Часть 1

      — Блять, ты, наверное, издеваешься надо мной! — с шумным выдохом Хёнджин откинулся на спинку стула, уткнув лицо в ладони в попытке спрятаться от реальности.       — Если бы… — протянул Джисон. — Но на эту роль претендуете вы двое. Хёнджин сквозь пальцы посмотрел на своего менеджера, а потом горестно простонал:       — Почему, ну почему опять он?!       Хёнджин устало потёр виски. Уже пятнадцать лет он работал в индустрии — годы изматывающего труда, бессонных ночей, бесконечных съёмок, эпизодических и второстепенных ролей. Сменялись города, проекты, партнёры по фильмам, съёмные квартиры. Им двигала упрямая вера, что всё это не зря. И однажды его признают и полюбят — и не за внешность, а по-настоящему: за то, как он играет, как чувствует своих героев. За то, какой он есть.       И вот, наконец, это время настало: пришли первые серьёзные роли, фильмы достигали высоких рейтингов. Необычно для актёра тридцати двух лет, но лучше поздно, чем никогда. Джисон прибегал с положительными рецензиями, восторженно зачитывая фразы, вроде «ранее недооценённый». Как будто Хёнджин наконец дотянулся кончиками пальцев до славы — пока не оглушительной, но впервые по-настоящему ощутимой. А с ней потянулись более интересные сценарии, выгодные рекламные контракты, предложения амбассадорства от европейских брендов…       И всё равно в тот момент, когда Хёнджин получил сдержанно-официальное письмо, сердце дрогнуло, как у никому не известного новичка. Всё потому что в теме стояло имя, от которого перехватило дыхание. Бан Чан.       Тот самый яркий, гениальный режиссёр и актёр, его кумир. Всего на пару лет старше Хёнджина, но уже легенда.       Хёнджин боготворил его фильмы. Сыграть в его проекте — с ним рядом — было заветной мечтой. За такой шанс он, не задумываясь, продал бы душу.       Пальцы слегка дрожали, когда он нажимал на письмо, как будто оно могло исчезнуть, не открывшись.       Хёнджин жадно пробежал по тексту глазами. Дважды. Трижды. Ему не мерещилось: Бан Чан приглашал его на кинопробы в свой новый фильм, где собирался сниматься и сам. На главную роль. С каждым прочтением грудь наполнялась трепещущей радостью, словно впервые за долгие годы за спиной расправлялись крылья…       Пока взгляд не упал на строчку в самом низу.       «В шорт-листе на главную роль также…»       Его будто окатило ведром ледяной воды. Внутри всё сжалось в тугой комок. На секунду Хёнджин зажмурился и шумно выдохнул. Этого просто не могло быть, только не он. Между ним и его мечтой стоял человек, которого он ненавидел больше всего на свете.       Феликс. Сука. Ли.

