпускает ее горло. Сжимает руку в кулак и замахивается. Тисс глупо жмурится в ожидании удара. Время замедляется — растягивается стальная пружина секунд, звенья напряжены до предела. Сейчас сорвутся — и все схлопнется. Тело рухнет на на пол, амфитеатр замрет в тишине. Тисс перестает дышать. Удара нет. И почему дракон не дал ей упасть в ту проклятую пропасть? Удара нет.  — Посмотри мне в глаза, — тихо говорит император.  Боль. Чистейшая, абсолютная, кристаллизованная в блики на огромных зрачках. Идеальный мягкий знак для слова «ВЕЧНОСТЬ».  — Сейчас я посвячу вас в государственную тайну, леди, — отстраненно произносит Фоэльх, переходя на хладнокровное «Вы». — Пришло время узнать, как снять браслет.  Нет, все-таки смерть.  — Я люблю вас, — тоненько тянет Тисс, всматриваясь в блики. За болью плещется что-то еще… Отчаяние. Может, это оно так изуродовало его прекрасное лицо?  — Вам ведь всегда было интересно узнать, как он снимается, не правда ли? — Фоэльх проводит пальцем по ажурным узорам на серебре. — Это должен рассказать ваш наставник, но так уж сложилась судьба, что это буду я. Судьба — сложная штука. Жестокая порой. И трагичная. Ах, простите, я забыл — вы же не верите в судьбу.  — Я люблю вас.  — Вы верно улавливаете ход моих мыслей, — так же отстраненно отвечает он. — Любовь и трагедия всегда идут рука об руку. Я мечтал бы умереть вот так — занимаясь, мы любим это называть, искусством. А вы?  Тисс вдруг осознает, что он все еще в ней — а значит, если она умрет прямо сейчас, выходит, что технически, император трахает труп... От этой мысли становится безумно весело! Тисс улыбается - так широко, что болят уголки. С губ срываются озорные смешинки - она хихикает, как дурочка, первый раз услышавшая пошлую шутку, и не может остановиться.   — Леди весело? Сейчас станет еще веселее.  — Я люблю вас.  — Чтобы снять браслет, нужно «обнажить душу» по отношению к летуну. То есть к вам, леди. Испытать чудовищное по своей силе чувство, которое затмит все прочие. Есть идеи?  — Я люблю вас… — Ненависть, — тихо говорит император. — Абсолютная, чистая ненависть: вот ключ, который открывает эту застежку. Все с тем же искаженным нечеловеческой болью лицом Фоэльх наклоняется у ней. Целует в лоб. У него огненные губы, и бесцветный, отмерший голос: — Аттафир эя Нанталь смог снять свой браслет потому, что вы его в тот момент ненавидели. Летуны пользуются этим способом при передаче дракона. Правда, он требует долгой подготовки. Сами понимаете, леди, ненависть — как и судьба, штука сложная… — он отрешенно вздыхает. — Обычно прибегают к пыткам. Методичным, крайне жестоким и длительным. Не самый гуманный метод, конечно, но такова плата за обладание драконом: СТАТЬ ТЕМ, КОГО НЕНАВИДЯТ. Но это уже софистика. Итак, в сухом остатке у нас есть два варианта: отрезать вам руку; или прибегнуть к способу, который я только что озвучил. Выбор за вами.  — Я люблю вас, — Тисс перестает узнавать свой голосок: насколько и мелодичным и ангельским он звучит. — Люблю, люблю…  — Да, второй способ тоже кажется мне весьма поэтичным. Леди желает еще что-то сказать? В империи принято давать последнее слово.  Что Тисс может ему сказать? «Нет»? Будто эти жалкие «нет» когда-то его интересовали... Поэтому она говорит только:  — Я лю…  Император целует ее в пересохшие, обескровленные губы.  Если бы руки Тисс были свободны, она бы запустила их в его волосы, гладила лицо, она бы впилась в него, вложила в этот поцелуй миллионы свои «люблю»: те, которые успела сказать, и которые уже никогда не скажет.   — …блю вас. Очень сильно.  Лицо его становится еще более печальным. Поэт бы сказал: «так выглядит самый несчастный эльф на свете»! — Счастлив был встрече с вами, — Фоэльх прикрывает глаза, словно ведет какой-то невыносимый спор с самим собой. — Да. Я был счастлив. А теперь мы увидим, насколько обнажена моя душа.  Он подносит ладонь к браслету. Пальцы соприкасаются с серебром. Застежка поддается с жалобным скрипом…  И замирает.  Фоэльх переводит взгляд на Тисс — боль и отчаяние в его глазах утоплены в инфернальном ужасе. А еще он странным образом вновь становится неприлично красивым. Пробует открыть «замок ненависти» снова. Ничего. Застежка встала, словно обледенела, отмерла — как и все в душе Тисс за последние минуты.  — «Чудовищное по своей силе чувство, которое затмит все прочие», — растерянно бормочет он. — Затмит… Все прочие… Они смотрят друг другу в глаза. Тисс понимает: Это еще не дно. Полет продолжается.  — Вставай, — он развязывает ей руки. Рывком сдергивает с постели. Этот переход на «ты» не сулит ничего хорошего.  — Но вы еще не кончили, — лепечет Тисс, растирая затекшие запястья.  Могла ли она сказать сейчас что-то еще более глупое?  — Главное что ты уже кончила, и не раз, — он обворожительно улыбается. — Я, все-таки, джентельмен. И уважаю женщин.  Он укутывает ее в свой плащ, прямо на голое тело. Быстро одевается сам. Кивком приказывает идти следом, но, словно передумав, берет ее за руку. В полной тишине, без охраны, тащит за собой по длинным коридорам дворца. Минуют двор и площадку. Бабочки перемололи в мясорубке все ее внутренности на алые лоскуты. До Тисс, наконец, доходит:  Император ведет ее в Гнездо.  Едва заметным жестом он приказывает всем присутствующим исчезнуть оттуда. Под огромными сводами темнеет эбеново-черная, блестящая, громадная бездна: Нариальм.  — Ну привет! — Фоэльх широко разводит руки. Ускоряет шаг, стремительно двигаясь к краю пропасти.  — Что вы делаете, — Тисс, до сих пор не проронившая ни слезинки, понимает, что плачет. — Зачем мы пришли сюда… Фоэльх берет ее за плечи и аккуратно толкает к обрыву, где чернеет грозовое облако чудовища:  — Мы выяснили, что ненавидеть тебя я не способен. Теперь узнаем, насколько сильно ненавидишь ты, — он ласково гладит ее по плечу, расцеловывает мокрые щеки, будто до сих пор не напился ее слезами. — Ты ведь ненавидишь меня. С самого первого взгляда, с самого первого дня. Задолго до нашей встречи ты ненавидела все, что со мной связано — империю, драконов, войну. Сколько раз ты мысленно проклинала меня? Сколько раз желала мне смерти в муках?  Нариальм просыпается. Гора приходит в движение: ползет чешуйчатая спина. Щелкают перепончатые веки, загораются два огненных глаза.  — Хотите заглянуть в свою душу, леди? Вот она. Ваша душа.  Из тьмы выплывает огромная пасть: пять рядов острых клиньев-зубов, змеиный язык. У пасти, как и у пропасти — нет дна. Оттуда веет грозой, дождем, пламенем, свободой… И смертью.  Забрало распахивается шире, нависает над императором. Фоэльх спокойно смотрит, как загорается ядро грозового заряда в горле дракона. — Убей меня, — равнодушно говорит он Нариальму. Тисс понимает: это не приказ. Не просьба. Это мольба. И вот тут выходят из спячки все ее «нет»: — Нет, нет, нет, пожалуйста, нет… — она бросается Фоэльху на шею, целует в веки, пытается оттащить от дракона… — Брось. Ты переживаешь за свою страну? Моя смерть ничего не изменит. Мой сыночек мечтает сыграть в миротворца и войти в историю. Он быстро заключит мир с Эсшаем. Хочешь, чтобы война закончилась, Тисс? Чего ты хочешь? Он притягивает ее к себе и накрывает губы своими. Этот поцелуй — предсмертная записка самоубийцы, самый последний комплимент садиста-эстета, чистосердечное признание. Тисс целует его в ответ, со всей своей страстью, болью, отчаянием,  отдавая ему все не высказанные «люблю». Прямо над ними по пасти дракона бегут голубоватые искры, загораются серебристые всполохи, рождается смертоносная молния — которая сейчас сорвется и пришибет их обоих.  — Что ты хочешь, Тисс? — Фоэльх трясет ее за плечи, глаза его становятся совершенно безумными. — Я обещал, что могу воплотить любое твое желание. Хочешь, чтобы я умер — могу исполнить и это!  По Гнезду разносится оглушительный рев. Тисс не может понять — это кричит Нариальм, она сама, ее душа, или все вместе. Дракон щелкает зубами в дюйме от головы императора — и отворачивается с таким видом, будто он смертельно утомлен всем, что тут устроили здесь эти два глупых эльфа.  Тисс рухнула на землю, если бы не цепкие объятия Фоэльха. Она задыхается слезами облегчения — как тогда на заброшенной мельнице, на стыке самого страшного кошмара и самого блаженного рая… — Чудовищное по своей силе чувство, которое затмит все прочие… — задумчиво повторяет Фоэльх, прижимая ее к себе.  Он быстро успокаивает Тисс, гладя по голове, собирая со щек слезинки. Удостоверившись, что она больше не плачет, проверяет крепления. Взбирается на дракона с поразительной легкостью. Подает ей руку. — Прикажете куда-то лететь, ваше императорское величество?  — Раздевайся, — он обворожительно улыбается. — Я же не кончил. 

