Вернутся к фанфику

II завет.

17 декабря 2023, 13:26

Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно.

                     И все-таки, это было до чертиков странно. Даже маленькому Тойе было невдомек, насколько много людей уважали и почитали его Отца. Привлекательный фасад католического священника, красавица-жена, множество детишек. Все поголовно считали, что это надежный и приятный человек. Ему можно рассказать о своих грехах и покаяться, пока тот внимательно слушает с понимающим лицом и кивает, а после вещает, что Бог все простит. Дети забирались ему на колени и радостно щебетали, хватаясь за форму конклава своими маленькими ручками, тянули на себя от перевозбуждения, пока вещали о том, что они натворили. Ни у кого из них не было серьезных проблем. Родители заставили их прийти сюда и рассказать, а они и не против. Почему же когда он оказывался на коленях у Отца, начинался сущий кошмар? Почему руки Отца не трепали его по голове, а зло держали за шиворот? Почему у остальных детей его возраста колени не были красными от многочасовых молитв? Разве их не любят родители? Мама всегда говорила, что Отец его очень любит и хочет для него лишь лучшего. Она нежно, но слегка грустно улыбалась, пока гладила его по голове. Иногда мама показывала ему яркие книги с цветастыми картинками и читала дивные сказки. Но в тайне от Отца. В книгах писали про героические похождения в магических мирах, а магия от беса. Тойя никогда не понимал, как чувствовать себя в такие моменты. Ему не нравилось то, что он идет против Отца, но в то же время до боли в груди хотелось сохранить эти мгновения с мамой подольше. Он хочет, чтобы его первенец был чист. Тойя и сам хотел бы быть чистым, и поэтому всегда рассказывает ему обо всем. А он и так это знал. Отец не может быть плохим и злым человеком, это все его больное воображение. Больное, как и он сам. Разум нужно очистить от подобных мыслей, выбить это и выклеймить праведные слова. И это все правильно. Священное писание, прочитанное им не один раз, четко говорило о том, что любой человек нуждается в наказаниях. И он не исключение. Когда с форменных черных брюк соскальзывал ремень, Тойя начинал молиться. Так все и должно быть. Ведь отец его любит. В такие моменты, его голова заполнена лишь праведными мыслями. Такие моменты повторяются часто. Это помогает стать ему хорошим человеком. Так все и должно быть. Он не будет ничего скрывать от своего Отца, ведь он его любит. Он желает ему лишь лучшего. Отец его любит. Тойя гневился, и это было отвратительно, ведь дух его был направлен против ближнего его. Фуюми случайно толкнула его, из-за чего он больно шлепнулся. Первой же реакцией было накричать на сестру за ее неаккуратность, за то, что та даже не извинилась. Она была не виновата, а Тойя согрешил, переступив один из смертных грехов. Вечером он со слезами исповедовался Отцу, заглядывая в его глаза и пытаясь найти прощения. В глазах было ужасно пусто. Возможно, его никто никогда и не простит. Он сгниет, оставшись лишь маленьким грешником. Слава Богу, Отец готов помочь исправить это. Тогда металлическая пряжка ремня вновь блеснула. Отец его любит. Тойя завидовал. В семье появился очередной ребенок, и мама больше не читала ему по вечерам. Она всегда сидела с Шото. Разве он чем-то хуже своего брата? Не заслуживает такого же внимания? Отец был рад. Ребенок родился в ту же дату, что и Сын Божий. Все остальное духовенство пророчило ему великое, светлое будущее. Все забыли о Тойе. Через пару дней после крещения, он неловко вошел в исповедальню, где всегда можно было найти Отца. Через пару дней его колени кровоточили после молитв. Его Отец был занят. Наказание Тойя получал в одиночестве, вновь повторяя заученные строчки, пока в нежную кожу ног впивалась крупа. Отец все еще его любит. Тойя