30 глава

В студии было мрачновато. Влада почти физически ощущала, как воздух здесь давит на плечи. Тем не менее, всё было сделано достаточно в спокойных тонах, даже чуть напоминая минимализм квартиры Влады. Наверное, ей было неспокойно из-за самого факта интервью. Как заядлый интроверт, который не особо разговорчив даже со своими друзьями, Влада не была частым гостем в таких подкастах, хотя её нередко звали. Даже на пресс-конференциях ей не всегда было комфортно, где небольшой промежуток времени помимо неё расспрашивают еще двух человек, так ещё и по большему счету там говорят про спорт, в душу не лезут. Хотя на пресске чемпионата Германии 2024-года пару журналистов не удержались от вопроса: "кому посвящаете свою победу? Может, чемпиону Германии в мужском одиночном катании?". Тогда девушка лишь сухо сказала, что себе. Если даже со своим близким окружением она не хотела делиться подробностями своей личной жизни, то что уж говорить об интервью. Когда в 2022 в марте Алёна узнала об отношениях Влады и Матиаса, та так радовалась и даже, как потом рассказывал Матиас, давала лично ему презервативы. Влада же просила в это не вмешиваться, не потому что она не любила Алёну или не доверяла, вовсе нет, а просто личную жизнь ей афишировать не нравилось и вообще об этом разговаривать. Поэтому для интервью с Хильдой ей пришлось готовить не только ответы на предполагаемые вопросы, но и своё ментальное состояние.  Интерьер студии напоминал не телевизионную студию, а допросную – минимум декораций, два черных кресла напротив друг друга. Всё лишнее будто заранее убрали, чтобы ничто не отвлекало от слов и взглядов. Но Влада была готова. Она сидела ровно, спина прямая, руки спокойно сложены на коленях. За последние недели она успела привыкнуть к этому внутреннему напряжению, к состоянию, когда ты заранее знаешь, что тебя будут проверять на прочность, и просто собираешься в точку. Первые вопросы были ожидаемыми. Говорили о фигурном катании. Про успехи в этом сезоне, про форму после травмы, про давление, ультра-си. Хильда Леманн вела разговор профессионально, как умеют только те, кто давно работает с камерой: кивала, задавала уточняющие вопросы, иногда улыбалась, будто искренне заинтересована. Влада отвечала ровно, без лишних эмоций, была знакомая территория, безопасная. Катание, тренировки, техника – здесь она чувствовала почву под ногами. И именно поэтому момент, когда тон изменился, был особенно заметен. Хильда слегка откинулась в кресле, сложила руки и, не повышая голоса, произнесла уже совсем другим тоном: — В Москве произошёл инцидент. Русскому спортивному журналисту, Константину Лесику, на шоу Этери Тутберидзе Матиас Кирх рассказал, что вы избили Петра Гуменника. — Хильда посмотрела в камеру, поясняя для людей, которые в будущем будут смотреть подкаст, — Пётр Гуменник – российский фигурист одиночник, серебряный и бронзовый призёр чемпионата России. Едет на Олимпийский отбор как нейтральный спортсмен.  На секунду в студии стало тише, будто даже лампы перестали гудеть. — Позже вы дали видео-опровержение, — продолжила Хильда, не отрывая взгляда от Влады. — Однако в интервью мне Матиас заявил, что вы оба солгали.  Она сделала короткую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и добавила: — Слова Матиаса Кирха являются действительностью? Влада выслушала вопрос, не изменившись в лице ни на долю секунды. Она сидела ровно, чуть откинувшись на спинку стула, руки спокойно лежали на коленях, а на губах застыла та самая улыбка – спокойная, почти лениво-наглая, как у человека, который прекрасно понимает правила игры и заранее принял их условия. Надавить на Владу атмосферой допроса не вышло, та была готова и даже не моргнула. Она знала: всё, что было до этого – разговоры про ультра-си, про любимые рёберные прыжки, про музыку к новой произвольной, которую она принципиально не афиширует – всё это лишь аккуратно разложенная мишура, чтобы разогреть фигуристку. Хильда тоже это знала. Они обе понимали, что настоящая цель встречи не фигурное катание и не спорт. Все эти вопросы были нужны лишь затем, чтобы Влада расслабилась, чтобы привыкла к тону, к ритму разговора, чтобы в нужный момент удар прозвучал чётче. И он прозвучал. Влада искренне ответила: — Иногда Матиас говорит правду. В мыслях у Влады это прозвучало почти отстранённо, без привычной злости.  — «Надо аккуратно... Эх, Мат, ты сам себе яму выкопал, раз решил пойти по пути копошения в грязном белье.» Она едва заметно выдохнула через нос, не меняя позы и не отводя взгляда от Хильды. Та уловила это мгновение, микропаузу, неуверенность или, наоборот, предельную собранность, и в глазах журналистки вспыхнула знакомая искорка. Хищная, профессиональная, та самая, ради которых она и работает.  Хильда чуть наклонила голову, словно смягчая тон, но голос стал плотнее, точнее, без лишней воды: — Вы действительно ударили Петра. Фраза прозвучала как утверждение, а не вопрос и Влада осознала, что у неё есть всего секунда, чтобы что-то сказать и потом не было компрометирующих нарезок: — Это была случайность.  Хильда, кивнула, поняв, что нужного не добилась и пока на время отступила, позволив вести Владе.  — Расскажите об этом подробнее, — спокойно, почти лениво произнесла она, но во взгляде уже не было рассеянности. — Жаль, Матиас не рассказал поподробнее… — протянула она, и в уголках её глаз мелькнуло лукавое, опасное свечение, — Удобную позицию он выбрал. В общем, по вине Матиаса Кирха это всё и случилось.  Хильда не перебивала. Она ловила каждое движение губ, каждую микромимику, будто старалась запомнить не только текст, но и то, как он произносится. — Матиас сам послал Петра ко мне в номер, — спокойно сказала Влада, глядя Хильде прямо в её зелёные глаза.  В студии стало тише, чем прежде. Даже свет, казалось, сделался жёстче и холоднее. Влада не торопилась развивать мысль, давая словам повиснуть в воздухе. Она знала этот приём, иногда пауза работает лучше любого скандального признания. — Не "зашел поговорить", не "по своей инициативе", — добавила она, чуть наклонив голову. — А именно послал. С конкретной формулировкой и конкретной целью. На губах Влады всё ещё держалась та самая спокойная, почти дерзкая улыбка, не защитная и не нервная, а уверенная. Улыбка человека, который не собирается оправдываться, потому что считает: оправдываться здесь должна совсем не она. Хильда, не отводя взгляда, задала следующий вопрос почти буднично, словно речь шла о выборе музыки, а не о чужих сломанных нервах: — Зачем он его к вам послал? Она чуть повернула голову, словно выстраивая в памяти последовательность событий, и ответила ровным, собранным голосом, без надрыва и без желания сгладить углы: — Они устроили небольшую тусовку, — начала она. — Ничего примечательного: несколько человек, поздний вечер, типичные настолки, чтобы расслабиться. Матиас придумал задание для Пети – пойти в мой номер и нарисовать маркером усы. Обычная детская гадость, из разряда "поржать и забыть". Как мне потом рассказали и Семененко, и Дикиджи, да и сам Гуменник это подтвердил, он не хотел выполнять это задание. Они даже чуть не поругались с Кирхом из-за этого. И я в это верю, Петя не из тех, кто легко соглашается на подобную ересь.  Она ненадолго замолчала, позволяя словам осесть, и продолжила уже тише, но не менее четко: — Но в итоге он всё-таки пошёл, а я в это время спала. Перед этим у меня был конфликт с мужчиной из соседнего номера, он рано утром сильно шумел, мы поругались, я была на взводе. Так что когда я проснулась и увидела в комнате силуэт Пети с маркером в руке… — Влада чуть приподняла брови, — мой мозг решил, что это тот самый мужик, и что у него нож в руке, а не маркер.  