Вернутся к фанфику
Часть 1
30 ноября 2023, 13:48Пролог
Спок делает все бесшумно. Ступает тихо, так, что деревянный настил чердака даже не скрипит. Спок делает все так, будто он один в квартире. Маккоя это раздражает. Возможно, для Спока они с Джимом вообще не существуют. Или он считает их безобидными призраками, обжившими чердак, на которых можно не обращать внимания.
У Спока, когда он надевает ермолку, трогательно торчат уши.
- Барух ата адонай элоэйну...
Он молится совсем тихо, едва не шепчет. Низкий голос баюкает, обволакивает, прогоняет усталость.
Почти неслышно Спок зажигает субботние свечи в «своей» части чердака. Маккой наблюдает за ним из кресла через полуприкрытые веки. На древние полированные ручки ложатся розовые отсветы. За приоткрытым окном пятничный закат омывает город. С такой верхотуры видно, как сумрачные чикагские здания ровно до половины окрашиваются розовым.
Маккой рассеянно думает, что готов сидеть так вечность.
…..
Джим неслышным не бывает. Джим – это сам шум и энергия. Хлопает дверь, стучат армейские ботинки по настилу, летит на пол сумка.
- Тише, – говорит Спок, и Маккой только сейчас понимает, что спал. Кто-то укрыл его пледом. – У доктора было два дежурства подряд. Думаю, ему необходим отдых.
- Хорошо... Может, уложим его нормально?
- Не думаю, что по функциональным характеристикам диван намного превышает кресло...
- Когда Джо забирать с балета?
- В девятнадцать пятнадцать.
- Давай ключи, съезжу.
Джим громко что-то жует; как обычно, стащил у Спока субботний хлеб. Маккой лениво думает, что надо бы встать, но не в силах разомкнуть веки. Голоса над головой сливаются в приятный шум. Удивительно; еще несколько месяцев он знать не знал этих двоих, а кажется, будто они живут тут вечно...
image
Февраль, 1969 г.
Приемная «Скорой» чикагской городской – не самое спокойное место в субботний вечер, но в этот раз ночные дежурные отделались легким испугом: одно обострение пневмонии, два печеночных приступа и ребенок, покусанный собакой. Поэтому около полуночи Маккой с чистой совестью завалился на диван в ординаторской. Как водится, стоило закрыть глаза, и тут же из темноты, будто смерть, возникла сестра Чепел.
- М-м?
- В приемной ножевое.
- И швец, – бормотал Маккой, – и жнец, и на дуде, чтоб вас всех, игрец...
Ночью он оставался единственным врачом в приемном, работал за себя и за того парня, а платили...
Впрочем, не ему выбирать. И не сейчас.
Ножевым оказался крепкий светловолосый парень в летчицкой форме. Сопровождали его легкая травма руки (чернокожая красотка, рассеянно дующая на разбитые костяшки) и перелом костей носа (мальчишка, тоже в форме, только на нем она слегка болталась). Все ясно. Приехали на побывку и решили покутить... За последнее время Маккой такого навидался. Чертов Вьетнам. Чертова страна.
- Ну и кто из вас Чикаго с Сайгоном перепутал? – спросил он светловолосого, осматривая рану.
- Они оскорбили моего связиста. Сперва вообще не хотели пускать ее в бар. Здесь Чикаго, черт побери, не Алабама какая-нибудь!
Маккой пожал плечами. Верно, не Алабама; там красотку могли и линчевать.
- Они и меня пускать не хотели, – подал голос юнец со сломанным носом. Голос был со странным акцентом, какой обычно слышишь в шпионских фильмах.
Кого только теперь не набирают в армию.
- Правильно. Тебя б я сам не пустил. Сколько тебе, четырнадцать?
- Зря вы это, док. Он достаточно взрослый, чтоб умереть за Америку, и недостаточно, чтоб войти в бар?
- Никто не бывает достаточно взрослым, чтоб умереть, – сказал Маккой. Летчик взглянул на него коротко, вопросительно – и опустил глаза.
- А уже когда мы выходили из бара, подошли какие-то... Вот и приехали домой...
- Ладно, солдат, не ворчи. Тебе повезло. Лезвие прошло вскользь по ребру. А то вместо пышных похорон под американским флагом были б у тебя обычные, гражданские...
- Не спеши меня хоронить, док, – парень улыбнулся.
- Мне-то что, – Маккой неожиданно смутился. – Без меня вас похоронят...
- Не нужно было вовсе туда идти, командир, – очень мягко сказала красотка. – Вам только еще одного ранения не хватало...
Надо же. Командир.
- Чепел! Идите обработайте больной… боевое ранение.
Носом мальчишки он занялся сам; тот терпел и был молодцом, и под конец Маккой не удержался – сунул ему леденец. Против ожидания, мальчик ничего не сказал, а конфету осторожно положил в карман.
- Когда обратно на фронт?
- Им – послезавтра. А мне... – светловолосый поморщился.
- Командир был ранен, – сказал мальчишка так, будто отстаивал его перед судом. – Его мартышки подбили.
- И ранение-то ерундовое, – скривился командир и в доказательство топнул больной ногой. – Вот, пожалуйста.
И охнул, схватился за колено.
- Да уж спасибо, – и Маккой велел честной компании выметаться, пока он не вызвал полицию. Которой, между прочим, полагается докладывать о ножевых.
Тогда он думал, что больше этого парня не увидит. Однако через пару дней тот вернулся поменять повязку, хромая пуще прежнего. Маккой усадил его на кушетку, задрал штанину.
- И куда смотрит твой врач?
- Он на Гавайях.
Маккол плюнул, перебинтовал ему рану и без лишних церемоний вколол обезболивающее. Дежурство у него кончалось, и парень, несмотря на протесты Маккоя, потащил того пить кофе в забегаловку через дорогу. У летчика был какой-то потерянный вид – видно, те двое вернулись во Вьетнам, а его оставили.
- Зови меня Джим, – сказал он, когда они примостились в углу с чашками дымящегося кофе, пахнущего чем-то техническим. Маккой видел его карту. Успел бы, пожалуй, посмеяться над «Тиберием», если б у самого вторым именем не стояло «Гораций».
- Похоже, мы нашли друг друга, – сказал на это Джим.
Может быть, он и в самом деле так думал, потому что после этого зачастил в приемное. Маккой сперва думал, что он приходит ради демерола, но когда он прекратил давать обезболивающее, летчик все равно исправно дохрамывал до больницы – и всякий раз дожидался, пока Маккой освободится, чтоб пойти в забегаловку.
….
Маккой старался говорить с Джо как можно чаще. На съемной квартире телефона не было, поэтому он тайком звонил из ординаторской. Если бы узнал начальник отделения, его выгнали бы в шею. Но сердобольная Чепел пока его прикрывала. Кристина – хорошая женщина. Иногда Маккой задавался вопросом, замужем ли она. Какой муж отпустит жену работать в ночную смену.
- У меня все хорошо, папа, – всякий раз повторяла Джо. А потом передавала трубку бабке, и та полчаса выговаривала ему, насколько Джоанна упряма, дерзка и своевольна, и сразу видно, что надлежащего воспитания ей дома не давали, да и какое может быть воспитание при такой работе (Маккой явственно слышал «при таком отце»). Он мог бы сказать сухой и прямой, как палка, миссис Брэйтуэйт, что не он, а ее дочь в одночасье сняла с себя все родительские обязанности и махнула в Европу. Не сказал, потому что у миссис Брэйтуэйт было, что ему ответить.
