Вернутся к фанфику

I завет.

16 декабря 2023, 00:00

Из насилия возродился новый небесный служитель, поручик Лика Святого и праведности, будь тяга его к светлому сильнее ран души распавшейся, а очи красны, как символ пробуждения Бога нашего милостивого, покровителя, ибо возымели яйца в корзине Девы Марии цвет красный, вопреки слову государеву, и узрел люд, что Бог наш всеведущ. Из пламени возродился новый приспешник Ада, будь ненависть его сильна, а желание убивать свежо, как раны никогда не заживающие и воспевающие наказание праведное, демона нашего прародителя, Люцифера. Плоть его подобна чучелу, сделанному из остатков тела человеческого, а очи — синие как начало божественное, ибо надругательство непростимое Лик Божественный обрамлять таким воплощением.

                     Когда из-под полусгоревшей, поразительно не отваливающейся от груды красной мышечной ткани, кожи прорезаются острые как пластины канцелярских ножей перья, мироздание схлопывается. Кто ебнулся настолько, что решил доверить ему живого человека? Даби гнездится на толстые провода, идущие от фонарного столба. Никто никогда не ставит блоки электропередач возле захоронений: что если мертвые зарядятся, повылезают из могил и начнут разгуливать среди обычных смертных, вызывая массовые волнения? В таком случае, уже через неделю половина городских стен была бы перемазана ошметками скальпа с неперестающими расти волосинами и кусочками размозженных мозгов маленьких девочек и мальчиков. Это было бы удивительно прекрасно, только Вельзевул недосчитался бы половины своих подчиненных. Мухам тоже нужно кушать. И Даби хочется. Смесь электроволн, чуть ли не открывающих порталы для сущностей, и людского горя пьяняще расплывается по тому, что когда-то называлось телом. Это сравнимо с наркотиками, не оставляющими не один миллиметр венозного кровообращения без внимания. Даби воспринимает себя существующим явственнее, когда такое происходит. Тем более, что это место — последнее пристанище его прошлого сосуда. Питаться виной перед ним самим умопомрачительно гадко. Даби не любит, когда отец приходит на его могилу. Он всегда совершает одни и те же движения — проходится тяжелой загрубевшей ладонью по верхней плоскости, задерживаясь на плавном сером перекате в вертикаль; никогда не садиться на корточки, ломая идеально выглаженные стрелки черных брюх, потому что место Тойи — возле его классических накремленных до блеска ботинок, у наконец плотно застегнутой серебристой молнии ширинки и холодной металлической бляшки широкого познавшего разные способы применения ремня. Даби и вспоминать о себе прошлом не особо любит. Там столько боли и страха, что можно сожрать себя самого ненароком. Ему вообще нравится только есть вынутые из распоротой брюшины еще живого грешника почки, трахаться в оргиях с двуполыми бесами, по внешнему виду напоминающими волосатые комки из рук, ног, ртов, щупалец и тринадцати глаз, и толкать людей на убийства себе подобных. Даби болтает заключенными в высокие, до колен, ботинки ногами. Удержаться на проводе легко, потому что его сосуд ничего не весит, и души у него нет. Несмотря на это, спина в местах, откуда лезут надоедливые, почти птичьи, перья, зудит. Даби уже одной ногой за чертой забвения, а туда ему пока нельзя. Нет, главная месть еще не свершилась, его папочка живее всех живых ходит по грешной земле. Вина не разъела его до основания, но такой человек не заслуживает даже этого. В голове у Даби все одно: «убитьубитьубить», именно поэтому он вылезет из сгорающего кокона вон, но добьется своего. Через высокую рифленую арку на кладбище забредает среднего роста мальчик с разноцветными волосами. Он одет в черную жилетку с маленькой эмблемой справа, классические брюки, белую накрахмаленную рубашку и классические ботинки. От него сквозит холодом и уверенностью. Его Даби тоже ненавидит, потому что прекрасно знает, что все это — ширма, такой по-детски глупый способ самозащиты. Но когда ошибка генетики проходит мимо незримого для живых Даби, легкий зуд перерастает в ощутимое покалывание, и Даби чуть не падает с провода, ведомый вперед необъяснимым влечением. Он восстанавливает равновесие, спрыгивает, параллельно изучая возможности новоприобретенных крыльев; криво опускается на взрытую недавно землю, сует длиннопалые ладони в карманы стеганого плаща и с интересом следует за бывшим младшим Братом. Если бы темную ауру можно было увидеть, то она прятала бы Даби от чужих