***

      История его ненависти — от которой сводило скулы и привычно саднило в груди — началась, когда Хёнджину было десять лет, а Феликса ещё и не существовало на свете.       Тогда родители решили, что он уже достаточно взрослый, и можно перестать создавать видимость счастливой семьи. Чем разрушили его маленький мир. А Хёнджин совсем не был взрослым. Он оставался ребёнком — слишком чувствительным для мальчика. И счастье его семьи не было для него просто видимостью. У него был папа — немного отстранённый, вечно занятый на работе, но весёлый и умеющий рассказывать удивительные истории. И мама — немного грустная, но ласковая, всегда ждущая его дома с вкусной едой и расспросами о том, как прошёл день.       Развод стал для мальчика сокрушительным ударом. Маленький Хёнджин не понимал — за что, почему, что он сделал не так.       Но это было только начало, и вскоре стало ещё хуже. Через пару месяцев мама вышла замуж снова. И уехала — далеко, в Австралию.       Сердце мальчика разбилось.       Она звала его с собой, уговаривала: «Подумай, в Австралии тепло, там океан, новые возможности»…       Но он не мог.       Не мог представить на месте отца чужого мужчину.              Не хотел оставлять папу одного.       Не мог бросить школу, друзей, бабушек и дедушек — всё, что было его жизнью.       Поэтому Хёнджин упрямо выбрал остаться с отцом, хотя его душу рвало на части.       Несколько раз он слетал к маме: на каникулах и на Рождество, каждый раз наивно надеясь, что станет легче. Но когда перед очередным визитом мать сообщила, что у Хёджина родился братик — что-то внутри оборвалось. Он всё–таки слетал в Сидней — в последний раз. Увидел младенца — крошечного, с ладошками, беззащитно прижатыми к груди. И вдруг его озарило глухой, болезненной ясностью: именно из-за этого «братика» и развалилось всё.       Мама смотрела на ребёнка с щемящей нежностью в глазах, а внутри Хёнджина расползалась стужа, постепенно сковывая сердце. В груди тянуло, а в горле застрял тяжёлый и давящий ком. Но он не позволил пролиться ни слезинке. Просто стоял в дверях — молча, словно случайный гость в чужом доме. Мама держала младенца, улыбалась, и в её взгляде была и забота, и нежность, и любовь — только не к нему. Она променяла его на нового ребёнка, новую семью. А он в этой её новой жизни был лишним.       Больше он в Австралию не летал.       В следующий раз он увидел Феликса всего пять лет назад.       Хёнджину тогда было двадцать семь, за плечами — десять лет актёрской жизни. Он был восходящей звездой, не на пике славы, но уверенно идущий к успеху. Его ещё не узнавали повсеместно на улицах, но всё же изредка кто-то подходил за автографом, просил сфотографироваться. В тот период он только что закончил съёмки в неплохой дораме, где играл главную роль, и вместе с Джисоном, своим менеджером, возлагал большие надежды на многообещающий проект.       В тот год его мать переехала обратно в Корею со своей новой семьёй. Будто прежней никогда и не было. Хёнджин не назвал бы свои отношения с матерью близкими — нет. Но и полностью оборвать связь он не смог. Он пробовал: не отвечал на звонки, игнорировал письма, но всякий раз возвращался к общению снова, и мама встречала его как ни в чём не бывало — без упрёков и без попыток объясниться. Поэтому когда она радостно сообщила, что вернулась в Корею, и позвала в гости, Хёнджин не смог отказать. Он поехал.       Дом оказался удивительно знакомым, почти родным, хоть он и видел его впервые. Внезапное осознание причины дежавю остро ранило. Уютный, аккуратный, словно кукольный: с цветущими растениями и фруктовыми деревьями во дворе, с колышущимися на ветру ажурными занавесками на окнах — едва ли не точная копия того, где он когда-то был счастлив.       Хёнджин был взрослым человеком со своей состоявшейся жизнью, но именно здесь, у ворот этого чужого и одновременно до боли знакомого дома, он вдруг снова почувствовал себя маленьким десятилетним мальчиком, сердце которого горестно сжалось.       Войдя во двор, Хёнджин нажал на звонок. Дверь открылась — и на пороге застыл подросток. Лет пятнадцати, может, чуть старше. Худенький, загорелый, взъерошенный. Он был…       Боже. Он был таким красивым.       