….
- Ну и гадостный у вас тут кофе, док.
- Это больничный кафетерий, а не гастрономический ресторан.
Не то, чтобы Маккой был зол, он просто не понимал, зачем Кирку терять время на несчастного и не очень доброго доктора. Вместо того, чтоб охотиться на девочек, приманивая их летчицкой формой и благородной хромотой. Или хотя бы поехать навестить родителей, куда там – в Арканзас?
- В Айову, – сказал Кирк. – Не имеет смысла туда ехать. Мне скоро обратно.
Маккой только посмотрел на него; долго смотрел, потому что, как бы там ни было, он мог распознать, когда ему вешают лапшу на уши. И тем более – когда ее вешают самому себе.
- Ладно, – сказал Кирк. – Не очень-то я хочу туда ехать. Я звонил им, когда прибыл. Мать считает, я их бросил. Ушел умирать во Вьетнам и оставил их на ферме. Я говорил ей про долг перед страной, но она не слушает. Отец понимает, сам воевал, только он при ней и слова не вставит. А твоя семья где?
- Родители умерли. Родственники, кто остались – в Джорджии, – Маккой подлил себе еще кофе из безликого железного кофейника. – Я тоже там жил. До развода.
- Почему уехал?
- Это маленький южный городок. Очень маленький. Очень приличный, если ты понимаешь, о чем я.
(Стоит вспомнить об этом, и в голове выстукивает барабанчик: все знают, всезнают, всезнают...)
- Понимаю, – кивнул Джим.
Он будто и в самом деле понимал. Маккою с первой встречи казалось, что он чем-то напоминает Джо. Улыбкой, вот чем. Светлой, заразительной. Такой, будто в мире и впрямь есть что-то хорошее.
В конце концов он не выдержал, конечно, вытащил карточки Джо и стал показывать. Сентиментальный дурень.
- Живет у бабки. Я все пытаюсь накопить нам на квартиру, чтоб ее забрать, да только пока это дохлый номер.
- И у тебя проблемы с жильем?
Маккой поморщился:
- Нынешний хозяин собирается меня выгонять. А тебе какая печаль? Тебя что, дядя Сэм не поселит?
- Дядя Сэм мне выдал половинное жалование и велел крутиться самому. А с жильем тут какая-то катастрофа. Можно подумать, мы во Флориде в разгар июля.
- Расскажи мне об этом, - пробурчал Маккой.
….
Кирк больше ничего не стал рассказывать. Но в следующий раз явился с предложением.
- Старый армейский друг. Был сперва моим командиром. Он возвращается во Вьетнам, и боится, что его квартиру захватят хиппи. Сказал, что я... что мы можем там пожить. Платить только за коммунальные.
- Мы? – сощурился Маккой.
- Я спросил у Криса, он согласен. Там уже живет один человек, тоже его друг. Какая разница, двое или трое? Чем больше, тем веселее.
Маккой так и не понял, как решился согласиться. Джима он видел пару раз в жизни, а того, второго, не знал вообще. Тем не менее, он покорно сел вместе с Джимом в метро, и они долго ехали куда-то в неизвестный квартал, где только ряды многоквартирных домов и крыши, крыши.
- Слушай, ты не обязан соглашаться, – сказал Кирк. – Но Крис говорит, там просторно. Даже для троих.
У Маккоя в ушах до сих пор стоял спокойный голос Джо:
- Пап, тебя опять выгоняют?
Старый лифт с зеркалом и стенами, обитыми фальшивым красным деревом, долго дребезжал по этажам.
- Под самым небом, – сказал Джим, когда лифт наконец остановился, и Маккой вспомнил, что этот парень – летчик.
- Привет, – поздоровался Кирк с человеком, открывшим дверь. – Мы от капитана Пайка. Он говорил, что предупредит вас...
- Прошу вас, проходите, – тот отступил от двери. На нем была вязаная кофта, настолько нелепая, что вначале Маккой открыто таращился на нее, забыв оглядеть то, ради чего они пришли – сам чердак. Вернее, лофт.
А он оказался и в самом деле большим. Джо бы тут на роликах каталась.
- Я Спок, – сказал человек в кофте.
- Спок? Это что за имя?
- Это прозвище.
Предыдущий житель чердака, видимо, забрал почти все вещи. Остался после него только тяжёлый старый шкаф, поставленный боком, чтоб отгородить угол, и стоящая прямо на полу радиола. У нынешнего обитателя, кроме этого нелепого балахона, вещей почти и не было. За шкафом виднелся стол с очень ровной стопкой бумаги и стаканом аккуратно заточенных карандашей.
Черт. Придется жить рядом с обсессивно-компульсивным расстройством.
У стола – небольшой клеенчатый чемоданчик, очень старый. На полке – менора. Ну да, решил Маккой, еще раз взглянув на обитателя чердака. Таким чернявым может быть либо индеец, либо еврей.
Странно; они ведь предпочитают жить среди своих. Не думаешь застать такого на чужом чердаке.
От этих мыслей Маккою стало неловко.
- Слушайте, это Джим притащил меня сюда. Вы не обязаны соглашаться. Как я понимаю, изначально был другой договор. Вдвоем мы точно вас потесним.
- Абсолютно нет, – голос у чернявого был какой-то механический.
Он, видно, решил проявить гостеприимство и принес им мятный чай в странных узких стаканчиках.
Маккой никогда не пил такого, это и на чай-то не походило. Нежное мятное кружево стелилось по нёбу, и он мысленно простил Споку и кофту, и все остальное.
- А чем вы занимаетесь?
Перед внутренним взором встает картинка: каждый день этот странный человек берет свой клеенчатый чемоданчик и выстаивает очередь на Биржу труда.
- Я преподаю в Иллинойском Университете.
- Вот не думал, что профессор университета станет жить в таком месте...
- Для доктора медицины подобное место также кажется неподходящим.
Стоп. Джим ведь не успел сказать Споку о его профессии – или успел?
- Не стоит удивляться, – сказал чернявый, будто прочитав его мысли. – Я сделал вывод о вашей профессии по стетоскопу, который висит у вас на шее. Исходя из вашего возраста, логично предположить, что вы уже не студент и не интерн.
- Прекрасно, Шерлок, – Маккой, покраснев от смущения и бешенства, стянул с шеи стетоскоп (немудрено забыть после двух дежурств подряд) и гневно поглядел на Джима: не мог предупредить. Но тот давился от смеха.
На улице Маккой сказал:
- Забудь об этом. Я с ним не уживусь.
- Он тебя уел, – улыбнулся Джим. – Но на самом деле, по-моему, он хороший парень. Пайк не стал бы доверять квартиру кому попало.
- Глядя на нас, я в этом не уверен, – пробурчал Маккой.
- У тебя есть другой выход?
- Не то чтобы.
Ему уже приходилось жить на койке в ординаторской; тот еще опыт.
- Все получится, док, – сказал Джим. – Все получится.
….
В конце февраля серый от смога город захватил въедливый, беспощадный холод. На чердаке тоже было холодно, хотя в углу потрескивал и вонял горелым старый обогреватель. В отгороженной шкафом комнатке Маккоя – диван с дворовой распродажи, а за диваном – доверху наполненная бутылка виски. Мысль об этом – и о том, что теперь никто не сгонит его с квартиры, не придет за несуществующими деньгами – согревала его, пока он ждал метро на пронизывающем ветру.
Со Споком в первые недели после переезда он вообще не сталкивался.