ленился. Он пропустил службу, просто проспал. Всю прошлую ночь он учил строчки капеллы, которую вскоре должен был исполнять хор при храме. Утром он не проснулся как обычно. Отец выглядел недовольным. Отец не гневился, ведь это смертный грех, грешником был лишь Тойя. Отец хотел для него лучшего. Он недостаточно старался. Он мог бы лучше. В тот день наказания почему-то не последовало, и это было до тошноты ужасно. Сегодня Бог его не простит? Сегодня он упустил свой шанс? Отец его любит? Тойя был жадным. Нацуо и Фуюми забрали те немногие угощения, которые они получили на Пасху. После поста сладости были особо желанными. Его оскверненный разум искренне считал, что он тоже заслуживал часть подношений. Хорошо, что Отец всегда может наставить его на путь истинный. Он повторял слова о том, что земные сокровища не помогут ему на небе, когда рука Отца поднималась вверх для очередного удара. Отец его любит. Тойя занимался чревоугодием. Через год Фуюми и Нацуо оставили ему все угощения, помня о том, что сделали в прошлом году. И мальчик с удовольствием съел их. Земные угодия тогда казались такими сладкими, такими желанными. Все земное отдаляет нас от Бога. Тойя отдалился от Бога. Пришлось держать личный пост, который составил ему Отец, питаясь лишь плотью и кровью Христа. Отец его любит. Тойя гордился. Сегодня он прекрасно выступил в хоре. Люди аплодировали, заполняя все здание хлопками, которые звучали как раскатистый гром. Отец видел это. На его лице была легкая улыбка. Может быть, он его сегодня похвалит? Такое порой случалось. Хотя он всегда улыбался, когда был в храме, но Тойе прельщала мысль о том, что в этот день уголки губ приподнялись из-за него. Почему же это выражение сошло с его лица, когда он возвращался домой? Сегодня Тойя опять страшно согрешил. Отец сказал ему, что он возгордился собой. Ремень и громкие молитвы сквозь слезы помогут ему очиститься. Ведь Отец любит его. Порой он мог позволить себе скупую похвалу и потрепать по голове. Тогда Тойя сильнее всего чувствовал, что его Отец — самый лучший и любящий человек в этом мире. Мальчик и так был уверен в этом, но редкие подтверждения всегда были долгожданной наградой. То, что он делает — не зря. Все его старания не напрасны, все наказания и изменения уместны, если после них, хоть на пару секунд, Отец позволит себе показать, как он им гордится. Лишь один смертный грех до этого момента обходил его стороной. Похоть. Это казалось чем-то далеким, присутствующим лишь на страницах Священного Писания. Мальчик не мог понять что это. Отец никогда не объяснял. Когда в дверях храма появлялись заплаканные девушки, щеки которых были покрыты чем-то влажным и черным, а на некультурно не прикрытых ногах виднелись порванные колготки, Отец всегда говорил, что это запутавшиеся души. Чем они нагрешили? Наверняка, это было Уныние. Запутавшиеся души никогда не улыбались, в отличии от остальных посетителей. Вряд ли они смогут переступить чрез врата Рая. Даже после исповеди они выглядели несчастными. Тойя всегда улыбался после своих, не смотря на боль. Он должен быть счастливым всегда. Это приближает его к Богу. С взрослением он начал потихоньку складывать пазл. В их храме женились. Иногда это были счастливые молодые люди, которые смотрели друг на друга сияющими глазами. Иногда это были несчастные девушки со стариками. Старики целовали девушек непозволительно долго, и Тойя чувствовал себя некомфортно. Старики трогали девушек в тех местах, в которых он никогда не видел, чтобы кто-то кого-то трогал. Тойя чувствовал себя странно. Внутри что-то сжималось. Отец всегда говорил, что подростковый период — самый сложный, а он уже почти достиг этого возраста. Пришлось убежать прямо с церемонии. Сидя дома, куда идти было всего ничего, он заметил, что с его телом и душой происходит