испуганных глаз, кружась туманом и даже заставляя небольшие формы жизни увядать — так сильны были желание убивать и сама его суть. Даби подкрался к стоящему у его могилы парню со спины и выдвинул голову вперед, почти ложась на чужое плечо. Даби почувствовал, что именно тут его место; там, у Тодороки Шото за левым плечом, он способен стать материальным, сворачивать не горы, но шеи собственными ладонями, вновь касаться жизни, горячих тел и быть первопричиной греха. Даби откинул голову назад, медленно возвращая ее в прежнее положения, разминая мышцы, которых у него быть не могло. Сухими губами он припал к чужому уху, распираемый желанием говорить, шептать и кричать самые мерзкие и жестокие вещи в этом мире. Все смешалось. Из клубка переполняющих его успевших позабыться ощущений Даби мог вычленить только похоть, и в момент, когда его язык уже прижался к небу, почти воспроизводя шипящий звук, все затихло. Стало жарко и светло, задул ветер. Шото обернулся, словно тоже почувствовав что-то. Даби инерционно последовал за ним, избегая прикосновения и забывая о том, что он не материален. Все-таки, не все старые привычки покинули его. Даби устремил взгляд в небо, привычно морща лицо. Светловолосый и белокрылый, сопровождаемый незримым светом, к ним спустился небесный служитель. В отстраненности его красных глаз было нечто возвышенное и праведное, как и подобало ангелу, так что Даби сразу захотелось проблеваться. Серафим мягко приземлился и в последний раз взмахнул сильными крыльями, перед тем как сложить их за спиной, при этом не теряя ни единого перышка. Его воздушные мягкие одеяния опускаются, струясь по плечам и тонкой фигуре, обрамляя узкие запястья и скрывая молочные щиколотки. Босыми ступнями ангел проходит вперед. Из-под полу-прикрытых век с длинными ресницами хранитель смотрит на демона. Высокомерно, как подмечает Даби. Или это только его самоощущение, но каждый раз, имея на себе ангельское внимание, Даби чувствовал себя чмом последним. Хотя, так оно и было. — Да прибудет с тобой Божественное Забвение, служитель люциферов, ибо воплотился ты во угод… — Да-да, пошел нахуй, — перешел к концу диалога Даби, — Слушай сюда, Святоша. Свали пока можно, мне ебать как нужно это тело. Обычно Даби нравилось вести долгие расточительные речи, как и подобает демонам, но сейчас, только вернувшийся из около-трансового пьянящего состояния, он ощутил, как необходимо ему забрать этого человека себе. Ангел замолк, однако на его лице не показалось ни одной новой эмоции. Божественное сияние постепенно сходило на нет, а в радиусе стадия от него распускались маленькие белые лилии. Тодороки Шото сел по-турецки возле серой могилы, приминая блекло-оранжевую и коричневую листву, и вчитался в надпись. Он был совсем не похож на отца — Шото действительно хотел помогать людям. Наверно, будь он старше, когда умер Тойя, смог бы сделать хоть что-то. Шото коротко выдохнул. Изо рта шел пар. Он пришел на кладбище совсем один, и, каждый раз, когда Тодороки был здесь без отца, становилось тяжело стоять на ногах, будто старший Братик презрительным холодным взглядом изучал его спину. Сегодня это ощутилось явственнее, чем обычно. Где-то за плечами на него давил груз ответственности. Шото снова перечитал выгравированные на плите слова. Всмотрелся в фотографию Брата. Там он улыбался. Тодороки хотел бы, чтобы в его памяти остался только такой Тойя. Шото потупил взгляд, и его узкие прямые брови секундно дернулись, а челюсть сжалась, но Тодороки быстро взял себя в руки. Он поднялся, отряхнул темную одежду, взял с земли портфель и зашагал обратно к арке. Его никогда не хватало на долго. Между тем, Даби впитал в себя достаточно боли, чтобы быть способным составить ангелу конкуренцию. Не важно, как ведет себя человек — демоны способны физически ощущать все, что у людей на душе. Тодороки Шото пришлось тяжело. Не так тяжело как Тодороки Тойе. Даби посмотрел на хранителя. Тот невесомо следовал за подростком, перемазывая босые ступни кладбищенской землей. Даби хмыкнул и улыбнулся. Интересно, как ощущается ангельское грешение? Непривычно утяжеляющие спину крылья мешались при ходьбе, но Даби упорно шел за Шото, стараясь вновь приблизиться к его плечу. Почему-то это не получалось. В прошлые разы Даби не особо тщательно выполнял свою работу, поэтому уже загремел в чистилище, выход из которого один — вечное забвение. Но, поскольку за свою недолгую жизнью Даби успел нагрешить мама не горюй, после