- Пайк говорил, у него какие-то исследования. Видимо, сидит в лаборатории до полуночи...
Джим сидел на его диване, вытянув больную ногу. Дома он надевал камуфляжные штаны, такие же нелепые, как кофта Спока. В руках у него был уже второй стакан бурбона. Проводка барахлила, и уютный темно-желтый свет то и дело дергался и гас. В углу, шипя, что-то вещал приемник.
- Интересно знать, на кого он там работает...
- Может, на ЦРУ.
- Скорей, на КГБ. Вид у него странный, меня всякий раз дрожь берет.
Послышался звук открываемой двери, они с Джимом переглянулись и заржали, как два подгулявших моряка. На чердаке воцарилось ощущение не-одиночества, которое бывает в школьных дортуарах.
….
Потом как-то раз Маккой пришел с ночного дежурства и застал Спока дома. В первый момент ему показалось,что и Спок надел форму – настолько по-военному на нем сидел обычный университетский костюм – брюки, синий свитер и пиджак с заплатами на локтях. Ни одной лишней складочки, ни соринки или волоса, прилипших к потертой ткани. Макой даже застыл от растерянности – он уже привык, что по утрам на чердаке никого не бывает. Спок смотрел на него молча, серьезно, не мигая. Потом сказал:
- Я готовил чай. Желаете чаю?
У Маккоя тяжело гудела голова, и желал он только растянуться плашмя на продавленном диване и проспать до вечера. Но свежий, летний запах мяты оказался слишком соблазнительным, он буркнул: «Спасибо» и устроился на табуретке в кухне. Через минуту перед ним оказался все тот же стеклянный стаканчик. Маккой пил молча, ощущая, как нежный душистый вкус разливается на языке, прогоняет усталость. Чуть воспрянув, он вспомнил о светских манерах.
- А что вы преподаете?
Спок в первый момент растерялся, будто не ожидал, что Маккой может разговаривать.
- Я преподаю ядерную физику, – ответил он, со щелчком захлопнув чемоданчик.
Ядерную физику – да какого черта. Этот Спок наверняка может себе позволить нечто большее, чем отгороженный угол на чердаке. На что же у него уходят деньги?
Он еврей, вспомнил Маккой. Наверняка живет здесь, чтобы не платить за квартиру, а сам втихую копит на домик во Флориде. А вздумаешь ему задолжать – потребует с тебя, пожалуй, кусок плоти в качестве процентов...
- Я желаю вам доброго дня, доктор, – чинно сказал Спок, стоя в дверях.
Пальтишко на нем было куцым, слишком короткие рукава оголяли запястья. Маккой испытал к нему иррациональную жалость, как к любому, кто в такую собачью погоду вынужден оставить дом и выйти в холод.
….
А может быть, предположил Маккой в другой раз, парень развелся, а жена у него все отсудила. Оставила только кости – которые, кажется, гремят при ходьбе. Споку явно не хватало еврейской маммы. Он был почти болезненно худым, и в те дни, когда он оставался дома, Маккой редко видел, чтоб Спок ел.
Пожалуй, насчет обсессивно-компульсивного расстройства он все же погорячился. По крайней мере, в выходные Спок так заваливал «свою» часть чердака чертежами, проводками, транзисторами, микросхемами и прочим, что Маккой почти успокоился. В воскресенье (Маккой отдыхал дома, а Джим усвистал в неизвестном направлении), Спок корпел над своим – чем бы это ни было – и его совершенно не было слышно. Маккой поневоле навострил уши, отвлекаясь от своего идеального выходного (сон до полудня, звонок Джо из автомата, «Клиническая хирургия», «Джим Бим» и сэндвич с индейкой). Где-то под вечер доктор в нем не выдержал. Он дошел до каморки Спока и постучал в шкаф.
- Я понимаю, вы решите, что это не мое дело, но я врач. Вы вообще когда-нибудь едите?
- Разумеется, – ответил вроде бы не удивленный Спок, повернувшись вполоборота. – Но в данный момент я занят.
- Есть надо три раза в день, – да что это с ним, это чужой взрослый человек, а не Джо, сам о себе позаботится.
- Спасибо, доктор, – только и ответил Спок.
Чуть позже, роясь в маленьком холодильнике (Памела до сих пор называла их «ледники»), Маккой понял, что готовит не один сэндвич, а два.
Он принес Споку сэндвич и бутылку «Будвайзера» (Джим не обидится, это была его часть холодильника), и Спок впервые посмотрел на него с каким-то выражением. Кажется, он удивился.
- Нечего так смотреть. В следующий раз сами идите есть, пока не стали у меня в приемной пациентом. И вообще, хотел бы я знать, какого черта это должен делать я, и где ваша хваленая еврейская мамочка.
Спок поглядел на него пристальнее.
- Моя мать умерла, – сказал он. – И она не была еврейкой.
….
Джим был из тех, кто, что называется, идет с улыбкой по жизни. Неунывающие люди обычно сильно раздражали Маккоя, но к Кирку он на удивление быстро привык. Тот был необходимым третьим элементом на чердаке; без него пришлось бы постоянно созерцать постную рожу Спока. Боль в ноге – и в спине, как позже обнаружилось – он тоже терпел с улыбкой, как и полагается настоящему солдату.
Он все еще рвался во Вьетнам, но на последней медкомиссии ему открыто сказали, что об этом думают. Маккой с медкомиссией был согласен. Парню надо как следует залечить ногу, прежде чем ехать обратно кувыркаться.
А пока Кирк подолгу отсыпался, ходил на лечебную физкультуру, зависал в барах с остальными «списанными» вьетнамцами – если судить по перегару, когда он являлся домой. После двух недель такой жизни сказал, что ему надоело «жить инвалидом» и устроился механиком на полставки в соседний гараж.
В пятницу вечером Джим обычно одалживал у Спока обшарпанный корвет («Тебе же все равно нельзя ездить в шабат!») и отправлялся в город. Возвращался к утру – когда субботы, а когда и понедельника. Маккой хмурился и пугал Джима венерическими болезнями. Тот только светлее улыбался. Маккой как-то не ожидал, что он начнет кричать по ночам.
В первый раз Маккой проснулся от невнятного бормотания, сперва тихого, но навязчивого, как жужжание комара над кроватью. Потом бормотание стало громче, перерастая в крик:
- Возвращаемся... Скотти... на пузо... плевать... двигатели, что с двигателями?
Ах ты ж мать твою, тоскливо подумал Маккой, спуская ноги на холодный пол. Он наощупь добрался до Джимового закутка, присел у раскладушки, и его лягнули.
- Джим, проснись. Давай, просыпайся.
Он нащупал лампу на полу и включил. Джим перестал метаться, распахнул огромные глаза. Сел рывком. На шее мотнулся армейский медальон.
- Что... ?
- У тебя был кошмар, – спокойно сказал Маккой. – Вьетнам снился?
- Сволочи, – сказал Джим, все еще глядя в пустоту. – Мартышки чертовы.
- Тихо. Тихо.
На отброшенное джимово одеяло легла глубокая тень. Маккой обернулся – Спок стоял у шкафа. И не скажешь, что он спал, взгляд слишком собранный.
- А вы чего встали? – в досаде зашипел на него Маккой. Ему бы не понравилось, если б этот чистюля застал его, расхристанного, в разгар кошмара.
Но Джима его появление, похоже, привело в чувство.
- Спок? – он перевел взгляд на Маккоя. – Черт. Простите. Кажется, я перебудил весь дом.