Она посмотрела прямо на Хильду, не отводя глаз, без попытки оправдаться или вызвать жалость. — Я испугалась и ударила. Фигуристка дала своим словам осесть в воздухе, после чего продолжила: — Это был испуг, рефлекс, никакого избиения, по крайней мере намеренного. Я ударила один раз, Гуменник упал и ободрал лицо углом тумбочки.  Хильда не перебивала, лишь слегка наклонила голову, давая понять, что внимательно слушает. Влада не была разговорчивым человеком, поэтому Леманн улавливала каждое её слово.  — Мы всё обсудили сразу же, без камер, без журналистов. Мы извинились друг перед другом, я ему обработала царапину и синяк. Оба решили, что надо замять это всё и оставить между нами, потому что оба были не правы, на этом для нас тема была закрыта. Мысленно же Влада добавила: — «А то, что мы друг перед другом за это не извинялись и вообще чуть не поцапались ей знать необязательно. Да какая разница что было! Захотели бы, спаринг вообще устроили, это только нас двоих касается.» Хильда, словно выждав момент, всё же уточнила: — Но позже вы оба выложили видео с опровержением. Зачем, если всё было улажено? И получается, что вы лгали, когда говорили, что именно вы, Владислава, тут не причем.  Влада чуть пожала плечами, стараясь придать этой ситуации не такое большое значение, какое в нём видела Хильда. — Потому что когда историю начинают рассказывать за тебя, — ответила она, — ты уже не в выгодной позиции. А объяснять и углубляться в эту ситуацию мы не хотели. Ты либо молчишь и соглашаешься с чужой версией, либо обозначаешь свою. Мы выбрали второе. Она посмотрела прямо на Хильду, без вызова, но и без желания понравиться. — Единственное, что в этой истории было по-настоящему лишним – это то, что её вынесли в публичное поле. Хильда на мгновение прищурилась, явно взвешивая, куда ещё можно повернуть разговор. — Вы злитесь на Матиаса Кирха? — спросила она наконец. — Нет, — сказала она после паузы. — Я скорее разочарована. Он взрослый человек, а смеет говорить что-то про других людей. Тем более он говорит только то, что выгодно ему, о своих грехах Матиас умалчивает.  В студии снова повисла тишина, показывающая: да, эту линию Влада отбила уверенно. — Вы хотите сказать, — медленно уточнила она, — что это была реакция испуга, а не агрессия? Влада уверенно кивнула. Тут ей даже лгать не надо.  — Именно. Сами посудите, какая мне выгода? Чтобы тонуть в таких скандалах? Потом ругаться с тренером? И да, я сразу же поняла, что ошиблась.  Хильда чуть приподняла брови. — Но спустя время Матиас Кирх утверждает, что вы солгали. Зачем, по-вашему, ему это? Улыбка Влады стала тоньше, холоднее, но не исчезла. — Это уже вопрос не ко мне, — спокойно сказала она. — Возможно, он обиделся, что его роль в этом инциденте оказалась… не самой красивой. Да, мы наврали с Петром выставив лгуном Матиаса, тем не менее, он должен понимать, что в чужие дела лезть не стоить. Тем более перевирать их.  Она посмотрела прямо в камеру, впервые за всё интервью. — Я не отказываюсь от ответственности за тот удар. Но я отказываюсь брать на себя ответственность за чужие слова и действия. Даже если это слова моего соотечественника.  — Вы жалеете? — Я жалею, что ситуация вообще случилась.  Хильда улыбнулась, на этот раз без скрытого удовлетворения. — Спасибо за откровенность, Владислава. Влада лишь кивнула. Она знала: из этой истории уже не сделают скандал без её согласия. Хотелось улыбнуться, пока всё идёт гладко для неё, с основной сплетней, пущенной Матиасом, она справилась.  — Матиас Кирх также упомянул, что у вас с Петром трудные отношения. Вы сами неоднократно говорили, что вы с Гуменником друзья, Матиас это опроверг. Какие у вас отношения на самом деле? Влада не отвечает сразу. Не потому что не знает, наоборот, потому что знает слишком много вариантов ответа и выбирает самый безопасный. — У нас нормальные отношения, — начинает она ровно. — И, честно говоря, мне кажется странным, что Матиас вообще считает себя вправе их как-то афишировать. Хильда не перебивает, только чуть приподнимает брови, поощряя продолжать. — Мы не друзья в классическом смысле, — продолжает Влада. — Мы не из тех, кто каждый день созванивается, обсуждает личное, делится всем подряд. Но и врагами мы никогда не были, как бы кому ни хотелось это подать. Просто приятели.  Эту фразу она весь день репетировала перед Петром, когда они вместе продумывали план интервью и что стоит говорить, а что нет. И если мимика Владу никогда не подводила, то лишние паузы, или, наоборот, быстрая речь могли её выдать. Потому что отвечая на вопрос про вражду она откровенно лгала. Но опять же, это только их дело, никому не надо знать, что они раньше постоянно орали друг на друга, кидали грязные тряпки друг другу в лицо, оскорбляли.  — Бывали конфликты, да… Но редко.  Хильда внимательно смотрит на неё, будто примеряя сказанное к будущему заголовку. — А сейчас? — уточняет она. — Какие у вас отношения сейчас? — Сейчас у нас нормальные человеческие отношения. Он был всегда добр ко мне, как и я к нему. Так что поверьте, он жалеет о том инциденте в Москве, — говорит она чётко. — Мы товарищи.  За очередную ложь Влада себя внутри отругала: — «Вла, вряд ли это по-товарищески – хотеть товарища».  Она чуть наклоняется вперёд, делая интонацию жёстче, почти предупреждающей: — Вы защищаете Петра, — наконец произносит Хильда, уже не как обвинение, а как констатацию, на что Влада пожимает плечами.  — Я защищаю правду, — отвечает она. Она откидывается на спинку кресла, давая понять: эту тему она тоже отстояла. Если будут копать дальше, она выдержит. Хильда на секунду меняет интонацию, становится мягче, почти извиняющейся, но Влада слишком хорошо чувствует такие переходы, чтобы поверить в искренность. — Прошу прощения за постоянные отсылки к господину Кирху, — говорит Леманн, чуть склонив голову, — но сами понимаете, сейчас вы оба на слуху. И ваш российский "друг".  Она делает паузу ровно такую, чтобы зритель успел напрячься. — Он также упомянул, что в Москве Пётр Гуменник стал вести себя иначе. По его словам, он буквально лип к вам на квесте, открыто защитил вас в инфо-поле после того самого инцидента с ударом. — Хильда смотрит прямо, цепко. — Кирх позволил себе намёк на некую влюблённость с его стороны. Что вы скажете на это? Влада не торопится отвечать. Она чуть меняет позу в кресле, закидывает ногу на ногу, аккуратно, без вызова, но и без зажатости. В её лице по-прежнему нет ни тени растерянности, лишь спокойствие человека, который знал, что этот вопрос прозвучит. — Знаете, — начинает она негромко, — мне всегда казалось странным обсуждать чувства других людей за них. Она смотрит на Хильду прямо, без улыбки, но и без холодной жёсткости. — То, что Пётр меня защищал – это факт. И я за это ему благодарна, но защищать коллегу, человека из своего круга – это не обязательно про влюблённость. Иногда это просто про порядочность. Леманн чуть приподнимает брови, но не перебивает. — Что касается "лип", — Влада едва заметно хмыкает, — Мы просто были рядом, а люди любят додумывать.  Она делает короткую паузу и добавляет, уже спокойнее: — А Матиас… — Влада чуть пожимает плечами. — Он имеет право на своё мнение. Но разносить сплетни – нет.  Хильда задумчиво тянет, искренне пытаясь понять этих двоих непонятных молодых спортсменов.  — У вас с Матиасом необычные отношения, конечно… Слишком вражеские. Судя по инсайдам, в отношениях было то же самое. Вспоминаются рыбьи потроха… Влада этого ждала. Не саму историю про рыбу и машину. Влада чувствует, как внутри поднимается знакомое напряжение: неприятное, но управляемое. Говорить о личном ей не хотелось никогда, она терпеть не могла выносить прошлое на публику, разбирать его на цитаты и заголовки. Но после слов Матиаса, после его полуправды, аккуратно поданной как откровение, она вдруг поняла: молчание больше не защищает. Она удовлетворённо щурит глаза, сейчас она не оправдывается и не защищается. Сейчас она просто забирает себе право рассказать то, что он предпочёл оставить за кадром. Влада чуть наклоняет голову, переплетает пальцы на коленях и, прежде чем заговорить, на секунду смотрит прямо Леманн в глаза: — Да, у нас с Матиасом были сложные отношения. И кое о чём из этого он предпочёл умолчать. Влада говорила ровно, без спешки, словно заранее разложив всё по полочкам внутри себя. — Я ни в коем случае не говорю, что я идеальная девушка, — начала она издалека, слегка пожав плечом, — Но Матиас умолчал и о своих сомнительных поступках. А рыбьи потроха… Она на секунду замолчала, опустив взгляд на свои колени.  — Я никогда не была привередой, — продолжила Влада уже спокойнее, — но кое-что для меня было важно: чистота в квартире. Мне важно, чтобы всё было аккуратно и стерильно. Это не каприз, а необходимость. Я и так делала девяносто процентов дел по дому, и одна из немногих задач Матиаса была выбрасывать мусор. Губы чуть скривились, вспоминая тот самый день.  — Он его сразу никогда не выкидывал. Уже всё воняло, гнило, а мусор оставался, день, два, три... Я просила, чтобы он это сделал как можно быстрее – он не реагировал. Поэтому в один из разов, когда меня окончательно добил этот запах, а Матиас продолжал меня игнорировать, я сама решила эту проблему. Влада подняла глаза и посмотрела прямо в камеру. — И мусорным баком стала его машина. Я согласна, что это было радикально, но Матиас никогда слов не понимал. Она собиралась остановиться на этой фразе, но следующие слова вырвались сами, без расчёта, с едва заметной грустью, которую вряд ли кто-то смог бы уловить, ни зрители, ни даже Хильда.  — Никто из моего окружения не понимает слов… Хильда слегка подается вперёд, сцепляя пальцы, и спрашивает уже тише, внимательнее. Если интонация казалась равнодушной, то текст – нет.  — Что вы подразумеваете под "Матиас никогда слов не понимал"?  Всё тело напрягается в попытке собраться, чтобы не сказать лишнего. — Мои слова для него были пустым звуком. Мы два года были вместе, но он за эти два года так и не узнал обо мне ничего по-настоящему важного. Она делает короткую паузу, словно проверяя, не перебьют ли её, и, не дождавшись, продолжает: — Он не знает, какой чай я люблю. Хотя у меня вся полка на кухне заставлена коробками из под них. Он не знает мой любимый парфюм, хотя я пользуюсь одним и тем же уже много лет. Он не знает, какие фильмы я смотрю, какие жанры терпеть не могу, а какие могу пересматривать до дыр. Это мелочи, но всё кроется в мелочах. Особенно пугало, что он не знал меня как человека. Для него будто каждый день было новостью, что я не люблю разговоры.  Следующие предложения ей даются сложнее.  — А мусор, которым я обмазала его машину, состоял в основном из еды из какого-то азиатского ресторана. Он заказал её "на двоих" на ужин, когда я сказала, что у нас нечего есть дома. Кстати, — лицо становится острее, а глаза теперь смотрят на камеру, — я ненавижу азиатскую кухню с детства, о чем я говорила чуть ли не каждый день.  