***

Секс никогда не был про слияние тел.  Сопряжение репродуктивных органов — это базовый физиологический уровень, доступный самому примитивному организму. Стимуляция с целью получения удовольствия — чуть более интересный механизм для животных, которым повезло иметь высокоразвитую нервную систему. Но секс, конечно же, не об этом.  Для высших существ — эльфов, людей, и драконов Боги задумали его как сплетение душ. Растворение границ собственного «Я» в другом, и растворение его «Я» — в тебе. Слияние на самом высоком энергетическом уровне. Если бы это «сплетение душ» было доступно глазу смертного, оно бы выглядело как Северное Сияние — изумрудные, пурпурные, золотистые потоки акварельными перьями устремляются в космос, переплетаясь между собой.  Это очень условная, но единственная пришедшая на ум визуализация того, что Тисс испытала в тот день в Гнезде.  Они сразу выкидывают седло. Точнее, выкидывает Фоэльх, под неодобрительный взгляд Тисс.  — Ты чего-то боишься? — он склоняет голову на бок. — До сих пор? Нет. Ты ничего не боишься. За это я тебя и... Иди сюда. Доверься мне.  Тисс стоит уже нагая (он все же не сдержался и раздел ее сам) и переминается с ноги на ногу на шершавой спине Нариальма, чувствуя, как его чешуйки щекочут ступни.  — А ему… Мы ему не повредим этим?  Фоэльх со смехом притягивает ее к себе. Целует, выпивая с ее губ любые сомнения, страхи, и что там у нее еще. Подхватывает на руки (Тисс для вида немного сопротивляется и даже бьет его по спине) и опускает на свое расстеленное на чешуе одеяние — будто они решили на драконе устроить пикник, только вместо корзиночек с фруктами будет сессия высокого искусства.  Пока все идет по стандартной программе — содрал одежду, положил эльфийку на спинку, развел ножки. Как обычно, заставил смотреть себе в глаза когда входит в нее — резко, одним влажным толчком заполняя до конца.  Тисс испускает тихий стон боли и удовольствия — она до сих пор не понимает, какое из этих чувств более настоящее. Выгибается, чтобы глубже принять его в себя. Фоэльх хватает ее за шею и притягивает лицо к себе.  — Леди уже не страшно? Не боишься дракона?  — Мне хорошо, — шепчет она ему в губы. — Мне всегда хорошо с вами. И с ним. С вами обоими.  Так жарко… Везде. Император обжигает ее изнутри, а спиной сквозь тонкую ткань она чувствует тепло Нариальма. Как под слоями чешуи, мышц, и костей бьется его огромное, огненное, драконье сердце. Фоэльх закидывает ее ногу себе на плечо, прижимает коленку к груди, меняя угол — с губ срывается рваный вздох, пальцы впиваются в его плечи. Тисс уже не сдерживает себя — эхо ее криков отражается от сводов Гнезда. Точеное лицо Фоэльха расплывается — пелена экстатических слез застилает глаза. Он резко поднимает ее за запястья. Усаживает на себя, крепко обвивает руками, прижимает к своей груди. Тисс скачет на нем, летит, как если бы он сам был драконом — а они сейчас высоко над грозой. От резких толчков одеяние, на котором они предаются буйству, соскальзывает и падает куда-то вниз. Вдруг Фоэльх разжимает объятия. Тисс падает на спину, и ее голая, влажная кожа касается прохладной чешуи Нариальма…  И в этот момент ее накрывает.  Когда-то давно она пробовала заниматься сексом (тем, что считала тогда сексом) под дурманящими эликсирами и не совсем легальными травами. Но даже тот дерзкий опыт слабо похож на то, что она испытала сейчас.  Дракон. Дракон, как зеркальная линза, отражает в Тисс ее собственные чувства, бесконечно усиливая их сами о себя. Струны ощущений натягиваются до предела — обостряются в два, три, десять раз. На всех уровнях. На плотском — уровне драконьих инстинктов, и на энергетическом — уровне высокой материи душ. Это больше, чем секс. Это метафизическая природа любви. В культурах любых рас и народов все крутится вокруг этого понятия «душа», и здесь — вся суть снова в ней. Теперь Тисс точно это знает. И знает, что если души у одной эльфийки две, и обе участвуют в процессе, то опустошающий вихрь похоти превращается в апофеоз вселенского, абсолютного единения. В Северное Сияние.  