Пустота II

Драматично было бы сказать, что жизнь Рика — череда потерь. Но тем не менее складывается ощущение, что кому-то во время создания его персонажной арки было очень весело планомерно отнимать у него всё. У него были лучшие родители на свете, любящие, понимающие, Рик не помнит, чтобы они даже ругались толком. Разве что в те дни, когда они только сюда переехали. Потому что Рик не понимал, зачем им переезжать сюда из Британии, где он, пусть и наполовину китаец, был своим. Переезжать туда, где он всего лишь наполовину китаец, говорит с трудом, с акцентом, не улавливает тонкостей, не вписывается, остаётся «наглым американцем», хотя британец. Вот тогда они ссорились, потому что Рик не понимал, что такое карьерные перспективы и почему они важнее его привычной жизни. Потом понял, конечно. Что люди всегда будут выбирать не его, а карьеру. Потом родители умерли. Раз, и не стало. И жизнь сделалась беспросветно слякотно-серой, точно британская зима. А после был Найс. Светлая полоса. Как когда приоткрывается дверь в тёмную комнату из освещённого коридора. Узкая такая щёлочка. Которую захлопывают прямо перед твоим лицом. Раз, и ни Найса, ни надежд на карьеру героя. Хотя на второе по большей части плевать. Рик был готов до конца жизни оставаться тенью Найса, лишь бы он светил для него. Но в итоге оказался недостаточно хорош. Недостаточно надёжен, чтобы Найс пришёл к нему. Выговорился. Попросил помощи. Найс предпочёл прыгнуть с крыши, чем довериться ему. Разбиться об асфальт оказалось лучше, чем положиться на него. Рик ерошит волосы, смотрит вниз на залитый предзакатным светом город. Люди, которых Рик любил, раз за разом пропадают, оставляя после себя ноющую пустоту в груди, развороченную рану между рёбер. Когда он, ещё в больнице, видит непрочитанные сообщения с аккаунта Найса, сердце на мгновение едва не разрывается от надежды. Прилива неконтролируемого счастья от одной только мысли: «А вдруг он на самом деле жив?» Когда Рик понимает, что писал не Найс, сердце рвётся снова. Оглушает такой отвратительно сильной болью, что приходится прижать руки к груди и дышать. Заставлять себя делать вдохи. Вталкивать в себя воздух. Хочется пойти и всё же разбить этой фальшивке голову, чтобы не смел… А он пишет такие тупые вещи. Просит Рика не умирать. Ненавидеть его, но не умирать. Какой же придурок. Рик даже не знает его имени. Поэтому он набирает не «пойди и сдохни», а «В загробный мир провели интернет?» И едва не захлёбывается слезами. Это так больно. Это так бесконечно больно, слышишь, Найс, невыносимо без тебя. Не слышишь, конечно. Пользователь не в сети. Рик смотрит вниз. Сотканная из света фигура Найса стоит за его левым плечом. Улыбается. Шепчет на ухо: «Мне хотя бы хватило смелости прыгнуть». Рику тоже хватит. И смелости, и отчаяния. Смартфон вибрирует входящими сообщениями. Фальшивка как-то слишком остро реагирует на фото. Рик смотрит вниз. Думает, насколько Найсу было плохо, если инстинкт самосохранения не сработал, не заставил навык полёта активироваться до удара. Насколько было больно, когда он умирал. Боги, пусть это было мгновенно. Никакой агонии. Никакой боли оттого, что каждая кость в твоём теле сломана. Если в этом мире есть хоть какая-то справедливость, то Найс ничего не почувствовал. Совсем-совсем ничего. Рик закрывает глаза, чувствуя, как по щекам текут слёзы, как горло сдавливает рыданиями. И делает шаг. Именно в этот момент что-то врезается в него на всей скорости, роняя на жёсткое покрытие с такой силой, что из глаз искры летят, а череп по ощущениям раскалывается напополам. Рик давится невысказанным, но очень злым «fuck», потому что его хватает только на то, чтобы начать кашлять. Удар приходится в живот. Точнее, как он понимает, не удар. Это его так схватили. Оттащили от края. И это имело бы какой-то блядский смысл, если бы до этого он не сделал ебучий шаг назад. Стоя перед высоким ограждением, через которое даже не перелез. Поэтому во взволнованное нависающее над ним лицо не-Найса Рик впивается крайне недовольным взглядом. Как только его перестаёт сгибать от кашля. — Можешь ещё раз меня избить, можешь что угодно сделать, только не прыгай, пожалуйста, ты только… Рик правда бьёт его коленом в живот, но выходит не очень сильно. — Слезь с меня, — хрипит он. — Я даже не собирался прыгать? — Нет? — из до крайности испуганного лицо не-Найса становится взволнованно-неуверенным. Он в домашней одежде, с ужасно растрёпанными волосами и совершенно непередаваемым взглядом. Почти как у оленя, на которого несётся грузовик. — Нет, — повторяет Рик и садится, потому что этот всё же сподобился с него слезть. — А что ты тогда тут делал? — Не-Найс садится рядом, смотрит внимательно-внимательно, будто может вычислить ложь. — Воздухом дышал. У тебя стекло в волосах. — Да? — Фальшивка так искренне удивляется, будто понятия не имеет, откуда оно могло там взяться. Осторожно ведёт пальцами