что-то не то. Такого никогда не было. Его мысли зациклились на чем-то, что было за гранью. Его тело реагировало соответствующим образом. Соотвествующим? Он никогда такого не испытывал. Его тошнило. Единственным верным решением казалось встать на колени, плотно зажмурив глаза, и шепотом повторять молитву, прося Бога о прощении. Это было неправильно, хоть он и не понимал что это. Его никогда за это не простят. Отец пришел домой лишь через пару часов, сразу же направляясь к нему в комнату. То, что он сбежал с церемонии, на которой должен был помогать, не могло остаться незамеченным. Отец сел на его кровать, внимательно смотря на Тойю, который забился в угол, часто дыша. Его рука мягко похлопала себя по большому колену, предлагая присесть на него. Отец явно был разочарован в нем. Он его никогда не простит. Тойя лишь послушно поднялся, подходя ближе. Он немного подрос, и теперь, когда он сидел на колене у отца, слегка возвышался над его головой. Хорошо, что его ссутулившаяся, болезненная поза позволяла опуститься до своего места, стать меньше, стать ничтожнее. Отец положил руку ему на спину, дожидаясь пока Тойя объяснится. Пока слова, прерывающиеся судорожным дыханием, срывались с губ, брови Отца опускались все ниже. Лицо застыло в странном выражении, которое тот до этого не видел. Тойя не успел закончить свою речь, как вдруг его голова пошатнулась от резкого удара. От боли он не понял что произошло, но лопатки встретили твердый деревянный пол. Это не было ново. Сегодня Отец отпустит ему его грех. Отец позволит ему быть ближе к Богу. Отец что-то говорил, но из-за писка в ушах он не мог разобрать ни слова. Но сегодня было что-то не так. Обычно его штаны никто грубо не стягивал. Из обрывков фраз он лишь слышал «мерзкий». Первой же реакцией было защититься, хватаясь за свою одежду, но силы были не равны. Почему ему так страшно? К горлу подступал ком. Хотелось сбежать и навсегда спрятаться от мира. Но сейчас мир обрушивался на него ощущениями горячих рук, лежащих на теле там, где никто никого никогда не трогал. С губ шепотом начала срываться очередная молитва. Бог ему поможет, Бог сделает его чистыми. Это держит его разум от дурных мыслей, пока его грубо переворачивают, заставляя проехаться лбом по твердой поверхности пола. Отец ведь просто хочет его наказать? Он лишь расстроен сегодня больше обычного. Пряжка ремня знакомо звякнула и Тойя зажмурил глаза. Хлесткого удара не последовало. Вместо этого руки опустились на ягодицы. Похоть мерзка. Похоть это не то, что должны познать маленькие мальчики. Это земное искушение заставляет гнить изнутри, уничтожая все чистое. Был ли он когда-то чистым, или лишь притворялся? Дрянной мальчишка. Тойя не был чистым. Было больно. Очень. Его тело будто вот-вот расколется на две половины. Внутри все горело огнем. Он не мог видеть того, что происходит, но звуки шлепков плоть-о-плоть вызывали рвотные позывы, а по ногам стекало что-то теплое. Какое выражение лица сейчас у Отца? Почему он делает это с ним? Его тело осквернено. После такого не очистит ни одна молитва, не помогут покаянья. Сколько он уже лежит здесь? Руки держались за голову, пытаясь спрятать все тело. Отец его не любит. Так нельзя. За окном было темно. Отец вышел, как ни в чем не бывало, бросив что-то о том, что ему нужно привести себя в порядочный вид. Тойя промолчал. Он не смог бы сейчас хоть что-то сказать. Он пропустит свою молитву перед сном. Колени поджались к груди, позволяя ему скрутиться калачиком. Больно. Пахнет кровью. Разве Бог позволил бы такому произойти? Стать ему столь мерзким. Попытки подняться проваливались с треском, так как руки дрожали. Ему нужно в душ, отец сказал привести себя в порядок. Грех был везде, он не оттирался даже тогда, когда кожа в некоторых местах уже краснела и слегка