В следующие несколько часов они с императором устраивают безумное рандеву: Тисс на четвереньках; на животе; на боку; скачет верхом; кричит; стонет; живет; умирает… И снова живет. Она обнаруживает их тела на крыле — ее стоит на коленках, а Фоэльх держит ее за волосы и что-то шепчет сзади на высокоэльфийском… И ее разум вновь отключается.  Она летит по трубе, сотканной из энергетических нитей. Летит потоком света в верхние слои атмосферы, под громовые аккорды коллапсирующейся реальности.  В конце концов Тисс перестает понимать, кто она: эльфийка в теле дракона, который совершает грозовой переход между мирами, или драконица в теле эльфийки, которая занимаются любовью с императором… Нет. С мужчиной. Сейчас она сплетается душами с мужчиной. После, размаянная, хорошенечко отлюбленная (взнузданная, или, ах, еще менее приличные синонимы!), она нежится в его объятиях. У них обоих нет сил, чтобы пошевелиться.  — Как ты себя чувствуешь? — Фоэльх кивает на браслет, — после этого. — Честно?  — Ну разумеется.  — Я не знаю слов, чтобы описать то, через что мы только что прошли, — честно отвечает Тисс. — А вы как?   — Честно?  Он выдает изощренную тираду ругательств на высокоэльфийском, которую едва ли можно ожидать от императора.  — Вот это подходящие слова! — смеется Тисс, удобнее укладываясь у него на плече. — Я знала, что вы точно их найдете.  — Знаешь, в чем минусы долгой жизни? — Фоэльх лениво перебирает пальцами ее волосы. — Скука. Я пресыщен всем, что ты только можешь вообразить. Я думал, что видел и чувствовал все. До сегодняшнего дня. И если быть до конца откровенным — до встречи с тобой.  Она приподнимается на локотке, чтобы чмокнуть его в щеку: — У вас до меня не было летуньи?  — Всегда считал это чем-то пошлым. Экстремально экзотичным, — улыбается он. — Но дело не в том, что у меня не было летуньи. Или эсшайки. Дело в том, что у меня не было тебя.  Он смолкает, давая Тисс время обдумать сказанное. И продолжает исповедь:  — Память у долгожителей устроена сложно. Отчетливо я помню только последние лет сто. И за этот отрезок времени в моей жизни точно не было никого, хотя бы отдаленно похожего на тебя. За все триста не было. И не будет.  Изначально ты для меня это была чем-то вроде спортивного интереса. Трофея, — он делает паузу, словно решает, упоминать ли сына. Не упоминает. — Я чувствовал, как сильно ты меня ненавидишь. Я видел, как ты сжимаешь кулачки, как играют желваки на твоих милых скулах каждый раз, когда я оказываюсь в поле твоего зрения. Меня это забавляло и умиляло одновременно. И страшно распаляло интерес.   Тогда я решил проверить, насколько далеко это может зайти. И позвал тебя в свои покои.  Мне понравилось, что ты солгала мне. Я понял, что ты не девственница до того, как взял тебя, раздел, или даже прикоснулся — по глазам. Помнишь, как я тебе подыграл? — он легонько толкает ее локтем. — Даже отказал себе в удовольствии видеть твое лицо (знала бы ты, каких усилий мне это стоило!). Дал фору, так сказать. И мне понравилось играть в нежность, считывать наигранную робость, тонкую актерскую игру — а актриса ты выдающаяся. Или это я слишком стар? Не знаю.  Ты кое-что сказала мне тогда, в нашу первую ночь… Не важно. Суть вот в чем. Я понял: ты такая же, как я. В тот самый момент я уже знал, что это зайдет далеко… — И насколько далеко это зашло?  — Очень далеко, — тихо говорит Фоэльх. Они долго молчат, глядя ввысь, на  сталактиты Гнезда. Тисс уверена: он тоже видит там призраков совместно пережитой эйфории — пурпурные перья Северного Сияния.  — Я очень хочу называть вас по имени, — говорит она неожиданно для себя самой. Спохватившись добавляет, чтобы не быть совсем уж наглой: — Когда мы наедине. Можно?    — Вот поэтому,— Фоэльх целует ее, — поэтому все и зашло так далеко. В этом вопросе — вся ты. Знаешь, как давно я не слышал его?  — Сто пятьдесят лет?  — Больше, — улыбается он. — Можно. Конечно можно. Зови меня по имени и на «ты». При ком угодно. Прямо сейчас попробуй.  — Фоэльх.  Она прикрывает глаза. Проводит языком по губам, пробуя новое слово на вкус.  — Фоэльх… У вас очень красивое имя. Ф - о - э - л - ь - х. Первый слог — шелест весенней травы в том лесу, где мы были. Ветер колышет листву, и вдруг звенит это «эль» — капля в роднике. У вас волшебное имя… Почему вы так на меня смотрите? — Ничего.  — Вы тоже… Ты тоже можешь звать меня по имени, Фоэльх.  — Правда? — он беззаботно смеется. - Спасибо, что разрешаете, леди.  — Тисс.  — Фоэльх.  — Тисс!  — И зачем мы говорим собственные имена?  — Потому что они нравятся нам самим и друг другу, очевидно! Вам триста лет, а вопросы задаете, как в три! Эх… Смеясь, Тисс протягивает руки — и Фоэльх крепко прижимает ее к себе. Она юрко выворачивается из объятий, и победив в этой глупой игре, садится на него сверху. Фоэльх завороженно всматривается в ее лицо, убирает мокрые прядки со щек…   — Сказать тебе истинную причину, по которой я не могу жениться на тебе? От беззаботности в его голосе не осталось и следа. Тисс молча кивает.   — Они умерли.  Ладонь на ее щеке замирает. Хочется обнять его — и не отпускать никогда.   — Они. Обе. Умерли. И я ничего не мог с этим сделать. Есть вещи, над которыми даже я не властен, и главная из них — Смерть. Когда я держал на руках новорожденного Тая, стоя у кровати, где его мать истекла кровью у меня на глазах, это было как… — Фоэльх шумно втягивает нос воздухом: ему не хватает слов. — Потом, когда умерла и его мачеха, я поклялся себе, что больше не женюсь на женщине, к которой неравнодушен. Потерять кого-то в третий раз… Этого не повторится. Нет, — он рьяно мотает головой. — Нет. Только не со мной. Никогда.  — Вы любили их? — робко спрашивает Тисс.  — Они были мне очень дороги. Но… нет. Я не думаю, что я любил их.  Он берет ее ладони в свои. Переплетает их пальцы, и, глядя Тисс в глаза, говорит:  — А вот тебя — да.  — Что?  — Да.  — Вы… — ошарашено шепчет она, — вы, ой то есть «ты», ты имеешь в виду, что…  — У леди проблемы с ушками?  Фоэльх не дает ей договорить — наклоняет к себе, потянув за запястья, и целует. На горячих губах его таят слова, которые Тисс, в общем-то, и так уже знает:  — Я люблю тебя. Расслышала? Я люблю тебя, Тисс эя Вэдтри. Это если кратко, без «высокопарной ереси», но могу и переформулировать… — Не надо! Я расслышала!  — Я люблю тебя, — повторяет он в третий раз, смотря ей в глаза.  — Я тоже, — говорит Тисс, расцеловывая его лицо. — Я тоже люблю тебя. Я говорила это искренне, не из-за страха смерти. А потому что это было единственное, что помнила о себе и могла сказать тогда, я…  Тисс осекается: она ходит по тоненькой кромочке, по острому лезвию с именем «Тай». Фоэльх читает ее мысли:   — Насчет моего сына, — хладнокровно произносит он. — Я скажу это только один раз, поэтому слушай внимательно. Неужели он?…  — Я убью его. Своими руками убью, если ты еще хоть раз к нему подойдешь.  …Простил. Сколь многое можно простить женщине, прервавшей триста лет одиночества? Ей будет прощено все.  Фоэльх обхватывает пальцами ее подбородок, впивается в покусанные губы, грубо и больно, чтобы закрепить всю серьезность своего обещания.  — Ты поняла меня? Любимая.  Он пахнет любовью. Он пахнет грозой.  — Поняла. Любимый.  — Но все должно быть справедливо. Ты вольна поступать так, как велит тебе сердце — а над ним я не властен. 