Огромные янтарные глаза, распахнутые с неприкрытым восторгом, светились отражённым солнцем. Пухлые губы медленно расплывались в робкой улыбке. Веснушки рассыпались по щекам и носу, как брызги корицы на пенке кофе.       Мальчик был похож на сказочное существо из волшебного мира.       Хёнджин в изумлении замер. Он не ожидал. Не был готов.       Мир вокруг схлопнулся до них двоих. Всё остальное будто исчезло, растворилось — и тело стало лёгким, почти невесомым. В сердце несмело проникали солнечные лучи, согревая его хрупким теплом.       Парни застыли, словно заворожённые, проваливаясь взглядами друг в друга. Стояли молча и смотрели.       — Феликс, милый, кто там? — донёсся из глубины дома голос матери.       Нежный, каким когда-то она звала Хёнджина.       Феликс.       И в этот миг всё оборвалось. Сердце резко ухнуло вниз. В груди разверзлась чёрная ненасытная дыра, засасывающая в себя зарождающиеся светлые чувства.       Как тогда, в последний раз в Сиднее, это был не его дом. Внутри которого жила не его счастливая семья. А он, как и прежде, стоял снаружи. Чужой. Ненужный. Лишний.       Он сделал шаг вперёд, толкнув парня перед собой плечом, словно вынужден был силой прокладывать себе путь.       — Ублюдок, — выдохнул Хёнджин, проходя мимо.       Он даже не осознал, что произнёс. Просто выплюнул это слово — как яд, который уже не в силах был держать в себе.       И почти не заметил, как мальчик отшатнулся, как глаза его округлились в растерянном недоумении. И влажно заблестели. Как он испуганно, почти с мольбой, уставился ему вслед. С таким щемящим выражением, будто Хёнджин его предал.       И почти не почувствовал обжигающий укол вины — слишком короткий, чтобы задержаться. Она растаяла мгновенно, как снежинка, упавшая в грязную лужу…       А потом был ужин — с матерью и её вторым мужем. И этим мальчиком, сидящим напротив. Феликс сверлил его взглядом, в котором Хёнджин с саднящей ясностью читал отражение собственной ненависти.       Он отвёл глаза, уткнулся в тарелку, рассеянно ковыряя вилкой остывающий рис, и пытаясь дышать — спокойно, ровно, размеренно. «Ты взрослый человек, Хёнджин. Ты актёр. Ты умеешь держать себя в руках».       Но внутри всё бушевало.       — …Феликс увлекается программированием и компьютерными играми. Хочет стать профессиональным игроком, но разве это дело? Вот скажи, Хёнджин-а, ты тоже молодой человек, как ты считаешь? — щебетала мать, с улыбкой глядя на сына.       Не на него.       — Не так уж он и молод. И вряд ли вообще понимает, кто такие про-игроки, — презрительно фыркнул Феликс.       — Феликс! — мягко, но строго осекла его мать.       — Да нет, я разбираюсь немного, — обманчиво спокойным тоном заговорил Хёнджин. — В какую игру ты играешь?       — LoL, — буркнул Феликс, наконец отводя взгляд.       — М-м. Популярная. Конкуренция там бешеная. Какой у тебя ранг? Бронзовый хоть достиг? — бросил Хёнджин с лёгкой насмешкой, неосознанно копируя интонации собственного отца: когда-то тот сказал ему, что «актёрами становятся те, кто больше ни на что не годен». — Не думаю, что ты станешь следующим Фейкером, — добавил он, снисходительно глядя на Феликса. — А тратить годы на то, чтобы в итоге оказаться третьесортным игроком…       Феликс исподлобья смотрел на него так гневно, но похож был на взъерошенного цыпленка, — что Хёнджин едва удержался, чтобы не расхохотаться. У парнишки покраснели щёки, вспыхнули уши — казалось, вот-вот пойдёт пар. Он кипел от злости, но сдерживался. Молчал секунду, две — а потом произнёс тихо, но метко, словно ударил под дых:       — Ты же потратил кучу времени, чтобы стать третьесортным актёром.       Весёлость Хёнджина как ветром сдуло — он будто получил по лицу. Снисходительная улыбка медленно сползла с его лица.       — Стань третьесортным хоть кем-нибудь, — холодно произнёс он. — Пока ты — никто.       — Никто — это ты в нашей семье! — горячо выпалил Феликс в ответ.       Тишина разорвалась резким звоном — это отец Феликса ударил по столу ладонью.       — Феликс!       Тот лишь дёрнул плечом, уголок рта скривился в усмешке.       — Спасибо, я наелся, — бросил он, вставая из-за стола. — Оставлю вас с вашим гостем, — последнее слово он почти выплюнул и стремительно покинул столовую.       — Феликс! — окликнула мать, но тот даже не обернулся.       — Хёнджин-а, прости, пожалуйста, — она взволнованно коснулась его руки. — Не понимаю, что на него нашло. Он ведь обожает все твои фильмы, так ждал твоего прихода, чтобы наконец познакомиться. Я так надеялась, что вы подружитесь…       Она ещё говорила что-то про переходный возраст и трудный характер, но Хёнджин её уже не слушал. Он смотрел в пустой дверной проём и чувствовал, как горячая волна медленно поднималась от живота к горлу, обжигала грудь, сдавливала дыхание, не давая вдохнуть.       Он сгорал изнутри от ненависти и ревности. Но больше всего жгло то, что Феликс был прав. Он здесь — никто. Просто гость.       С тех пор Феликс словно поставил своей целью сделать жизнь Хёнджина невыносимой. «Неожиданно» он забросил мечты о киберспорте и программировании, и с головой ушёл в актёрство. Причём его карьера оказалась куда стремительнее и успешнее: к двадцати двум годам и всего за пять лет он добился того, на что у Хёнджина ушло все пятнадцать. Феликс как будто всем своим существованием решил доказать старшему брату, что он не только лучший сын для их матери, но и лучший в принципе — для всего остального мира.       «Такой молодой, божественно красивый, бесподобно талантливый!»       «У него чудесный характер, он настоящее солнышко!»       «Я работала с ним на NN проекте, — в него невозможно не влюбиться!»       «Обожаю его! Скупаю все журналы, где он хоть мельком появляется!»       В индустрии никто не знал об их родственных связях и об особенном отношении Хёнджина к «коллеге», поэтому не замечали, как тот едва заметно кривился при любом упоминании ненавистного имени. И, возможно, люди вокруг не так часто и обсуждали «восходящую звезду», но Хёнджин слышал отовсюду только: Феликс, Феликс, Феликс — что приводило его в тихое бешенство.       Но было ещё кое-что, о чём Хёнджин изо всех сил старался не думать. В глубине души, где-то настолько глубоко, что если представить его душу океаном, а в нём — Марианскую впадину — вот где-то на той глубине — Хёнджин тоже считал, что Феликс — талантливый. И… красивый.       Однажды он уговорил себя посмотреть дораму с Феликсом в главной роли. Настроился придирчиво критиковать, ловить неловкие паузы, посмеиваться над переигрыванием — и в целом плеваться от ужасной актёрской игры, в которой заранее был уверен.       К середине первой серии Хёнджин вдруг заметил, что совсем забыл про Феликса. Он настолько погрузился в сюжет и поверил герою, что, когда всё же осознал, чья актёрская игра заставила его забыть обо всём, резко захлопнул крышку ноутбука. И с тех пор больше к фильмам с участием младшего брата не возвращался.       Но иногда, натыкаясь на фотографии Феликса в журналах или на ярких рекламных плакатах, Хёнджин забывал о своей ненависти и ревности и — просто смотрел.       В эти моменты время останавливалось, внутри всё замирало. Он выпадал из роли, переставал быть собой — Хёнджином: актёром и сыном своей матери. Оставалось только чистое созерцание. Он смотрел на Феликса, которого тоже переставал воспринимать сыном своей матери и соперником, и проваливался в переживание красоты. Он будто видел оживший шедевр гениального художника — и сквозь образы, транслируемые Феликсом, прикасался чувствами к чему-то божественно прекрасному, от чего невозможно было отвести взгляд. Свет, тепло и сияние заполняли Хёнджина изнутри и пробуждали к жизни что-то давно застывшее от холода.       Мир на мгновение переставал восприниматься враждебным, а он сам переставал чувствовать себя несчастным.       И на этом пике… приходила злость. На себя — за те чувства, которые вызывал в нём брат.              И ненависть к Феликсу возвращалась с утроенной силой.       И вот теперь это имя вновь всплыло в его жизни. Феликс. Как игла, вонзённая точно в сердце. Они оба претендовали на одну роль, которая достанется лишь одному из них.       И у Хёнджина было ужасающее предчувствие, что и на этот раз он, как ненужная вещь, останется за дверью.