- Не думаю, что весь, – сказал Спок. – Нижние семь этажей не были разбужены.
Черт; это первая потуга на юмор, которую Маккой от него слышал (стетоскоп не считается).
- Все нормально, – сказал Джим и выдал уже привычную улыбку – только на сей раз вымученную. – Все в порядке, ребята.
Маккой сходил к себе, достал бутыль бренди и щедро плеснул в кофейную чашку.
- Да ладно тебе, мамочка, – сказал Джим.
- Я могу каким-то образом помочь?
- Никаким, – отрезал Маккой.
Спок тихо извинился и ушел на кухню. Через щели в самодельных перегородках полился свет. Маккой пришел к нему, когда Джим, прикончив бренди, откинулся на подушки и попытался заснуть.
- Кто этот Скотти, интересно, – пробурчал Маккой себе под нос.
- Бортмеханик, – ответил Спок. Он сидел у стола, вытянув длинные ноги. Маккой едва о них не споткнулся.
- Все-то вы знаете, Шерлок.
- Логично предположить, что он был бортмехаником, поскольку Джим говорил с ним о двигателях. Полагаю, он погиб.
- Чертов Вьетнам, – сказал Маккой. – Чертова страна.
Он протер глаза. Через три часа – вставать на работу. Спок сидел рядом с отвратительно свежей рожей, будто его и не будили.
- Я сделаю какао, – Маккой всегда его готовил, если Джо просыпалась ночью из-за кошмаров. – Вам сварить?
- Я был бы благодарен.
Они пили какао вдвоем со Споком, в молчащей кухне. Джим, когда Маккой пришел в его закуток с чашкой, изобразил, что спит.
….
Спок никогда не говорил о себе. Не то, чтоб Маккой его сильно расспрашивал. Но они с Джимом после пары месяцев жизни на чердаке знали друг о друге все, что нужно – и кое-что, чего Маккой предпочел бы не знать. Постепенно ему стало казаться, что Джим – переполненный энергией младший брат, который вертится рядом, сколько он себя помнит. А Спок был будто окутан коконом чуждости. Чувствовалось, что задавать вопросы бесполезно – только поглядит в ответ немигающими черными глазами. Иногда он ронял какие-то сведения о себе, как крошки – но всегда случайно. Как-то Маккой, раздражившись его манерой говорить, спросил, не у радио ли он учился английскому. Спок поднял бровь и ответил: «Преимущественно».
Маккой предполагал, что он ходит в синагогу – по крайней мере, в пятницу вечером и в субботу Спок регулярно куда-то исчезал. Через неделю после того, как они с Джимом въехали, Маккой увидел, как Спок приколачивает у входной двери что-то вроде железной капсулы с выбитой на ней непонятной надписью.
- Это мезуза, - пояснил Спок. - Надеюсь, это... не доставляет вам неудобства?
Он глядел прямо, не мигая. Очень... пронизывающим взглядом. В нем не было прямой угрозы, но что-то неясное, темное, от чего Маккой на миг почувствовал себя неуютно.
- Дом не мой, – фыркнул он, – украшайте его хоть медузами, хоть... морскими звездами. Если хозяин вас не выгонит.
Удивительно, что Спок вообще спросил его мнения. Обычно он был настолько отстраненным, будто жил где-то в своей вселенной, где чердак принадлежал ему одному.
- Знаешь, я гляжу на него и вспоминаю фильм про похитителей тел, – сказал он как-то Джиму.
- Да брось, док, – засмеялся Джим. Он-то сошелся со Споком на удивление быстро. Кирка, казалось, его загадочность не останавливала. Впрочем, Джима вообще мало что останавливало. Он мог хлопнуть Спока по плечу, мог утащить что-то из его тарелки в те редкие вечера, когда они ели вместе – тот только брови поднимал. И машину ему одалживал регулярно. Может, дело было в том кошмаре. Иногда Маккою казалось, что это Кирк со Споком живут на чердаке вечно – а он так и остался гостем.
Как-то вечером он вернулся в пустую квартиру. Разгрузил в холодильник сумку с продуктами и собирался уже отправиться на диван, когда услышал сверху голоса. Кажется, это Джим что-то рассказывал. Кажется, смеялся.
Оказалось, что в углу чердака был люк; теперь эти двое додумались его открыть и даже приволокли откуда-то старую стремянку, на которую Маккой не рискнул бы встать.
- Эй, – не очень уверенно сказал он в люк.
- Док!
Через несколько секунд Джим спустился по дряхлой стремянке так быстро, как позволяла раненая нога.
- Представляешь, этот люк открывается! Там такой вид! Я даже Спока смог вытащить на крышу. Давай возьмем по пиву, поднимемся, и я покажу тебе город.
- Вот по этому? – Маккой щелкнул по стремянке. – Я доктор, а не акробат. А ты хочешь второй раз ноги переломать?
Но десять минут спустя он уже сидел на крыше с бутылкой «Будвайзера» в руках. Джим оказался прав: вид отсюда захватывал дух. Звезды покрывали небо, как ветряночная сыпь.
- Возьми вот «сладенького», – Джим протянул ему косяк. Маккой хотел было разразиться лекцией о вреде марихуаны, но поглядел на небо и молча затянулся. Спок сидел по-турецки, задрав голову и ни на что вокруг не обращая внимания.
- Слушай, может, он инопланетянин? – предположил Маккой. - Прилетел откуда-то оттуда... Порежешь его, а у него кровь зеленая...
Джим засмеялся. Он казался совсем счастливым здесь, в мерзлом февральском воздухе, так близко к небу. Спок сидел, уставившись на звезды, и ничего не слышал.
Март, 1969 г.
До конца февраля Маккой пахал, как проклятый: грипп скосил нескольких врачей в приемной чикагской городской, и его начальник отделения нанял его сразу до марта. Уже весной у Маккоя выдался свободный уик-энд, и он поехал повидать Джо. И на вопрос, как у нее дела, она сдалась и ответила: «Не очень». К бабушке приехал дядя Джоанны, брат Памелы, золотой мальчик, у которого все удалось – и работа, и жена, и дети. И теперь их излюбленное занятие – перемывать косточки Памеле и сравнивать Джо с ее двоюродными братьями. Те, конечно, куда более послушны, лучше воспитаны, успевают в школе, и прочая, и прочая.
Ему бы убедить ее потерпеть, сказать, что теперь уже совсем скоро он снимет им квартиру. Но у ребенка был совершенно убитый голос. И Маккой неожиданно для себя выдал:
- Как насчет уехать на время от старой грымзы и пожить с отцом?
- Папа! – выдохнула Джо и повисла у него на шее. И отступать стало поздно.
….
Джим удовлетворенно крякнул, когда они закончили огораживать для Джо угол на чердаке. Втащили старинный комод с кучей ящиков, тоже найденный на распродаже, повесили занавеску.
- Мой второй пилот сказал бы, что это похоже на советскую коммунальную квартиру...
Маккою почему-то не казалось, что это комплимент.
- А твой друг скажет, что мы устроили здесь притон. Вряд ли он подозревал, что нас будет четверо.
- Он поймет, – отмахнулся Кирк.
Спок на поселение Джоанны отреагировал спокойно – впрочем, он на все так реагировал. А вот она его поначалу испугалась.
- Джоанна Маккой, очень приятно, – чинно проговорила она. Только что книксен не сделала.
- Я Спок, – сказал Спок.
- Это имя?