кровоточила от усилий. Ничего не помогало. Как так получилось? Отец должен был быть чистым, он не смог бы его так запятнать. Был ли Тойя изначально таким, а Отец просто достал это все наружу, обнажая каждую клеточку уродства? Но даже это не так сильно пугало мальчика. Мысли приводили в ужас, никак не позволяя дыханию успокоиться, заставляя грудную клетку рвано подниматься, часто-часто ловя горячие капли воды. Из зеркала смотрел урод. Запятнанный. Почему в зеркале незнакомец? Дрожащая рука поднялась, делая замах, скользко ударяя по отражающей лгущей поверхности отражения. Урод ушел, оставив в подарок осколки в костяшках и звон. Тойя почувствовал, как его ноги дрожат, и безвольно упал вниз, ударяясь коленями об битое, позволяя проникать глубже. Так было правильно. А мир шел дальше. Мама сейчас наверняка нянчится с Шото, пытаясь его уложить, а Фуюми и Нацуо сидят за столом, болтая ногами, пока отец, сложа руки перед собой, молчаливо благодарит бога за прекрасного сына. Не за него. Тойя всегда был вне праздника этой жизни. Они все слышали, он знает это. Никто не помог. Все привыкли к наказаниям отца в сторону старшего. Тойя не привык к желанию оторвать каждому из них лицо. Семья. Никому не было дела до Тойи. Мир не верит ему, мир не видит. Руки опускались от бесчисленных попыток, а мысли с каждым днем дурманились все сильнее и сильнее. Ему нужно было уничтожить это все, стереть под корень. Все чаще в красивом старинном храме его воспринимали лишь как сумасшедшего, из-за чего Отец злился. Наказания больше не воспринимались так блаженно, а молитва не срывалась с уст. Только зубы впивались в собственную плоть; не от боли, а от злостной обиды. Почему все обернулось так? Тело испортилось. Ничего не могло спрятать его от благих намерений Отца, от которых явно что-то гнило. Он видел это, хотя следов не оставалось. Кожа темнела под каждым прикосновением, покрываясь уродливыми язвами, гной из которых нельзя было остановить. Попытки прекратились. Хотелось захлебнуться в этом месиве, стать тем, кем он и является — зловонной лужей грязи. Никто не обращает внимания на такие вещи, не видит. Тойя не позволит себе думать о том, что Отец был прав, когда всю жизнь твердил ему о его нескончаемых грехопадениях. Черное существо, целиком и полностью состоящее из отвратного, хоть и прикрытое золотистым крестом, больше ничего не сможет вбить в его голову. Оно продолжало пытаться вбить все в его тело. Впервые это было ошеломляюще, казалось, весь мир сжался до точки. Во второй раз было точно так же. И в последующие. Он не мог привыкнуть к этому. Каждый раз ужасно тошнило, шатало как пьяного. Дойти до своей комнаты, собирая углы малоподконтрольным телом. Закрыть дверь, зажмурить глаза. Никого сейчас нет в храме. Окно жалобно скрипнуло под натиском, и он, в спешно натянутой легкой домашней одежде, бежал по улице, ничего не видя. Маршрут был заучен. Открывая маленькую, неосновную дверь, он пробирался в здание, чувствуя как в нос ударяет запах ладана и свечей. Испорть. Испорть. Испорть. Залезь на жертвенник, который пустовал без евхристии, и сотри грязь. Отдирай ногтями мерзкую кожу, отрывай зубами все, что он запятнал. Пускай грязным будет не только Тойя. Он осквернит, осквернит так, что никто не ототрет. Никогда. Жидкость доберется лишь до верхних слоев земли, но его помысел пробьется дальше, укоренится. Что-то отличалось. Руки дрожали сильнее обычного. Это и было его воплощением мечты? Керосин странно ощущался на пальцах, заставляя спички выскальзывать. Нет, не дрожь. Его всего откровенно трясло, но не от страха, а от предвкушающего возбуждения. В груди было что-то чертовски липкое, марающее легкие и сердце. Проткни — потечет. Зуб на зуб не попадал. Рано. Коробок был отложен в сторону. Тойя должен постараться, благо, было чем. Шаги в