***

Тисс думается, что если бы история ее безумного треугольника с эя Эйни была повестью — то, во-первых, не особо известной (толпа любит совсем другие сюжеты), во-вторых, не имеющей высокой литературной ценности из-за огромного количества аллюзий, заимствований и отсылок; и в-третьих — читателю, предпочитающему исключительно счастливые концовки, стоит закрыть ее прямо сейчас. Да. Серьезно. Прямо сейчас. Пусть для такого ранимого читателя с чуткой душой история заканчивается на том, что Тисс и Фоэльх признались друг другу в любви и… «жили долго и счастливо» — так ведь там было?  А те смелые читатели, которые остались бы у повести даже после столь дерзкого предупреждения, уже сами обо всем догадались… Тисс не властна над своим сердцем.  — Тай?  Принц откладывает перо. Вскидывает голову, и его угольные волосы лоснящейся волной спадают с плеч. Красив, как могут быть красивы только эльфы. Только эльфы эя Эйни.  Тисс очаровательно улыбается: — Пойдем. Хочу познакомить тебя с Нариальмом. И показать тебе нечто особенное.  Все должно быть справедливо. 

***

Она лежит у него на коленях, подобрав ноги к груди. Тай перебирает ее волосы точь-в-точь как это делал его отец на этом самом месте несколько часов назад. У них одинаковые ласки. Идентичные кисти. Даже кольца на одних и тех же пальцах.  — Я ждал, когда сама ты скажешь имя дракона, — говорит он с улыбкой, — но не думал, что предложишь мне нечто… такое.  Тисс смущенно хихикает:  — Мы будто в других мирах побывали, да?  — Лучше. Подобрать слова будет сложно, но я попробую:  Он выдает крайне витиеватую и нецензурную речь на высокоэльфийском. Не нужно быть лингвистом для того, чтобы понять, у кого все эти слова заимствованы.  — Ты устала.  Тисс отвечает невразумительным стоном. Да. Она устала. Устала давно и смертельно.  — Никогда не признаешься, что устала? - принц целует ее в щеку.  И Фоэльх ей так говорил. И все же, может ли реплика быть ценнее оригинала?.. — Прости, — тихо говорит Тисс, пряча лицо в волосах. — За всё прости. Я люблю его.  — Кого? — Нариальма конечно, — она поднимает глаза. — И тебя. И тебя люблю, ты знаешь об этом?  — Знаю.  Тай берет ее руки в свои. Один из их маленьких ритуалов — растирать ей ладони. Каждый день Тисс держит поводья (ей все время кажется, что она мало занимается) — шершавые, расцарапанные, в рубцах-напоминаниях. Это не руки леди. Руки летуньи, бойца, и героини: так он говорит. «Леди» у него были до нее.  — Я тоже люблю тебя, Тисс.  — Послушай…  Она поднимается на ноги. Спрыгивает с дракона — Нариальм, лучшее существо в ее жизни, заботливо подставляет крыло. Под недоумевающий взгляд принца Тисс собирает разбросанную по Гнезду одежду.  — Я хочу полетать, — она старается улыбнуться как можно шире. — Сейчас.  — Можно с тобой? — Тай помогает ей завязать корсет (тесемочки порваны: у страсти нет якоря). — Знаешь, после того, что мы с тобой пережили здесь вместе, твой дракон для меня почти как родная душа. — Нет, я… Одна. Сейчас я хочу полетать одна.  Во вспышке невыразимой нежности она бросается ему на шею, обнимает крепко-крепко: — У меня у тебе просьба, Тай. Очень важная. Но до того, как я выскажу ее, поклянись, что она будет исполнена. — Нет таких просьб, которые бы я не исполнил, если они — твои. В чем дело, Тисс?  — Сперва поклянись. Душой своей матери.  — Клянусь душой своей матери, — говорит он с чувством, положив руку на сердце.  Тисс вздыхает с облегчением. Он порядочный (в отличие от нее). Ему можно верить. Лучшие эльфийские качества в одном мужчине. Тисс — влюбленная, безнадежно влюбленная, глупая… В реплику; в оригинал. Какое полотно лучше? Когда-то она решила не выбирать вовсе — а сейчас выбирать уже поздно.  — В следующий раз, когда увидишь своего отца… — она набирает полную грудь воздуха. — Обними его. Крепко обними, как меня сейчас! Со всей любовью, что осталась к нему в твоем сердце. И скажи, что хочешь с ним примириться. Нет, не перебивай! Не говори ничего. Ты поклялся! — она покрывает поцелуями его ладони. — Дослушай. Я люблю тебя. Дослушай пожалуйста… Предложи ему помириться, и скажи: «таково желание леди эя Вэдтри». — Он не захочет меня даже слушать.  — Захочет. Он тебя послушает, если ты передашь ему мои слова. Я обещаю. Я знаю, вы помиритесь, — она прислоняется ко лбу принца своим. — И оба вы будете счастливы.  — Что…  — Помирись с отцом, Тай. Прости его за все. За меня, за себя, за других. Ничего нет важнее семьи, слышишь? Я — сирота, знаю это, как никто другой… Он примет тебя. Ты веришь мне? Он примет тебя! Потому что он твой родитель. Твоя плоть и кровь. Нет никого роднее вас двоих в этом мире. И вы простите друг друга.  — Тисс, я… — он гладит ее по голове. — Я не знаю, смогу ли…  — Сможешь. Конечно сможешь! У тебя в сердце столько любви, сколько иным эльфам за жизнь не найти… «Которой я не заслуживаю. Я не заслужила ни тебя, ни его».  — Тисс? Ты что, плачешь?  — Да. Потому что я люблю тебя. А сейчас ступай, ступай пожалуйста! Я хочу лететь.  Она поднимается на цыпочки, чтобы запечатлеть на его губах поцелуй. И вложить в него все, что осталось в ее жалкой душе — всю нежность, любовь, благодарность. «Спасибо. Спасибо за все. Я тебя никогда не забуду». — До встречи, Тисс. — До встречи, любимый. До встречи.  На губах горит совсем другое слово.  Он отпускает ее ладони. Разворачивается, идет на выход... Тисс смотрит на своего любимого принца, не может никак насмотреться, и знает: он и его отец — самое подлинное, что было в ее жизни. И уже нет разницы, какое полотно ценнее. Пусть искусствоведы и философы спорят между собой сколько хотят: Тисс все равно.  Как только высокая фигура принца скрывается за воротами Гнезда, она падает на колени, и слезы, все это время сдерживаемые, бурным потоком льются из глаз.  У Тисс эя Вэдтри есть два самых влиятельных мужчины в империи, куча украшений и платьев, красота, власть… И дракон. Но нет будущего. 

***

Последнее желание загадано. Слова сказаны. Клятвы даны.  Тисс быстро одевает седло, проверяет крепления. Прислоняется щекой к чешуе:  — Прости за них. Тебя из вас троих я люблю больше всего, ты же знаешь? Знаешь, конечно…  Нариальм довольно урчит. Конечно, он знает. Осколок ее души — разве кто-то может понимать ее лучше, чем он? Разве он может ее не простить?  — Но себя я простить не могу, — Тисс понимает, что уже не плачет. Слез больше нет. — Полетели. Пора!  Они взмывают ввысь — в чистое, безоблачное, вечное небо. Шаинвэд остается далеко позади, пожираемый облаками.  — Выше.  Отдаляются горы и реки. Страны и города стираются с карты, сгорают в небытие континенты. — Выше! — кричит Тисс, — Выше, в грозу! Полетели домой. Я так сильно скучаю по дому… А ты?  На полной скорости они влетают в тяжелую, черную тучу. Бьет ливень. Гром и молнии мечут. Тисс широко улыбается, предвкушая ласковые объятия родителей — наконец она познакомится с ними, узнает, как они выглядят… Боги живы — и они улыбаются ей. Родители улыбаются ей. Эя Эйни улыбаются ей. Они все ее ждут. Скоро, совсем скоро они все будут вместе. И счастливы.  Тисс абсолютно свободна и счастлива.  «Я успею увидеть его, хоть на долю секунды — успею».  — Покажи мне свой мир, Нариальм.