- Прозвище, – хором ответили Джим с Маккоем.
- Что за прозвище? – ненадолго хватило ее испуга.
- Когда в детстве мать привозила меня в Америку, дети часто высмеивали мое происхождение. Давали мне различные клички... Шмок, Спок, и тому подобное. Это осталось.
Джо вытаращила глаза:
- Зачем оставлять, если оно обидное?
- Оно обладает одним непреложным достоинством. Эта кличка всегда выводила из равновесия моего отца.
- Понимаю, – кивнула Джо.
- Что это ты понимаешь, – пробурчал Маккой. – По последним новостям, ты вроде как любила своего старика.
- А кто называет меня Джо, только, чтоб позлить маму?
Если Маккой хоть чуть-чуть разбирался в женщинах – Спок только что завоевал ее сердце. Все-таки надо иметь мужество, чтобы признаться двенадцатилетнему ребенку, что в детстве тебя травили. Черт, сам он никогда не рассказывал Джоанне про придурка Харрисона и про тот раз с забором. И не расскажет.
….
Джо освоилась быстро. Повесила в своем закутке карту штата, а над ней – карту звездного неба, которую принес откуда-то Спок. Чопорные платья, которые она носила у бабушки, и которые стоили состояние – Маккой видел этикетки, да, мэм, большое спасибо – отправились в дальний ящик комода. Джо предпочитала ситцевые платьица и застиранные комбинезоны, в которых смотрелась настоящим сорванцом. Но для сорванца она была слишком серьезной и внимательной. Могла часами сидеть на кухне и слушать Спока, вещающего про фотоны и антиматерию. Собственно, только с ней он об этом и разговаривал. Джим шутил с ней, травил военные байки и делал бумажные самолетики, которые они вместе запускали с крыши. Джо смеялась, помогала Джиму в очередной раз чинить машину, вытирала выпачканные в масле руки о джинсы и не вспоминала о матери. Маккой слегка ревновал, но не слишком. Она все еще брала отца за руку, когда они шли из школы, и просила, чтоб он расчесывал ее по утрам.
….
- Не забудь, что лечь она должна не позже десяти. И никаких там «я послушаю радио» или «почитаю книжку».
- Понял.
- На ужин подогреешь курицу с горошком. А то знаю я вас обоих, накинетесь на гамбургеры с чипсами... И пусть Спок не поит ее чаем, а то всю ночь будет бегать. Если после ужина у нее живот заболит, дашь ей вот этот порошок. Я оставил телефон на холодильнике, если что, позвонишь в приемную, они меня вызовут. А в случае...
- А в случае пожара я позвоню девять-один-один. Бог с тобой, док, ты на дежурство уходишь, а не на войну.
Он был бы плохим отцом, если бы не думал, как будет оставлять дочку на ночь с двумя мужчинами. Но он думает, что Спок поможет ей с заданиями по физике, а у Джима наверняка получится уложить ее спать вовремя.
….
Как-то незаметно они стали обрастать вещами. Маккой потихоньку собрал аптечку. Джим притащил детские качели и подвесил к потолочной балке. Откуда-то взялась подклеенная изолентой лампа времен Второй мировой. А Спок приволок домой компьютер. Маккой слегка удивился: те машины, к которым он привык, были неподъемными шкафами весом в тонну. Спок же притащил несколько небольших ящиков и подобие телевизора.
- Это экспериментальная модель, – пояснил он. – Один мой знакомый производит такие. Однако этому экземпляру необходима доработка.
С появлением компьютера Спок стал невнятен. Чердак больше прежнего полнился микросхемами и проводками. Воняло канифолью. Проходя мимо закутка Спока, Маккой видел, как тот колдует над разоренным ящиком. Иногда он бормотал себе под нос: «Поразительно», или «Весьма интересно», или «Нелогично», но больше с окружающим миром никак не взаимодействовал. Вернее, ходил, как прежде, на лекции, даже не забывал забрать Джо, когда была его очередь, но, едва возвращаясь, кидался к своему сокровищу. Некоторые детали переехали на кухонный стол. Джиму было все равно, а Маккой вздохнул, но возражать не стал.
Теперь, когда он заходил на кухню, чтобы сделать себе сэндвич или налить кофе, то невольно замирал у холодильника, глядя на Спока. Тот с упоением – иначе не скажешь – возился с детальками, что-то прилаживал, что-то припаивал, тонкие пальцы осторожно разбирали проводки. Вот бы из кого вышел хирург, с завистью думал Маккой. Собственные руки ему никогда не нравились.
Спокова возня была умиротворяющей, как возня кошки с котятами, но что-то во всем этом было не так. Маккой понял это только через несколько дней, хотя мог бы и раньше. Спок совсем перестал есть. Раньше, если он не слишком поздно возвращался домой, то иногда присоединялся к ним с Джимом за ужином, или хотя бы пил свой чай со странным печеньем. В пятницу вечером он часто накрывал субботний стол и угощал их с Джимом. А в этот раз Маккой, вернувшись вечером, увидел, как Спок цепляется за стенку.
- У меня слегка закружилась голова, – проговорил он, – Я уверяю вас, доктор, нет никаких поводов для беспокойства.
- А то как же, – сказал Маккой и усадил его на стул. Поглядел в осунувшееся лицо.
- Так. Дитя избранного народа, вы когда в последний раз ели?
- Это личная информация, – уязвленно ответил Спок. – И я не вижу, какое отношение мой народ...
- А чтоб вас, – сказал Маккой. Он скормил Споку шоколадку, купленную в больничном автомате, и открыл холодильник. – Слушайте, если вы решили поститься...
- Это не пост, – сказал Спок. Он выглядел несколько смущенным. – Этот компьютер... потребовал больших финансовых затрат, чем я предполагал вначале.
Тут Маккой разозлился окончательно:
- Ты хочешь сказать, что неделю не ел, потому что тебе не на что было купить еду? А мы с Джимом на что?
- Доктор, я должен обратить ваше внимание на то, что вы с Джимом зарабатываете ограниченную сумму денег, а вам необходимо содержать дочь...
- И ты решил благородно поголодать? Господи, Спок, я понимаю, почему твоя семья не хочет иметь с тобой дела. Ты шлимазл, а не еврей...
Закупиться на выходные они еще не успели, поэтому в холодильнике одиноко лежала пара свиных отбивных и несколько яиц. Маккой чертыхнулся. Да что ж у него, глаз не было? Уж сэндвич-то можно было парню приготовить.
Он расколотил пару яиц, нашел в недрах холодильника помидор и сделал Споку яичницу. Поставил перед ним сковородку, дал нож и вилку и встал у холодильника, демонстративно скрестив руки на груди. Спок хотел, кажется, что-то сказать, но вместо этого начал есть, осторожно отрезая по кусочку, хотя Маккой видел дрожь в его руках и чувствовал, что ему хочется наброситься на эту яичницу и уничтожить ее в два глотка.
- Когда мы разводились с женой, – сказал Маккой, – Джо решила устроить голодовку, чтоб помешать этому. Она не продержалась и двух дней.
- Ей следовало понять, что сопротивление бесполезно.
- Верно, – сказал Маккой, - Правда, и развод предотвратить не вышло...
На сей раз в непроницаемом взгляде Спока ему почудилось сочувствие.
….
