Пустота III

Сохрани моё фото на книжной полке

Там я в старом пальто, с сигаретой во рту

Через миг взорвусь на осколки

И наполню собой пустоту

Флёр «Пустота»

— И ты думаешь, это неподозрительно? — говорит Рик самым скептическим своим тоном, чтобы Линь Лин проникся и прочувствовал. Линь Лин отвечает таким взглядом, что понятно: он думает, что Рику бы лучше завалить ебало. Рик одобрительно хмыкает. Ну надо же. И так умеет. Линь Лин спохватывается и меняет заёбанное выражение на просто усталое. Накидывает на себя фильтры внутренней цензуры, как на фото, которое собираешься запостить в Fomo. С Fomo всё и началось. С сообщения Линь Лина, отправленного так точно, когда Рик продрал глаза и взял в руки смартфон, что заподозришь функцию отправки, когда пользователь будет онлайн. Рик так отправлял сообщения Найсу. Наверное, в тот момент, когда он уже летел с крыши или лежал в земле. Он думает об этом, читая сообщение от Линь Лина: «Как ты себя чувствуешь?» «Размышляю о смерти того, кого любил. Думаю, разлагается ли тело Найса или его кремировали. Будут ли его долго разъедать черви или за раз сгрызло пламя. Вот как-то так я себя чувствую», — этого всего Рик не пишет, потому что не пишут о таком. О таком рассказывают терапевтам на сессии, отдавая за сеанс сумму, наносящую тебе новую психологическую травму. Он пишет: «Нормально», — потому что для него норма уйти от нормы так далеко, как только получится. А потом: «Расскажи, как умер Найс». Вообще без какого-либо перехода. Хотелось бы посмотреть на лицо Линь Лина в этот момент. На то, сколько чистейшего непонимания в нём отразилось. Рик уверен, что Линь Лин по другую сторону экрана тяжело вздыхает. «Не то чтобы мне есть, о чём рассказывать. Я видел его меньше минуты. Он спустился на крышу, улыбнулся мне и упал, как бы странно это ни звучало». Рик уже ничему не удивится. Он разучился удивляться. И вообще чувствовать хоть что-то, кроме тупой постоянной боли между рёбер. «Я вроде как знаю, где его похоронили. Хочешь сходить?» — это Линь Лин пишет сам. Рик его за язык (вернее, за пальцы) не тянет. И, конечно, Рик хочет. «А тебя погулять-то отпустят? Мамочка не злится, после выбитого окна?» «Моя мать ушла, когда мне было 7, ей плевать, даже если я в это окно выброшусь». Рик приподнимает один уголок губ. В Линь Лине тоже есть надлом, немного мрачной-мрачной иронии. Рику нравится, но одновременно тревожно. Может, это мрачно-мрачное, червоточина, льдинка в сердце — привела тогда Линь Лина на крышу. Рик ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы из неудачливого самоубийцы Линь Лин превратился в преуспевшего. «А с Цзюань-нюйши я договорюсь», — пишет тем временем Линь Лин. И назначает место встречи. И приходит даже. Видимо, договорился как-то. Если он такой талантливый парламентёр, что может с Цзюань договориться, то, может, заодно Северную Корею с Южной помирит? После Цзюань должно быть несложно. Ещё он пишет: «Надену что-нибудь неприметное». И неприметное, по его мнению, это толстовка с глубоким-глубоким капюшоном и чёрная медицинская маска. Особенно хорошо аутфит самого неподозрительного человека на свете сочетается с прогнозом погоды, обещающим плюс тридцать в тени и мгновенную мучительную смерть на солнце. Идеальная погода для посещения пляжей, парков и могил возлюбленных, не забудьте солнцезащитный крем и наслаждайтесь уикендом! Хорошо, хоть толстовка не чёрная, а серая. Шансов на то, что эта льдинка не растает, и так безбожно мало. — Выглядишь как сталкер-маньяк, — сообщает ему Рик, а то вдруг Линь Лин не в курсе, — или как закладчик. Не то чтобы Рик видел хоть кого-то из них в реальности. — Или как скрывающийся айдол, — подводит итог он. — Я бы с удовольствием по-другому оделся, — вздыхает Линь Лин, — но эти волосы больше не под чем не спрячешь, а они ну очень приметные. — Ты их что, — Рик наклоняется, чтобы заглянуть под капюшон, — заколками заколол? С мордочками покемонов. То, как Линь Лин краснеет, видно даже несмотря на маску. Хотя, может, это от жары. Волосы он убирал, как мог, поэтому объёмные белые пряди, обычно падающие на глаза, пестрят жёлтыми, красными, розовыми, фиолетовыми и белыми заколками. — Это Луны. — Ой да ладно тебе, не стесняйся. — Я не стесняюсь, — неожиданно серьёзно говорит Линь Лин, — мои с Хэллоу Китти. — И тыкает в розово-белые с кошачьей мордочкой. Рик усмехается. Типа по-настоящему. Едва со смеху не прыскает. И резко отворачивается, заталкивая все эти чувства поглубже. Он не помнит, когда смеялся в последний раз. Ни