тишине оттеняло эхо помещения, так идеально спроектированного для аккомпанемент. Шлепки давно стали его капеллой. Когда большая часть поверхностей, до которых он мог дотянуться, была покрыта жирными пятнами, заставляя все блестеть, он остался в одних лишь простых штанах. Глубокий вздох не помог унять эту нездоровую радость. Чувствовал ли он себя когда-то до этого настолько живым? Даже в темноте самые блеклые краски резали глаза. Тишина гулко кричала. Запахи кружили голову, пробираясь до корки мозга. Нет, он не успокоится. Сев и скрестив ноги, Тойя принялся чиркать спичками. А те предательски ломались, падая на пол с хрустом, ловя себя в отражении расширенных зрачков. Ничего, у него в жизни был хороший пример того, что попытки окупаются. Главное постараться. Искра принесла тепло и свет. Святые оплакивали. Конечно, не этого потерянного ребенка. Они оплакивали этот дом и самих себя, испытывающих эту удручающую судьбу. Колокола нервно трепетались от знойного звона, движимые потоками теплого. Кричало. Все вокруг кричало, а Тойе было тепло. В качестве приветствия огонь был дружелюбным. Он как любопытный зверь лизал его кожу, пока не распробовал до конца. Протянутая навстречу ручка пролетела сквозь воздух, не позволяя погладить себя. А пламя все заигрывало, скача в разные стороны и с каждой секундой отрезая его от всего. Дышать было трудно. Да и не совсем было понятно зачем. Притворная ласка очень знакомо сменилась жестокостью. Так ведь всегда было. Отец делал так же — сначала пригладит, позволит расслабиться и прильнуть к своей руке, а потом протянутая ладонь обернется кулаком, хлестким ударом, одновременно яростным и безразличным взглядом. Тойя никогда не получал даже крупицы счастья без последующего наказания. Он горел заживо, как ебучая ведьма, которая провинилась перед инквизицией за одно свое существование. Так и было. Тойя был погрешенным по факту рождения. Дерево старых икон трещало и гнулось от жара. Получилось не так красиво и ярко, как хотелось бы. Керосин, которым он добротно облил себя, вспыхнул за одну секунду, оставив лишь боль. Она была желанна. Это то, что его мозг не мог отпустить, зацикливаясь. Этот прекрасный храм был построен специально во имя его Отца, пожертвования собирались долго и грандиозно. А горел он быстро. Самосожжение — действительно ярчайший протест. Отдаленные крики слышались откуда-то с улицы, зеваки собирались вокруг и искали, чем тушить. Ничего не поможет. Против чего он протестовал? Против своего же рождения. Был ли он все еще самим собой? Если нет, то отлично. Очень хорошо. Ему не нравилось быть собой. Слезящиеся глаза посмотрели вбок. На руке были видны кости в тех местах, где кожа растаяла от жара. Либо от болевого шока, либо от повреждений головы, он не чувствовал ничего, кроме тупой эйфории. Еще частично уцелевшая кисть поднялась, с нажимом проводя по лицу, стягивая остатки плоти. Впервые нагота не ощущалась отвратительной, она была приятной, подходящей. Кусочки пазла складывались, а что-то внутри шептало о том, что так он и выглядел. Неловкое движение помогло протащить себя чуть вперед, оставляя след бурлящей жижи на обуглившемся деревянном полу. К чему-то он стремился в последние секунды жизни. Это была не печальная статуя Иисуса, так добродушно протягивающая раскрытые ладони и предлагающая помощь. Это была не исповедальня, в которой прошла львиная доля его детства. Было что-то извне. Такое же отвратительное, как и он сам. От радости хотелось смеяться, но горло было способно лишь на булькающий звук. Наконец-то он нашел свое место в мире. Он сделал все правильно. Когти больше не рвали его душу на малейшие клочки, когти нежно гладили его по голове, без притворства. Будет ли он плакать? Вряд-ли. Нет смысла горевать по неудавшемуся творению, когда есть еще два