по белым прядям. Натыкается на острый край. Начинает осторожно вытряхивать. Ещё у него несколько порезов на щеках и руках. Он настолько спешил, что выбил стекло собой? Ради человека, которого не знает и который пытался его убить? И где они такого откопали? Там же, где закопали теперь Найса? — Ты чего понёсся сюда? — спрашивает Рик. Из фальшивки сыплется стеклянная крошка, словно он сам осыпается. Сейчас, когда так близко сидят, заметно, он немного стройнее Найса, чуть ниже, слегка уже в плечах, ещё более изящный. Хрупкий стеклянный мальчик. — Компанию хотел составить, — огрызается не злобно, скорее устало. Стеклянный мальчик с острыми гранями. — Раз с Найсом тогда не получилось, решил со мной прыгнуть? Один боишься, да? — Да, — отвечает неожиданно честно, смотрит синими-синими глазами. — Правда боюсь. Не уверен, что и тогда бы прыгнул. Но тебе ведь больно говорить о Найсе, зачем ты продолжаешь, ещё и в таком тоне? Потому что Рик не может не говорить о Найсе. Не думать о нём. Даже если Найс уже… мёртв, Рик продолжает жить им. Но почему эта фальшивка вообще о нём беспокоится? — Ты правда не собирался прыгать? И убивать себя не будешь? — Синие глаза хотят будто в душу ему заглянуть. — Не собирался и не буду. Чего ты привязался? Какое тебе до меня дело? Вид у фальшивки становится неуверенным. Он опускает глаза. — Ты меня ненавидишь? — Ты украл жизнь самого дорогого мне человека. Фальшивка отворачивается. Роняет голову на согнутые колени. — Я тебя не понимаю, — говорит Рик. — Не ненавидишь? — фальшивка чуть поворачивает голову, выглядывает из-под руки одним глазом. Рик прислушивается к себе. Выдыхает: — Нет. Потому что как это стеклянно-хрупкое и стекольно-острое существо с оленьими глазами, врезающееся в тебя тревожной заботой с силой грузовика, можно ненавидеть? Рик же не злодей какой-то. — Тебя как зовут вообще? — Линь Лин, — говорит он осторожно, будто Рик вот-вот скажет, что на самом деле всё-таки его ненавидит. — А тебе зачем? Рик едва сдерживается, чтобы по лбу себя не ударить. — Чтобы порчу на тебя наслать, Линь Линь. Тот как-то странно на него смотрит, уже обоими глазами, убирает руки, смотрит внимательно, склонив голову набок. Рик подозревает, что мог не совсем правильно произнести его имя, но Линь Лин не поправляет. — А пишется как? Надо же правильно порчу на тебя наслать. — Как лес и льдинка, — говорит он, стряхивая с плеч остатки стеклянной, ледяной крошки. Подумать только, его правда зовут льдинка. А в руки взять — растает? — А твоё имя, правда значит, ну… крушение? — снова этот осторожный тон, будто правда боится обидеть. Но Рик лишь усмехается. Ему бы подошло. — Меня зовут Рик. — Он достаёт смартфон и печатает «Rick», а потом «wreck», — второе читается как «рэк», им показалось, что будет забавно. Линь Лин понимающе кивает. — Обидно как-то, когда имя коверкают, — выдаёт он потом. Рик лишь пожимает плечами. Обидно, когда с тобой переспали, потом заигнорили, а после спрыгнули с крыши. А исковерканное имя — это мелочь, поверь, льдинка, такая мелочь. — Мне нельзя будет тебе больше писать? — вдруг спрашивает Линь Лин. Но интонация выходит скорее утвердительной. Рик думает, а зачем Линь Лину ещё ему писать? Потом понимает: он же, наверное, единственный, с кем можно поговорить именно как Линь Лину. Ему одиноко, скорее всего. Этой маленькой льдинке в огромном пустом лесу. Но Линь Лин продолжает его удивлять, продолжая: — Я просто хочу знать, как ты. — Ты за меня волноваться будешь? — удивленья скрыть не удаётся. Линь Лин кивает. Вот когда люди совершенно лишены эмпатии и не думают о других, это может быть социопатия, крайняя степень нарциссизма, ещё что-то, а когда люди думают обо всех, кроме себя, и этот навык, кажется, атрофирован, у такого диагноза есть название? Это лечится? — Пиши, когда захочешь, — разрешает Рик, сам не понимая, что на него нашло. — Только на аватарку что-то другое поставь. — Но это же аккаунт Найса! — Линь Лин возмущается так, будто Рик предложил могилу его осквернить. — Поверь, ему уже не понадобится. В глазах Линь Лина «ну как ты можешь так говорить?» огромными такими иероглифами. Странно видеть его эмоции на лице Найса. Настолько странно, что Рик даже не умирает оттого, что смотрит в это самое лицо. В живое лицо мёртвого возлюбленного. — Лети в свою птичью клетку, пока хозяева не заругали, — хмыкает Рик. — А ты? Ну конечно, какая разница, что его сожрут без приборов и специй за такую выходку. — А я домой, — думает и добавляет, — напишу, как приду. И по пути напишу. Линь Лин радостно кивает. Глаза светлые-светлые, как самое летнее небо и самый тонкий лёд. Рик поднимается, глядя на город. Ему правда бы хватило и смерти, и отчаяния, чтобы шагнуть вниз. Но тогда ведь не останется никого, кто будет знать, что настоящего Найса больше нет. Что вместо него эта грустная стеклянно-ледяная фальшивка. Да и Линь Лина, вообще-то, расстраивать не хочется.