до смерти Найса, ни тем более после. — Веди, — только и бросает он. И Линь Лин ведёт. Они прячутся по теням, выбирают улицы побезлюднее, но с такими сложно в их проклятом всеми богами мегаполисе. Рик понимает, что очень давно не выбирался в люди, что ему тревожно и нервно. От этого. И оттого, что они идут к могиле Найса. Которая на самом деле могила Линь Лина. Хотя нет, всё наоборот. — Ты будешь очень против того, что я закурю? — спрашивает Рик, бросая взгляд через плечо. — То есть ты в любом случае закуришь, но я могу быть либо против, либо очень против? — В точку, Лин Лин. — Линь Лин. — Я так и сказал. — Нет, но… впрочем, ладно. Я буду очень против. — Сигареты или вейп? — Рик милостиво разрешает выбрать. — Вейп. Хотя бы вишней пахнет, — вздыхает Линь Лин. — Откуда знаешь? Правда сталкер, что ли? — Рик бросает на него подозрительный взгляд, доставая из кармана вейп с вишнёвой жижей. — От тебя пахнет. Химически, но в целом приятно. И сигаретами тоже, вот их терпеть не могу. Рик выкурил три, пока ждал его. И не потому что Линь Лин опоздал, он, как самый хороший мальчик на свете, пришёл даже немного раньше. Просто Рик, как самый злодейский злодей, пришёл ещё раньше, чтобы устроить засаду. И очень быстро курил, прячась от полиции. Ему не привыкать. Сначала вейп, потом сигареты. Пачечка говорит: «Курение убивает и вызывает рак лёгких», Рик отвечает: «К этому я и стремлюсь, пачечка». И после сигарет снова берёт вейп. Дышит в лицо Линь Лину вишнёвым туманом. Не зря он маску надел. — Ты ведь знаешь, что сигареты и вейп одинаково вредны? — спрашивает Линь Лин тоном доктора социальной рекламы. — Поэтому у меня и то и другое. — А я думал, что ты так бросаешь. — Бросаете тут только вы с Найсом. Себя с крыши. С разной степенью успеха. Линь Лин тяжело вздыхает. Возможно, ему просто тяжело дышать там под маской. Ну ничего, под землёй было бы ещё тяжелее. — Звучит как селфхарм. Все твои эти шутки про смерть Найса. Ты будто сильнее раздираешь руками рану, которая и так не зажила. Теперь тяжело вздыхает Рик. Точнее, глубоко затягивается. — Тебе ничего не говорили про терапию без запроса? — Когда кто-то впечатывает тебя ударом в пол, это ощущается как запрос на терапию. И в этом твоя проблема, льдинка, потому что: — У нормальных людей это ощущается как заявление в полицию. — Ну я же герой. Моя работа — разбираться со злодеями. — У тебя отличная возможность сломать мне рёбра. — Считай, что ты на принудительной терапии. Рик чувствует, и это, для протокола, абсолютно отвратительно, что хочет улыбнуться. Едва-едва. Уголок губ поднимается. Рик прячет лицо в дыму. — Тебе-то с этого какой толк? Линь Лин задумывается. Быстренько прикидывает в своей светлой голове причину, потому что поступки его на сто процентов альтруистичны. — Забочусь о том, чтобы мной снова не разбивали пол. Кстати, было больно. Рику тоже. — Зато ты теперь будешь знать, что ответить, когда тебя спросят: больно ли было падать с небес. Хотя настоящий Найс в этом больше шарит. — Боги! — Линь Лин всё же не выдерживает. И у него есть предел терпения. — Я просто хотел, чтобы ты извинился. Но ладно. У тебя было право злиться. Забудь. — Не на тебя. Срываться на тебя у меня не было права, — неожиданно для себя самого говорит Рик. — Ты же не знал, — отвечает Линь Лин со всем своим всепрощением. И как извиняться перед человеком, который тебя заранее за всё простил? Это же неспортивно. — Я мог тебя убить. — Не убил ведь. Они ходят по кругу. А ещё по кладбищу. Оно засажено деревьями, и Рик едва замечает, когда из парка они сворачивают на неприметную аллею, а из неё уже к рядам могил. Линь Лин идёт между ними, вглядываясь в надгробья. — Ты как неприкаянный дух, который ищет своё тело. — Скорее уж, как неприкаянный дух, завладевший чужим, — хмыкает Линь Лин. А Рик думает: кто из них правда кем овладел. У тебя больше нет ни имени, ни внешности, ни привычной жизни, ни личности, которую ты можешь показать. Теперь ты навечно другой человек. Актёр одной роли. Твоё фото грустно смотрит с надгробного камня. Ты растаял, льдинка, и даже тела не осталось. — А ты красивый, оказывается, — говорит Рик, глядя на фото. Правда много общего с Найсом в чертах и пропорциях лица, но Рик бы никогда их не спутал, наверно, даже не подумал бы, что они похожи, случайно увидев. Слишком разные выражения, взгляд совсем другой. Это и сейчас видно, просто другие не туда смотрят. — Спасибо, — неуверенно отзывается Линь Лин. — Это не комплимент, а констатация факта. — Восприятие красоты