На губах мелькает тень улыбки, но она сразу исчезает. — За два года он этого так и не запомнил. — То есть, — осторожно начала Леманн, переплетая пальцы, — вы хотите сказать, что дело не в бытовых мелочах, а в полном отсутствии внимания к вам как к человеку? Влада едва заметно пожала плечами. Жест был простым, почти равнодушным, но в нём чувствовалась усталость, а не бравада. — Именно. Быт – это просто самый наглядный пример. Когда тебя не слышат в бóльшем, тебя не услышат и в малом. Можно сколько угодно говорить о любви, выкладывать фотографии, давать красивые комментарии прессе… — она на мгновение усмехнулась, — но если человек за два года не запомнил, что ты пьёшь по утрам и что терпеть не можешь, это не любовь, это удобство. Хильда чуть приподняла брови. — Вы сейчас говорите очень жёстко. — Я говорю честно, — спокойно ответила Влада. — Жёстко было два года жить с ощущением, что тебя воспринимают как фон или как достижение в игре.  Интервьюерка откинулась на спинку кресла, внимательно глядя на гостью. — Тогда закономерный вопрос, — мягко, почти сочувственно сказала она. — Почему вы так долго оставались в этих отношениях? Влада не ответила сразу. Она отвела взгляд в сторону, туда, где за пределами кадра стояли светильники, ослепительно яркие и холодные. Когда она снова посмотрела на Хильду, её голос стал тише, но твёрже. — Признаюсь, моя ошибка. Вы, наверное, заметили, что я не самый общительный человек. Хотела почувствовать себя наконец-то нормальный, стать хоть кому-то близкой… Эти отношения уже были обречены на провал, потому что чувств не было. Мы друг в друге искали полные нам противоположности. Я – социальную нормальную жизнь, он – развлечение, чтобы вытянуть из меня эмоции. У нас обоих не вышло.  — И как всё дошло до расставания?  — Мы шли под ливнем, он завел в корейскую забегаловку. Сели, он заказал, как всегда. Я сижу, не притрагиваюсь к еде. И он спрашивает: "А чего ты ничего не ешь?", первой мыслью было: "чёрт, я же миллион раз объясняла". А потом пришло осознание, я же могу это всё прекратить. И я просто сказала, что мы расстаёмся. В студии повисла тишина. Даже Хильда не перебивала. — Я встала из-за стола, вышла под дождь, поймала такси. Дальше заехала за вещами, собрала самое необходимое, поехала к Алёне. Новая квартира появилась уже потом. Хильда медленно кивнула, словно фиксируя каждую деталь, и задала следующий вопрос, мягко, но точно: — Это была внезапная мысль? — Да, — сразу ответила Влада. — Внезапная, но… логичная. — Было трудно это сказать? Влада чуть склонила голову набок, словно прислушиваясь к себе прошлой, и покачала головой. — Нет. Вообще нет. Всё к этому шло, я просто не понимала что именно значат эти мысли. Вот, например, я радовалась, если он задерживался на тренировке. Или если я, чтобы с ним не пересекаться.  То, что ее радовало, что он изменял ей, она решила не афишировать. Чтобы обвинять на публике в измене, нужны доказательства. Они у Влады есть, но Губанова публичная персона и её на фотографии узнают, так что об этом аспекте жизни Матиаса она умолчит. Только из уважении к Губановой, которой Кирх напиздел тогда, что расстался с Владой и она заходит на тренировки к ним потому что бегает за ним и хочет всё вернуть.  — Были ли у вас ещё отношения после Матиаса? — Я не люблю говорить о личной жизни. То, что я сейчас рассказываю – это скорее необходимость, а не желание делиться. Хильда усмехнулась, позволив себе почти дружескую интонацию, и с наигранной обидой протянула: — Эх, даже мне не скажете? — «Тебе? Тебе говна на лопате и хуй за щеку, а не моя личная жизнь». Ни один мускул на лице не дрогнул, хотя пришлось прикусить губу, чтобы не скривиться. — Да, лучше оставлю это при себе. Хильда задержала на ней оценивающий взгляд ещё на секунду, а затем без комментариев перевела разговор в другое русло, к карьере и соревнованиям. Влада это почувствовала сразу: давление ушло, острие вопросов притупилось. — «Петя, мы почти выбрались из этой ямы. Главное, не уходи в тильт. Я не полезу через забор снова». Та самая волна наконец схлынула. Вопросы о Матиасе остались позади, но кое-чего она всё же опасалась другого, что Хильда, пользуясь моментом, свернёт разговор к семье. К той самой теме, которую Матиас неосторожно, а может и нарочно, упомянул в интервью. Но этого не произошло и Влада мысленно выдохнула ещё раз. Леманн резко сменила тональность, ушла от колючих формулировок к более мягким и бытовым. Любимые фильмы и сериалы, музыку, которую Влада слушает в последнее время, исполнители, юмористические шоу, хобби вне льда.  