Телевизора они так и не купили. И Джо не просила (Маккой подозревал, что так у нее остается предлог, чтоб отпрашиваться на ночь к подружкам). Поэтому по вечерам они читали вслух – Джим любил Диккенса, он притаскивал с лотков старые, рассыпающиеся тома и складывал их под раскладушкой. Когда все собирались на кухне, он вытаскивал какой-нибудь из томов и читал в лицах. Джо слушала, взобравшись Маккою на колени. Иногда читать было лень, и включали радио. Спок любил научные передачи, от которых Маккоя обычно в сон тянуло. Джим был тоже не прочь послушать эту научную ересь, а уж если речь заходила о самолетах, его было за уши не оттащить.
Только один раз, когда по радио что-то вещал специально приглашенный специалист-ядерщик, Спок поднялся и ушел к себе.
- Чего это он?
- Тихо, – поморщился Джим. – Дай дослушать.
Маккой благополучно продремал всю передачу, а потом спросил, приоткрыв один глаз:
- Это что еще за умник?
- Можно подумать, это ты пару лет торчал во Вьетнаме, а не я. Это же Арель Вайсберг! Вторая голова в ядерной физике после Энштейна!
- Я, знаешь ли, как-то больше по хирургии...
- Да ладно тебе, док. Про него все газеты писали. Парень перебрался сюда перед самой войной. Когда запахло жареным, наши захотели припрячь его к атомной бомбе, а он отказался. Наотрез. Наши бы его, понятно, со временем... убедили, если ты понимаешь, о чем я. Но тут подоспели Розенберги, и Вайсберга оставили в покое. А он со всеми расплевался и уехал в Палестину. А теперь, видно, вернулся.
Маккой все думал о странной реакции Спока. Видно, этот парень перешел ему дорогу. Не иначе, поспорили о структуре атома. Странные они, эти физики.
….
Впрочем, размышлял он об этом недолго, и вовсе забыл бы про Ареля Вайсберга, если б через несколько дней не столкнулся с ним лично. Маккой вернулся на обед, отработав смену в доме престарелых. Выслушивать все утро стариков, многословно и в охотку рассказывающих, что и где у них болит – не лучший способ начинать день. Джо была в школе, Спок с Джимом – на работе, и он предвкушал нетронутую тишину пустого чердака.
Не тут-то было.
У дома стоял лимузин; Маккой впервые видел машину такого пошиба в их квартальчике.
Спок оказался дома и, кажется, впервые за все время, привел с собой кого-то еще. Маккой с порога услышал чужой голос, и несколько секунд силился понять, о чем говорят. Потом до него дошло: говорили не на английском.
Голоса были сдержанно-раздраженными. Маккой узнал бы эту интонацию в любом языке: таким тоном с ним спорила Памела. Южной леди не пристало повышать тон.
Из чувства внутреннего противоречия Маккой прошел прямо на кухню. Спорщики при виде его замолчали. Поглядели на Маккоя совершенно одинаковыми черными глазами.
- Я не помешал? – невинно спросил он, прошествовал к холодильнику и вытащил последнюю драгоценную банку пива.
А нечего ругаться на его кухне.
- Прошу простить, – деревянно сказал высокий пожилой еврей. Почему-то Маккой сразу подумал, что лимузин внизу – его.
- Это мой сосед по квартире, доктор Леонард Маккой, – так же деревянно представил Спок. – Доктор, это Арель Вайсберг.
- Очень приятно, – тот окинул Маккоя холодным оценивающим взглядом и поджал губы. Маккой решил, что буква «В» в его фамилии явно лишняя.
- Спок, если вам надо поговорить, я могу пойти прогуляться.
- Нет, доктор, благодарю вас.. Отец как раз собирался уходить.
Маккой моргнул. Насколько он знал, фамилия Спока была Грейсон. Только сейчас до него дошло, что фамилия – не еврейская; скорее всего, так звали его мать.
Когда за старшим Вайсбергом закрылась дверь, он атаковал Спока.
- Это твой отец!
- У меня нет комментариев по этому вопросу.
- Черт побери, – не унимался Маккой. - Арель Вайсберг, «вторая голова в ядерной физике после Энштейна» - твой отец? А ты живешь с нами, простыми смертными, на чердаке?
- Я бы предпочел далее не обсуждать эту тему, доктор.
Спок выглядел – как бы это получше выразиться? Встрепанным. И несчастным. Маккой сжалился, пошел к себе и достал из-за дивана бутылку. Бренди оставалось всего на донышке, но что поделаешь – пациенту нужно лекарство.
- Я так понимаю, папаша явился, чтоб рассказать тебе, как неправильно ты живешь, и запретить с нами водиться?
Спок приподнял бровь:
- Вы достаточно точно резюмировали наш разговор.
Маккой протянул ему стакан.
- ?
- Доктор прописал. Только не говори, что не пьешь, ты еврей, а не мусульманин.
Спок взял стакан, посмотрел на него оценивающим взглядом научника и ополовинил одним глотком.
- Благодарю вас, – вышло неловко и как-то заржавело; будто это произнес робот, незнакомый с человеческой вежливостью.
- Всегда пожалуйста, – буркнул Маккой.
….
Джим становился все беспокойнее. Вечерами он торчал, как приклеенный, у радио, слушая последние сводки из Вьетнама. С ногой у него стало заметно лучше, боли в спине прошли, но врачи по-прежнему не признавали его годным к службе. Он все больше времени проводил на лечебной физкультуре, а когда его оттуда выгоняли, просил Маккоя заниматься с ним. Тот сперва благодарил про себя комиссию - Вьетнам и так унес достаточно жизней. Но когда Джиму пришло письмо от ребят из эскадрильи, Маккой почувствовал, что еще чуть-чуть – и он сорвется.
- Черт, док! Я писать эти письма должен, а не получать!
А потом по радио передали речь Никсона, который намекал, что пора начинать выводить войска. Южные товарищи и сами теперь смогут разобраться с коммунистической заразой.
- Да какого черта! – кипятился Джим. – Какой идиот станет сейчас выводить войска! Пусть нам дадут еще год, и мы их дожмем! Этому чертовому Никсону надеть бы каску да прогуляться по джунглям!
- Президент Никсон понимает, что продолжение войны приведет только к большему количеству человеческих жертв, – проговорил Спок. - К тому же сама эта война изначально лишена смысла.
О, черт. Маккой громко вздохнул.
- Слушай, Спок, – Джим откинулся на спинку стула, принимая обманчиво-расслабленную позу. – Я понимаю, что ты имеешь свое мнение, но... при всем уважении – тебя там не было. Ты вообще не воевал, так что...
- Я воевал, – очень ровно сказал Спок.
- Когда это?
-Во время Шестидневной войны. Я был командиром экипажа «Центуриона».
- Это еще что такое? – спрашивает Маккой.
- Это танк, – напряженно говорит Джим.
- Совершенно верно. После завершения операции я покинул ряды Цахала. Я считаю, что война – нелогичный метод, бесперспективный при разрешении конфликта.
- Ты это за шесть дней успел понять?
- К этому выводу можно прийти и за менее долгое время, – мягко сказал Спок.
- По-твоему, – сощурился Джим, – логично будет поджать хвост и уйти, наплевав на всех ребят, которые там погибли?
- Как я понимаю, вы полагаете, что появление новых убитых оправдает их смерть?
Тут Джим не выдержал, с грохотом отставил стул и ушел к себе. Через минуту хлопнула входная дверь.
- Доволен? Мог бы хотя б не давить парню на больное место. Знаешь, как говорят у нас в Джорджии, если сидишь в доме повешенного, не трепись о веревке!
Не то, чтоб Маккой был не согласен. Вот только Джиму сейчас это не нужно.