субъективно. Значит, именно ты считаешь мою внешность эстетически приятной. Рик цыкает. В какой момент он начал огрызаться, а не разыгрывать из себя жертву на заклании? Это на него заколки с Хэллоу Китти так влияют? — Тебе двадцать два, значит, — спрашивает Рик вместо этого, опускаясь рядом с могилой и глядя на фото и на цифры под ним, — совсем молодой, — тянет он с интонацией сетующей на несправедливость жизни старушки. — Будто тебе больше. — Мне двадцать пять, мог бы обращаться ко мне повежливее. — Этот младший приветствует шисюна на пути корпоративного вранья. Рик оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Линь Лин закатывает глаза. — Всегда готов преподать пару уроков своему шиди. Он в этом уже несколько лет, а Линь Лин всего несколько месяцев, правда ведь есть чему поучиться. Ничему хорошему, конечно. — Найс правда здесь? Тело Найса. То, что от него осталось. Солнце продолжает нещадно светить, но Рик чувствует, что его пробирает озноб. И тошнота подкатывает к горлу. Но встающие комом слёзы его пережимают. Плохо. Очень плохо. Он не был к этому готов. К тому, чтобы задать этот вопрос. К тому, чтобы получить на него ответ. К тому, чтобы прийти сюда. К тому, что Найс просто возьмёт и покончит с собой, не сказав ему ни слова, Рик совершенно, блядь, не был готов. — Не знаю, — отвечает Линь Лин, пока Рик, пытаясь дышать, смотрит в землю, под которой, возможно, есть Найс, возможно, нет. Почти как кот Шрёдингера. Не узнаешь, пока не откроешь коробку. — Мне сказали, что его похоронили вместо меня, но могли и соврать. Я в тени подожду. Не спрашивает, нужно ли оставить Рика одного. Но и не уходит совсем. Идеальная тактичность, помноженная на упрямство. Даже если бы Рик сказал ему проваливать, не ушёл бы. Но Рик не говорит. Только слушает удаляющиеся шаги по мягкой земле. А потом поднимается и сам делает пару шагов вперёд и садится, прижимаясь спиной к задней стороне надгробной плиты. Она нагрелась на солнце, но стала не обжигающей, а тёплой-тёплой, теплее, чем тело Найса сейчас. Но если закрыть глаза, уткнуться лицом в колени, чтобы скрыться от света солнца, можно представить, что прижимаешься спиной к его спине. Это как когда приходишь зимним утром на тренировку, и в зале ещё нестерпимо холодно, и ты прижимаешься спиной к моей спине, потому что тебе холодно, ты вообще постоянно мёрзнешь. Это как когда после многочасовой отработки хореографии, ты падаешь на пол обессиленный, тяжело дышащий, приваливаешься спиной к моей спине, и я чувствую, как у тебя стучит сердце. Быстро-быстро, Найс, как у птицы. И весь ты такой по-птичьи лёгкий, белый, как лебединые крылья. Это как когда ты падаешь мне на спину, потому что тебя ноги не держат, после бара даже забавно, ты весёлый и пьяный, лезешь обниматься, целоваться даже, а потом совсем ничего не помнишь или делаешь вид, что не помнишь, но тебе можно, тебе всё-всё можно, Найс, потому что после бара было даже забавно, а знаешь, когда было страшно? После первого нашего боя, к концу которого нас унесло куда-то за город, и хорошо, что унесло, потому что ты промахнулся, помнишь? Конечно, все свои провалы ты помнишь. Ты вложил всю силу в удар и не попал, я рефлекторно среагировал, испугался, дёрнулся в сторону, а для тебя это было слишком, слишком много силы за раз, у тебя тогда кровь из носа пошла, ты рухнул прямо в полёте, но тогда я успел поймать, тащил тебя на спине несколько километров, потому что ты не приходил в себя. Знаешь, как я тогда боялся, что ты умрёшь? Мне казалось, что дыхание у тебя всё слабее, а сердце всё медленнее бьётся. Я это тогда придумал, ничего с тобой не было, ты спал, может быть, тебе даже что-то хорошее снилось. А я думал, что с ума сойду, потому что не представлял, как буду без тебя. Как вообще что-то будет существовать без тебя. А потом ты проснулся. И я нёс тебя на себе ещё час, потому что ты сказал, что у тебя нет сил. Давай сейчас так же? Давай я открою глаза, и окажется, что ты спал всё это время, окажется, что смерти нет, что я её себе придумал, потому что я всё ещё не представляю, как без тебя, не хочу представлять, поэтому давай я открою глаза, а ты есть, не обратился пустотой, не падал с крыши, давай всё это было неправдой, давай я на самом деле успел тебя поймать, как в тот раз, и ты прижимаешься ко мне со спины, и я вижу это, когда открою глаза, пожалуйста, Найс, пожалуйста. Рик не открывает глаз, Рик накрывает руками голову, сильнее вжимается лбом в колени, а спиной в камень. Рик кусает губы до крови, чтобы не плакать в голос.