каждого круга его пинком под зад выкидывало обратно, и все началось заново. После шести пройденных кругов оставалось только Сладострастие — у Даби не было права на ошибку. Он всю жизнь существовал в рамках и умер только для того, чтобы освободиться. Но после смерти оказалось, что Небеса и Ад не так сильно отличаются от Земли. Даби предпочел выдерживать расстояние, равное одному стадию, потому что находиться рядом с ангельской личиной было физически тяжело, но к подопечному все еще тянуло. Даби усмехнулся — его чувства к этому человеку на протяжении жизни прыгали от светлой бескорыстной любви, какая способна была появиться у праведного христианина лишь к Брату своему младшему, младенцу, ничем еще не опороченному, до желания совершить из-за него грех, из-за тяжести своей не включенный даже в смертные. Слава Люциферу, у Даби больше нет души, а значит, способности чувствовать что-либо, помимо демонических нужд — тоже. Однако, даже после завершения жизни, Даби оказался связанным с Тодороки Шото: мальчику стукнуло тринадцать, он как раз вступал в подростковый возраст. Мягкими светлыми крыльями ангел скрывает плечи Шото от земных невзгод, но не облегчает его ношу, потому что в вере своей к Господу каждый должен пройти испытания. Он только позволяет Тодороки почувствовать, что тот не один. Даби кривится и сокращает расстояние. Если служитель Бога заберет всего его себе, Даби погибнет, и уже без возможности возврата. — Подвинься бля. От ангельской ауры нечувствительную кожу жжет. Ему давно не было так опасно. Даби устраивается по левую руку от подопечного и расправляет перья. Пыльные, засмоктаные, хотя недавно только появились, кое-где обугленные, как он сам. Служитель Бога дергается, уклоняясь от прикосновения с демонической личиной. Даби хмыкает. Снова его считают говном, в которое вступать не хочется. Синее пламя в его цепком взгляде разгорается на раз-два. Он придвигается ближе к ангелу, щекоча свои нервы. — Брезга. — когда Даби говорит, скобы на его лице уродливо натягивают некогда содранную им кожу. Это не больно. Или привычно настолько, что он уже не помнит, что это не норма. — Хоть бы представился, честн слово. Вродь светоша, а такой невежа. Кошмар. — Неподобно служителям Господа нашего милостивого якшаться с приспешниками Сына, от Отца своего отвернувшегося, Люцифера, и дочери, сути своей изменившей, Лилит, ибо цель наша праведная — спасение нести всеобщее. Ангел был совсем не таким как Даби. Как и любые, приставленные к одному смертному хранители, они являлись противоположностями друг друга, потому что только так могли создавать баланс. Даби эта стратегия казалась глупой еще в его первый раз. Какой может быть баланс, если каждый пытается перетянуть покрывало на себя? А если бы они и не пытались, умерли бы оба, ни чем достаточно не подпитываемые. Как-то разнится со всеми этими проповедями о всеобщем счастье. Иисус умер зря. — Хуя себе! Тебе обруч голову напек или че? Я вообще-то не выбирал, кем становиться после смерти. Даби придвинулся еще ближе, но усиливающееся жжение, добравшееся уже и до рогов, темных и рифленых, остановило его от необдуманных решений. Ангел больше не шарахался от него. И ничего не говорил. Даби обратил внимание на место, к которому они приближались. Даби помнил его. Отец воздвиг храм на пепелище, ненавистном более даже, чем Божественная идеология, но когда-то, кажется, очень-очень давно, ему здесь нравилось. Трудно поверить, но церкви — место неоднозначное с точки зрения Рая и Ада. С одной стороны, бесы и прочая мелочь не способны ступить на землю освященную, да и силы небесных служителей значительно увеличиваются там, где голоса верующих материальны. Но с другой - в храмах всегда полно отчаявшихся людей. Кто-то приходит попросить у Бога спасения для детей своих, а кто-то молится о прощении для собственной души грешной. Также, в церквях часто проводятся отпевания. Из-за этого пространство храмов часто наполнено болью и сожалениями, которыми и питается нечисть. Если бы не святость земли, такие места были вторыми по популярности - сразу после кладбищ. Даби не любил церкви. Не только из-за того, что в них голова раскалывалась, словно ее засунули в один из тех огромных блестящих на солнце золотых колоколов, или того, что с каждым пройденным стадием полусгнившую кожу жгло все сильнее; было что-то еще, может, что-то из прошлой жизни, бившееся в затылок сбитой молитвой плачущей матери, чей сын безвозвратно