Беспокоиться он начал часа через два, потому что Кирк не думал возвращаться.
- Я отправлюсь на поиски, – сказал Спок. Он выглядел слегка смущенным. – Возможно, мои слова в самом деле прозвучали неуместно.
Они вернулись где-то через час; Джим висел у Спока на руках и бормотал что-то невнятное. Тот, бережно поддерживая Джима, довел его до раскладушки и усадил. Джим тут же стал крениться набок.
- Ск-котти погиб, – икал Джим.
- Я знаю, – очень серьезно ответил Спок, подхватывая его, чтоб он не свалился с раскладушки. – Доктор, у вас не найдется аспирина?
Маккой пошел за лекарством, ворча себе под нос от досады – сейчас ребенка разбудят – и от облегчения – он уже собирался звонить в родную «скорую». Когда он вернулся, Джим сидел на раскладушке, уткнувшись в плечо присевшего рядом Спока. Маккой разобрал:
- ...не понимаешь. Они начали войну... отправили нас туда... а теперь не дадут нам победить, и все это...
Спок что-то неразборчиво ответил. Кажется, снова: «Я знаю».
Маккой напоил уже почти бесчувственного Джима растворенным аспирином и уложил как следует. Джо, слава Богу, не проснулась. Впрочем, этот ребенок умудрялся просыпать их с Памелой ссоры.
- Насколько я понял, – сказал Спок на кухне, – в битве, в которой Джима ранили, он потерял бортмеханика и стрелка, и винит себя за эти потери, поскольку он был командиром эскадрильи.
Маккой спросил о том, что не давало ему покоя весь вечер:
- А тебя-то как в армию занесло?
Молчание. Маккой высыпал несколько ложек какао-порошка в кастрюльку. Зря спрашивал.
- Моя мать, – вдруг заговорил Спок. Он смотрел прямо перед собой и был похож на солдата, отвечающего перед командиром. – Она часто ездила в Америку, к родителям. Отец говорил, что скучает по ней. Что жена не должна столько времени проводить без мужа. В пятьдесят четвертом она прилетела в Тель-Авив, не сообщив ему. Я в тот раз не поехал с ней, я тогда готовился к бар-мицве... Она желала сделать нам сюрприз... и ее никто там не ждал, ей пришлось сесть на обычный автобус...
Он сглотнул. Вытянул голову, становясь еще прямее, как на плацу.
- Спок, – очень тихо сказал Маккой.
- Палестинцы устроили засаду на дороге и открыли огонь по автобусу, – он будто пересказывал сводку новостей. – Убили тех, кто пытался выбраться, а затем зашли в автобус и застрелили оставшихся.
- Спок...
- Исаак.
- Что?
- Это мое имя. Мать называла меня Айзеком, на английский манер. Она...
Он застыл соляной статуей.
Исаак. Тору Маккой не читал, но мать позаботилась, чтоб он хорошо знал Библию. Исаак – имя ребенка, которого собственный отец предназначил в жертву.
Маккой очень осторожно накрыл руку Спока своей. Тот отмер.
- Мое желание отправиться воевать было продиктовано жаждой мести. Это неправильный мотив. Любая агрессия только умножает ненависть и ведет к большим потерям. Джим сейчас этого не понимает.
Тиканье часов на холодильнике, обычно незаметное, стало вдруг навязчивым, неприятным. Маккой мог поспорить, что Спок никому больше этого не рассказывал.
Он молча поставил перед ним чашку какао и подавил дурацкое желание погладить Спока по волосам.
….
Ночью он проснулся, потому что Джим опять начал бормотать. Маккою было совестно, но прежде всего он подумал о Джо – все-таки не дадут ей поспать. Но когда он добрался до Джимового закутка, тот уже замолк. А рядом на раскладушке сидел Спок и делал руками странные пассы у Кирка над головой. Услышав Маккоя, он приложил палец к губам и продолжил манипуляции.
Уже утром Маккой спросил его, что это было.
- Я просто убрал плохую энергию, – на полном серьезе сказал Спок.
- Я думал, вы наукой занимаетесь, а не вуду. Вы же еврей, а не буддист!
- При всем уважении, доктор, буддисты не занимаются вуду, – только этого ответа Маккой и добился.
Апрель, 1969 г.
Как-то незаметно их жизнь вошла в странно-мирную фазу. Маккой по-прежнему отрабатывал ночные, когда его звали; в такие вечера Джо из новой школы забирал Спок, или Джим, если тот полуночничал в лаборатории. Иногда Джоанна готовила оладьи на завтрак, но чаще по утрам ее было из пушки не разбудить – такой возраст. По пятницам Джим по-прежнему отправлялся в бар. Припирался за полночь, часто разукрашенный, и Маккою приходилось, шепотом чертыхаясь, промывать и заклеивать его ссадины. Кирк всякий раз шутил, как хорошо иметь дома доктора, и Маккоя, который ненавидел, когда шутку повторяют дважды, это почему-то не раздражало. И жуткие кофты Спока его тоже раздражать перестали.
На радиоле крутили музыку по очереди. Джоанна сходила с ума от Нила Даймонда, и дома все время появлялись новые записи. В конце концов пришлось дать втык Кирку, чтоб перестал давать ей деньги на пластинки. Ребенок должен понимать, что пенни с неба не падают. Сам Джим тряс головой под «Кинков» и «Джефферсон Эйрплейн», а Спок иногда вечером заводил совсем древние пластинки – сестер Эндрюс или Дину Дурбин и братьев Миллз.
….
Джо подхватила у Спока словечко «нелогично». Мальчишки в ее классе вели себя нелогично, ложиться в полдесятого было чрезвычайно нелогично, а уж не пускать ее на вечеринку к подруге – напрочь лишено логики. В последний раз эпитет «нелогичный» заслужил учитель физики.
- Он поставил мне «D» за доклад о варп-двигателе!
- О чем-двигателе?
- Варп-двигатель, па, – Джо посмотрела на него так, будто он только что признался, что не умеет читать.
- Джоанна имеет в виду экспериментальный проект, которым мы занимаемся в лаборатории, – вмешался Спок. – Это технология, которая позволит преодолевать межзвездные расстояния со скоростью больше скорости света. Поскольку Джоанна проявляла интерес к этой теме, я посоветовал ей сделать такой доклад...
- И что сказал твой физик?
- Он сказал, что это хорошо для фантастического романа, но плохо для урока физики.
- Я согласен, что это нелогично. Во-первых, такой проект вполне возможен; во-вторых, таким образом преподаватель лишает учеников всякого стремления к творчеству.
Маккой покачал головой:
- Интересно, кто дает вам гранты на такую фантастику...
- В данный момент мы обходимся без грантов. К сожалению, отношение к этому проекту в научных кругах... может быть выражено словами учителя Джоанны.
- На какие ж деньги… – и тут Маккой осекся. Вот теперь он понял все; и почему Спок не живет в кампусе – Джим как-то спросил его, и он ответил, что предпочитает находиться ближе к лаборатории... И эту недавнюю голодовку.
И он готов был поспорить, что все свои запросы о грантах Спок посылает под фамилией «Грейсон», не обмолвившись о том, кто на самом деле его отец.
Маккой вздохнул.
- Джо... давай ты в следующий раз напишешь что-нибудь... менее прогрессивное? Про атомный реактор там, например...
Дочь фыркнула.
….