***

Они выходят с кладбища спустя несколько часов, спустя несколько вечностей по ощущениям Рика, за которые он прошёл все стадии принятия по кругу бесконечное количество раз. Замкнул сам себя в повторяющемся цикле: отрицание, гнев, торг, депрессия, отрицание, гнев, торг, депрессия, отрицание… До принятия он не добрался. Солнце продолжает палить так же беспощадно, Рик чувствует это сквозь — кто бы поддевал Линь Лина — слишком закрытую чёрную одежду. — Тебе не жарко? — Ты ещё не сварился? Спрашивают почти одновременно, Рик лишь на пару секунд позже. Те пару секунд, за которые он забыл вспомнить, что ему плевать на Линь Лина. — Я в норме, — отвечает Линь Лин. — Мог бы и что-то полегче надеть. Или посветлее. Оделся бы в ослепительно-белое, как в похоронный саван. — Кто бы говорил, Уэнсдей Аддамс. — Линь Лин снова закатывает глаза. Рик заглядывает ему в капюшон, чтобы увидеть их ясную синеву, белизну волос и смешные заколки. Вообще нисколько, ни капли он на Найса непохож. — У меня аллергия на цвета. А ещё траур. Но об этом Линь Лину его светлой головой незачем думать. — Я закурю? — спрашивает и понимает: если Линь Лин ответит нет, он не станет. — Если тебе так надо, — милостиво разрешает он. — Конечно, мне надо. Вдруг работы злодеем недостаточно, чтобы попасть в клуб двадцать семь, хочу шлифануть ещё повышенным риском бронхиальной астмы. Линь Лин снова вздыхает. Осуждающе. С интонацией «Ну что ты, Рик, как можно так о своей бесценной жизни?» Не почти самоубийце его осуждать. Но почти самоубийца другого мнения. Почти самоубийца тяжело приваливается к стене подворотни, в которую они заходят и машет рукой под капюшон. — Да сними ты его уже. — Рик тянется к капюшону, но Линь Лин вцепляется в него. — Настолько не хочешь, чтобы тебя со мной увидели? — Конечно! Конечно. Он же никто. Даже не Лорд Разрушитель, тень у ног Найса. Он просто Рик. Ноль. Пустота. — К тебе же потом привяжутся журналисты, инфлюэнсеры, фанаты. Серьёзно, они иногда безумные. Я не хочу, чтобы тебя потом выслеживали и у дома караулили. Рик смотрит на него. Моргает. Хочет затянуться, но понимает, что так и не достал сигарету. — А то что тебя будут расспрашивать, с кем ты там ошиваешься. — Я не ошиваюсь. И для меня ничего не изменится, ко мне и так с расспросами пристают, я просто могу не отвечать. Меня достать сложнее, чем тебя. — И откуда ты такой взялся? — спрашивает Рик, потому что, может, его растили среди овечек на альпийских лугах. — О чём… — Линь Лин не заканчивает. Покачивается. Пытается удержаться на своих стройных оленьих ногах, но они подводят. Он заваливается вперёд. Точно в руки Рику. Потому что он совершенно случайно эти руки раскрыл, не менее случайно дёрнулся в нужную сторону. Вовсе не собирался его подхватывать. Позволять ему уткнуться горячим носом в шею, обжечь кожу дыханием и обмякнуть. — Так и знал, что растаешь, льдинка, — хмыкает Рик. Осторожно кладёт его руки себе на плечи, подхватывает под бедра, под нетвёрдые эти оленьи ноги. Линь Лин прижимается к нему со спины, мягкий и горячий-горячий даже через толстовку. Рик думает, что это самое лёгкое похищение героя злодеем в истории.