покинул мир человеческий. Только Даби не хотел вспоминать. Ненависти внутри него было так много, что она не оставляла места почти ничему другому; Ему не нужны были причины, чтобы заставлять прошлое жить в его желании калечить, совращать и обесчестивать, он просто делал то, что хотел, живя потребностями, а не рамками, как и положено демонам. Тодороки присел на уголок продолговатой деревянной скамейки и раскрыл маленький молебник. Он что-то повторял про себя, его губы шевелились, но звука не было. Даби фыркнул. Если бы он дожил до этого возраста, то знал бы все молитвы наизусть. Так, что разбуди в три утра и спроси — все равно ответит без запинки. Даби был бы лучше. Ангел сел впереди подопечного, складывая тонкие изящные кисти рук на спинке лавочки. Его белые крылья подмели выдраенный до блеска пол. Красные глаза устремились на Шото. Хранитель разомкнул тонкие розовые губы. Даби взмахнул крыльями, оторвался от холодного пола, завис в воздухе и приземлился позади человека. Он слышал ласковые лилейные слова, которые шептал ангел, совсем отдалено, потому что они были предназначены не ему. Даби знал, как воспитываются дети в семье Тодороки, он понимал, что простым «трахатьсятрахатьсятрахаться» Шото не возьмешь, и поэтому решил начать издалека. Он наклонился вперед и сказал: — Папочка убил Тойю. Шото широко распахнул разноцветные глаза. Он обернулся сначала через правое плечо, а потом через левое, желая лицезреть обладателя голоса, которым были сказаны столь страшные слова. Не найдя никого, мальчик ужаснулся: это не кто-то другой, это он сам. Шото помотал головой, открыл молитвенник на седьмой странице и принялся усердно читать в слух. Любой верующий скорее услышит то, о чем сам уже думал. Даби почувствовал легкую волну страха, приятно поползшую по его предплечьям, но Шото заглушил страх верой. Даби откинулся назад и поймал на себе пристальный взгляд. Он оскалился правым уголком губ и отсалютовал ангелу. Даби знал об этом человеке все: его страхи, сомнения, желания. Не только потому что Шото часто исповедовался на кладбище, но и потому что был знаком с ним еще при жизни. У ангела нет и шанса. Однако, исполнитель воли Божьей принялся шептать только усердней. Он уложил голову на свое запястье, и уже почти напевал. Даби видел это по его губам, двигавшимся так нежно, что на щеки не легла ни одна морщинка. Плечи Шото постепенно расслаблялись, опускаясь вниз. Тодороки знал, что Бог всемилостив, и, если искренне стараться, он сможет избавиться от нечестивых мыслей, получив прощение. Этому учил его Отец. — Убил-убил-убил! — рассмеялся Даби, всматриваясь в пальцы, сжавшиеся на обложке книжечки, и вновь мостя голову на чужое плечо, — А ты ничего не сделал. Слабак. Ты простил, потому что боишься правды, Шото. Ты чувствуешь вину, признай это. Никакие молитвы тебе не помогут, ты не угоден Богу. Ты больше никому не нужен. — Это ощущалось как самый лучший в жизни оргазм, как идеально рассчитанная порция алкоголя, после которой, однако, уже не можешь остановиться, как запускающая по клочкам вен эйфорию власть над чужой жизнью. — Как жаль, что ты грешен, Тодороки Шото. Папочка будет тобой ой-как недоволен. Оказалось, что делать это с братом гораздо приятней, чем с незнакомцами. Даби облизнулся. Шото боялся. Голос в его голове звал по имени. Кто это может быть, если не он сам? Ангел молчал. Он знал: если говорить одновременно, можно свести человека с ума. Это будет на руку только демону. — Только порочные да грешные существа божьи нечестью обернуться способны, ибо питает их не вера праведная в Создателя лилин, а искушение уже испытанное. — Э? — непонимающе клонит голову влево демон, — Ты типо все это время над моими словами размышлял? — Но милостив Бог наш, и готов простить любого, ибо Отец он всеобщий и любящий. Даби смерил ангела полным сарказма взглядом. Шото поднялся. Впервые в жизни ему не было спокойно в новой Отцовской церкви. Тодороки решил занять себя трудом. Может, дрянные мысли появляются у него от безделья? — Хотяб сделай вид, что не хочешь, чтобы я перестал существовать. Это, знаешь ли, обидно. — Надулся Даби. Он последовал за Братом. Как конченому наркоману, продающему собственную мать дозы ради, ему хотелось вернуть то чувство, испытывать его всегда, а если это не возможно, то хотя бы часто. — Круги перерождения от низов и до верха есть прощение для детей Божьих, а Забвение великое — вознаграждение за старания ваши наивысшее из ныне