Она даже позволила себе едва заметную улыбку. Призналась, что в последнее время всё чаще ловит себя на русской музыке, и это её саму немного удивляет. Но куда сильную реакцию вызвало другое: когда она почти между делом сказала, что одним из её любимых фильмов остаётся "Алиса в стране чудес". Леманн призналась, что Влада с такими фильмами вообще не ассоциируется и в её понимании, фигуристка после тренировок смотрит "реквием по мечте", "пила" и "10 часов рыбачим без наживки с кентами". Она уже спокойно смотрела на Хильду, отвечала без внутреннего счётчика слов, без привычной настороженности. Ей даже показалось: а она, может, и правда не такая уж плохая. Не друг, конечно, и не медуза Горгона.  И именно в этот момент Хильда внезапно сменила тон. — Знаете, вы раньше же не давали интервью… Говорили сквозь зубы, ну или вообще не говорили. А тут так прям разговорились. Я понимаю, что вам необходимо было разговаривать со мной, но вы слишком хорошо шли на контакт. С чем связана ваша разговорчивость? Или с кем?.. И связана ли с этим Москва, где вы были на шоу? Она на секунду перестала слышать студию. Девушка моргнула, глядя на Хильду, и только сейчас поняла, что действительно говорила, причем очень много. И не только на этом интервью.  И это осознание ударило сильнее самого вопроса. — «Когда это началось?» — метнулось в голове, — «Почему я вообще это делаю?» Вспомнились посиделки с Алёной, Аней. И, конечно, с Петей. С ним возникало ощущение, что её слушают, не ждут, когда она уйдет, а именно слушают.  — «Стоп, не туда.» Изнутри накрыла лёгкая паника, такой темы в сценарии Влады не было. Когда ты заранее продумываешь всё до мелочей, готовишься часами и даже контролируешь свою реакцию, трудно воспринимать, что тебя где-то подловили.  — «Она сейчас тянет за нитку», — поняла Влада. — «И если я дернусь не туда, она вытащит всё.» Пальцы сами собой чуть сжались на подлокотнике кресла. Она почувствовала, как напряглась челюсть, слишком заметно, чтобы это не выдало её состояния. Влада заставила себя медленно выдохнуть, считая про себя, как на тренировках: раз, два, три. — «Соберись, давай. Роза, соберись!» Её удивляло другое: не сам вопрос, а то, что он попал в цель. Она и правда не замечала, как стала говорить больше. До Кондратюка ей было ещё далеко, но уже будто она была не на уровне Коляды.  Влада поймала себя на том, что хочет отвести взгляд, и тут же запретила себе это, зрители это заметят. Она подняла глаза на Хильду, сохраняя внешне ту же спокойную, чуть наглую маску, хотя внутри всё ещё шло неровной волной. Влада действительно не изменилась в лице, ни один мускул не дрогнул. Со стороны могло показаться, что она просто обдумывает формулировку, подбирает слова аккуратно и взвешенно. Но внутри всё было на взводе: мысли сталкивались, путались, сердце под рёбрами бешено колотилось.  Пауза затянулась и Хильда это заметила. Конечно, блять, заметила, Влада б тут ещё заснула.  — Да-а-а, — протянула Влада, наконец нарушив тишину, сама удивляясь, насколько пусто и небрежно это прозвучало. Необходимо было сказать хоть что-то, лишь бы это не раскрутила по другому Хильда, — Жизнь такая штука сложная. — Так что же вас вынуждает так много говорить? — мягко, почти заботливо уточнила она. Влада ответила быстрее, чем следовало. Почти на автомате, не успев отфильтровать: — Люди вокруг, умеющие всё-таки слушать и понимать. И в тот же момент внутри что-то с глухим стуком рухнуло. — «Ох, зря, зря. Щас начнет копать под этих людей…» Хильда не упустила ни секунды. Она слегка приподняла брови, будто получив именно тот кусочек пазла, которого ей не хватало. — И кто же вынуждает вас говорить? Влада сделала вид, что вопрос не задел. Пожала плечами, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном: — Алёна, Анна Фролова. Фигуристка из женского одиночного катания, член сборной России.  — А Пётр Гуменник? — спокойно, почти между делом, добавила Хильда. — А Пётр Гуменник не член сборной России среди женщин.  Шутка максимально тупая, но она помогла выкроить немного времени, чтобы составить целостную мысль. Хильда хохотнула, отводя взгляд в сторону, это было хорошо.  — «Всё-таки пришли к этому имени… Че ты его постоянно приплетаешь? Влюбилась, что ли? Найди кого-то попроще, этот только мозги ебать может, а не тебя.» Влада медленно выдохнула, сохраняя внешнее спокойствие, и лишь после короткой паузы продолжила, намеренно ровным тоном: — Мы много времени проводим в одном профессиональном поле. Иногда этого достаточно, чтобы начать… разговаривать. Слава богу, на этом напряжённые моменты закончились. Хильда будто щёлкнула невидимым переключателем, тон остатка интервью прошел на спокойной ноте. Начались блицы из разряда: — Флип или лутц? — Лутц. — Комбинированное вращение или дорожка шагов? — Дорожка. — Чай или кофе? — Чай. — Соревновательная программа или показательная? — Соревновательная.  Когда прозвучал финальный вопрос и немки попрощались, Влада быстро встала и пожала руку рыжеволосой женщине, после чего последовала в гримёрку.  В помещении Хаас позволила себе опуститься на стул и на секунду прислониться к столу головой. Руки слегка дрожали, будто адреналин, который она держала под контролем всё интервью, наконец-то нашёл выход. Несмотря на то, что под конец съёмки вопросы уже были безобидными, Влада всё равно мысленно возвращалась к одному и тому же. К той самой реплике Хильды, сказанной будто бы между делом, но зацепившей сильнее всех предыдущих. Про её молчаливость, про то, что она вдруг стала говорить больше. Ответ пришёл слишком быстро, так быстро, так что даже стало не по себе. Петя. С ним она говорила иначе. Не потому что надо, не потому что от неё чего-то ждали, не из вежливости, она сама тянулась к диалогу, хотела сказать какую-нибудь глупость, бросить колкую фразу, посмотреть, как он отреагирует. Хотела услышать ответ, хотела, чтобы он слышал. И поняла она кое-что только сейчас: всё это происходило неосознанно.  Любой разговор с ним был живым, весёлым, тупым. Иногда не только разговор, но и сам Петя, и это добавляло комфорта и шарма.  — Я не хочу, чтобы мы были в турецком сериале, где мы годами будем бегать друг от друга.   — Ну прям "Постучись в мою дверь".    — Я не знаю, где ты живёшь.  — Это турецкий сериал, аутистка. —— — Я возьму пример с тебя.   — Снесёшь мне ебало?  —— — Я будто ледышку держу.   — Плохое кровообращение.    — Лохушка.  И с каждым днем, возвращаясь к мыслям, как он за ней ухаживал, она не могла поверить, что её заклятый враг, с которым она в конфликте семь лет, знает её лучше, чем человек, с которым она два года встречалась. Он с первого раза запоминал о ней всё. А ведь Хаас ему даже ничего не говорила, он сам видел.  Ей хотелось продолжать разговор, спор, шутку. Эти бесконечные импульсы попыток внезапной социализации её бесили, потому что с детства она придерживалась принципа: слова – вред, они бесполезны и несут только боль. А ради Пети, чтобы он улыбался, продолжал ёрничать, она готова была эти принципы нарушить.  — «Не накручивай», — мысленно одёрнула она себя. — «Просто вы оба фигуристы и вам есть о чем поговорить, вот и всё. А ещё ты хочешь засосать своего собеседника, да, но это неважно». На губах появилась улыбка, когда Хаас откинулась в воспоминания на два дня назад, когда Петя приходил к ней помочь со сценарием для интервью…