черновика и шедевр. Скорее всего, тело маленького обгоревшего мальчика выкинут где-то среди помоек. Никто не опознает настолько изуродованный труп. Тут его и смогут разорвать на клочки автохтоны, отчаявшиеся отбросы. На могильном фото мог бы быть слегка потерянный мальчик, которого оставили догнивать. Такой позор нельзя вытаскивать. Такой позор прикроют прекрасной ширмой «прихожане потушили не все свечи, из-за чего и произошло возгорание». Фуюми долго плакала, хватая маму за подолы длинной юбки, а та сидела, похожая на статую, с ее притупленным взглядом и пустым лицом. Пока Отец не видел, они могли оплакивать блудного сына, но как только тот приходил со службы, они вновь возвращались к блаженному спокойствию. По нему нельзя скорбеть. Он этого не заслуживает. Самоубийц не отмаливают, это тяжкий грех, просить за того, кто добровольно пошел на отречение, своим поступком отказываясь от тела и души, подаренных самим Богом. Но этот факт не помогал сдерживать жгучие слезы, не помогал унять тупую злость, зудящую внутри. Теперь уже старший брат, Нацуо, не мог смириться с мыслью, что то, что осталось от Тойи, валяется где-то, как мусор, который спрятали подальше, лишь бы глаза не мозолило и не воняло. Он и сестра получали лишь небольшую свободу, по ночам, когда весь дом спал, не умиротворенно, а тревожно, затихая перед новым днем — в этих стенах никогда не было любви и уюта. Единственный уют, который они получали, недавно потух. Лишь Тойя мог позволить себе иногда, украдкой, обнять их и погладить по голове, утешая, или предложить ненадолго выйти из дома без разрешения, чтобы показать проходящее в городе торжество. Отец часто узнавал про такие выходки, но Фуюми и Нацуо никогда не доставалось. Это всегда был Тойя, смиренно опускавший голову с поникшими плечами. Тойя заслуживал похорон. Они все знали это. Все, кроме Главы Семьи. Им удалось улизнуть, когда стемнело, пробраться в сгоревший храм. Он выглядел так, будто от дуновения ветра рухнет, стирая последнюю память о нем. Пальцы марались черным, разгребая груду пепла. Им не дали взглянуть на труп, но они знали, что он разваливался. Внезапно Фуюми взвизгнула, упав назад и судорожно отползая, прикрывая рот рукой, перемазывая лицо сажей. Нацуо сразу подбежал к ней, приобнимая сестру и смотря туда, куда она указывала дрожащей рукой. О, они нашли Тойю. Черный кусок чего-то, совершенно непонятного на первый взгляд, давал подсказку о том, чем он является — Фуюми своими пальчиками протерла его, обнажая белые зубы. Нацуо достал из кармана платок, бережно поднимая его и заворачивая. Сестру все-таки стошнило, и он гладил ее по трясущимся плечам, пока единственное, что не осталось — беззвучные вздрагивания. Они похоронили Тойю позади костел. Это не спасет душу их брата от адского гниения, но это то, чего он заслуживает. Сырая земля копалась легко. Нацуо снова и снова вонзал в нее лопату, пока Фуюми, привалившись к дереву, судорожно обхватывала себя руками и шептала что-то под нос, уже почти бредя. Платок с Тойей опустился в небольшую яму и был присыпан сверху. Нет, он не будет лежать в яме. В остатках костел было пару уцелевших кусков, не сгоревших до основания. Две палки были скреплены в форме креста и взгромоздены в рыхлость. Тойя будет лежать в могиле. Пуска его вечный, хоть и кошмарный, сон пройдет в достойном месте, созданном любящими людьми. Фуюми пошатнулась и подошла ближе, опускаясь на колени и марая свое белое платье грязью. В ее руках были сорванные на поляне цветы, которые она возложила. Теперь все готово. Они обязательно вернутся сюда еще, сделают все аккуратнее и красивее, найдут крест поприличнее и повесят небольшую табличку, не давая могиле остаться безымянной, ведь тогда Тойи вообще не будет существовать.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!