существующих. — Ой, Бога ради, — отмахнулся от него Даби — че сам тогда не переродился еще? Уйми свою тягу к праведности, а то я «случайно» спутаю тебя с вон той ошибкой природы, — он указал на Шото, старательно намывающего деревянные скамьи, — и начну портить жизнь тебе, а не ему. — Как заслуженный конец неизбежен для каждого, осквернившего имя Его в суе, так и перерождение — благо, доступное и человеку, и демону. Даби закатил глаза. Если он будет делать это так часто, то они рискуют закатиться в пустую черепушку и остаться в ней до полного его распада. — Да ебал в рот я вашего Бога. Все только говорят о том, какой он хороший, а по итогу нихуя. Глаза ангела округлились. Одно упоминание Господа устами Даби казалось неправильным, а такие фразы вообще расценивались грешными. — Не поминайте имя Его всуе, и не б… — Прекрати цитировать Библию, я половину сказанного не понимаю, — цокнул Даби. Высокая деревянная дверь распахнулась. Все трое обернулись на звук. Шото напрягся, намерено делая свое лицо спокойным. Больше всего на свете Даби ненавидел вошедшего человека. Высокий и крупный, по фигуре своей он не был похож на священника. Черная ряса, прячущая под собой белое одеяние, была сшита специально для него. На груди красовался увесистый крест из злата. Нить, на которую он был надет, так же имела на себе круги, напоминающие четки, сделанные из обработанного дерева. Глаза мужчины были синими, как Ледовитый океан, скрывающий груды льдин и айсбергов, а волосы и борода — красными. — Отец! — с волнением поприветствовал его Шото, оставляя работу и делая несколько шагов к нему. Даби метнулся вперед. Он почувствовал, как все его тело, от кончиков закрученных рогов, до спрятанной под ботинками торчащей из голени кости, воспламенилось голубым. Было ненавистно. Даби зашипел. Он кинулся за спину Шото. — Убейубейубейубей, — зашептал, — уничтожьуничтожьуничтожь, — Шото помотал головой. У него весь день странные мысли. Как бес попутал, — плохойплохойплохойплохой. За Шото синие языки пламени лизали древесину стен как когда-то давно. Даби стоял, склонившись над мальчиком, почти соприкасаясь с ним уродливой пожженной щекой, расставив худые ноги на ширине плеч, словно был готов в любой момент наброситься на мужчину. Даби поднял руку и тыкнул в его сторону указательным и средним пальцами. Шото зажмурился и шагнул вперед. На его правое плечо почти легла невесомая ангельская ладонь. Мальчик почувствовал себя растерянным. — Спасибо, что помогаешь с церковью, Шото. Грудь разрывало. Еще чуть-чуть и остатки внутренностей фейерверком выскочат из него вместе со сжирающим все огнем. Даби нужно было, чтобы этот человек был мертв так же, как человеку воздух; это стало его кредо, доказательством, что Бог не милостив и прощает только тех, кого хочет. — Спроси у него, спроси, что случилось, ты же хочешь знать? Я знаю, что хочешь, ты думаешь об этом каждый раз, когда приходишь на могилу, спроси, спроси же, если ты не прав, он сразу ответит, спроси же, ну чего тебе стоит? Голос Даби и его интонации причудливо и пугающе менялись как на сломанном проигрывателе пластин. Он то смеялся, то плакал, то упоенно заливался, то мерзко причмокивал. Фитили свеч задергались, лампа у высокого потолка два раза мигнула, а одно из покрытых фресками полувальных окон приоткрылось, впуская зябкий осенний ветер. Ангел не мог разобрать слов демона, но видел, что происходит с их подопечным. Шото перестал слышать голос праведный, но держался на собственных установках. Родители хорошо его воспитали. — Имя мое — Шигараки Томура, — служитель Бога протянул ладонь к служителю Люцифера. Даби обернулся. Приятное успокаивающее тепло скопилось в месте соприкосновения их. Почти сразу последовала боль. Светлая ладонь Томуры почернела. Даби почувствовал, как остатки его кожи плавятся и исчезают. Он провел языком по сухим губам и посмотрел в глаза ангела. Его тонкая рука оставалась на месте, хотя это точно не было легко. Внимание сужителя небес, направленное на Даби, успокаивает. Он видит свое отражение, подвернутое красным. Отвратительное. Говорят, глаза — зеркало души. У нематериальных сущностей ее нет. Шигараки отдергивает ладонь, случайно дотрагиваясь до кости. Даби машинально пытается ее перехватить. Ощущается странно. Даби больше не горит. Он вспоминает о чем-то, возвращается к Шото и Отцу, но они уже поправляют свечи, готовя все к вечерней службе.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!