- Пап, - осторожно позвала она через несколько дней. Маккой сразу понял – ему это не понравится. – Учительница сказала, что придет к нам домой. Она хочет посмотреть, как я живу.
- О черт.
А он ведь только начал верить, что все у них хорошо. Что все – по-настоящему.
- И с чего ей взбрела в голову такая блестящая идея?
- Мальчишки стали дразниться. Насчет мамы. А я им ответила, что у меня зато три папы. Ну она и услышала.
- Блестяще, – сообщил Маккой. – Знаешь такую пословицу: «Язык распустил - корабль потопил»? Все, нам кранты. Теперь они решат, что ты живешь в притоне. С тремя взрослыми мужчинами. Мне как раз не хватало чего-то, чтоб разнообразить вечер.
- Без паники, солдат, – сказал Джим. – Примем старушку по всем правилам, комар носа не подточит. Она даже не заметит, что я не мать.
Понурившаяся было Джо фыркнула.
- И с чего это ты называешь меня солдатом? – вызверился Маккой. – На фронте я был бы минимум майором.
- А кто тогда Спок? – спросила Джо.
- А Спок... он у нас будет старорежимной и очень приличной няней. Как Мэри Поппинс. Как тебе это, Спок?
Спок только поднял бровь, но ответом Джима не удостоил.
- Паниковать нелогично, – подала голос Джо. – Мисс Килер очень современный учитель. Она все понимает.
- Мисс? – заинтересовался Джим.
- Джим, – сказал Маккой.
- А что?
- Ничего. Вот сам и объяснишь ей, почему моя дочь живет с двумя посторонними мужчинами, причем у одного из них военный невроз, а другой – инопланетянин.
- Какого интересного вы обо мне мнения, доктор.
- У меня о тебе много интересных мнений...
- Отставить! Так, Джо, марш делать уроки. Мы тут с твоим отцом пока отдраим квартиру. Спок, ты можешь приготовить что-нибудь для мисс Килер?
- Я постараюсь, – кивнул тот, мгновенно поднимаясь от компьютера. Маккою тут же стало неловко.
- И травку выбросите, – сказала Джо перед тем, как задернуть занавеску, – а то дымите каждый вечер, тут уже все пропахло...
- Исусе Мария Иосиф. Почему ей не может быть всегда три года?
….
Джо была права, когда говорила, что мисс Килер «современная». На хиппи она не походила, несмотря на длинную юбку и просторную блузку-кантри. Она просто была открытой и откровенной; качества, которые в его времена в учителях не ценились. И в улыбке ее не было ничего натужного, а улыбалась она часто – почти, как Джим. И так же непостижимо это не раздражало Маккоя.
Спока она, кажется, тоже очаровала; они с таким жаром спорили о полетах в космос, что в какой-то момент Маккою стало казаться, что они с Джимом тут лишние.
Что до Джима... на него было жалко смотреть. Наверняка тот не подозревал, как забавно выглядит, ловя каждое ее слово, подливая ей вина раньше, чем оно успевало кончаться, то и дело кидаясь – неловко – наполнить ее тарелку. Это было бы смешно, если б Маккой не знал, что у Кирка нет никого постоянного, что он вернулся с войны и то и дело просыпается от кошмаров.
О Вьетнаме они в конце концов и поспорили. Эдит наверняка провела немало дебатов в университете.
- Я отдаю должное людям, которые сражались и умерли там, но это не значит, что я понимаю, зачем эта война Америке. Нашему правительству не на что больше тратить деньги? Можно было бы хотя бы накормить нуждающихся. Или, в конце концов, заняться нормально исследованиями космоса.
Маккой молчал – это всегда благоразумнее. Спок уже один раз выразил свое мнение о Вьетнаме и, видимо, считал, что повторяться нелогично. Джо глядела на отца с гордостью.
В конце концов Джим и Эдит сказал, как Споку:
- Вы очень правильно рассуждаете, мисс Килер. Вот только вас там не было.
Она замолчала, а потом проговорила тихо:
- Мне бы хотелось, чтобы и вам не пришлось там побывать.
Маккой решил было, что разговору конец. Потому что Эдит смотрела на его больную ногу, а Джим не терпел жалости.
Нет; не то. Не ему, доктору, путать жалость с сочувствием.
Джим поймал ее взгляд – и замолчал. И больше о Вьетнаме не было сказано ни слова.
После ужина мисс Килер спросила, могут ли они поговорить наедине.
Пришлось выбираться на крышу. Апрель выдался теплым, и ветер пах южными травами. Крышу будто слегка покачивало, как палубу корабля.
- Я понимаю, что это неподходящее место для ребенка, – начал Маккой, – но мы с Джоанной здесь временно. Как только я смогу взять кредит, мы сменим окружение на более подходящее для девочки...
- Джо – счастливый ребенок, – перебила его Эдит. – Доктор Маккой, дело не в окружении. Я видела множество детей, абсолютно несчастных, хотя жили они в доме с обоими родителями, собакой и бассейном...
- Откуда вы все про меня знаете?
Шутка вышла горькой. Эдит сочувственно прикоснулась к его рукаву. Черт побери, где она была пятнадцать лет назад?
- Джо достаточно разумна, чтобы взять лучшее от каждого из вас. Я бы на вашем месте не так торопилась переезжать.
Когда они спустились вниз, оказалось, что Кирк нацепил парадный китель. Они с Эдит вновь обменялись этим странным взглядом – понимающим, объединяющим.
- А давайте танцевать! – сказала Джо.
На радиоле пора было менять иголку; пластинка пришепетывала, и чуть дребезжащие голоса «Сестер Эндрюс» отправили чердак в плавное путешествие назад во времени.
- Bei mir bist du schon...
Джим увлек Эдит в танец, и казалось, что сейчас все мироздание сосредоточилось на них – на сияющем Джиме, который почти не хромал, на Эдит, казавшейся такой хрупкой в его объятиях. Сам он пошел танцевать с Джо, вместе они попытались изобразить неуклюжий твист. Джо старательно приседала, выставляя поцарапанные коленки, хохотала, когда он подкидывал ее к потолку, изображая поддежку. Маккоя холодной иглой пронзила мысль – а если б Памела захотела ее забрать? И внезапно чердак показался ему лучшим убежищем на земле.
Спок смотрел на них с Джо странным затуманенным взглядом. Казалось, он потерялся где-то в прошлом.
Джим вызвался проводить мисс Килер. Маккой согласился, сказав, что ему еще укладывать Джо. Та открыла рот, чтоб возмутиться – она прекрасно «укладывалась» сама с семилетнего возраста – но промолчала. Разумный ребенок.
Когда они ушли, а радиолу убрали в угол, тишина показалась особенно глухой.
- Вот бы Джим на ней женился, – сказала Джо, болтая ногами. Она сидела на столе и помогала Маккою вытирать посуду. – Это было бы... логично.
- Женщины, – пробурчал он. – Джимбо всего лишь отправился проводить ее домой, а ты уже о женитьбе...
- Ты ведь все равно не женишься, – сказала она без сожаления, без затаенного желания в голосе – совершенно по-взрослому. И Маккой в очередной раз спросил себя, сколько она на самом деле знает.
Джим вернулся поздно, когда Джо уже спала. Он ничего не сказал, но в глазах у него стояли звезды.
….
Маккою в эту ночь не спалось. Вернулась мигрень, давняя и очень неприятная знакомая. У него не было мигреней с тех пор, как он заселился на чердак, но теперь спать было невозможно; он старался меньше ворочаться, чтоб никого не разбудить, и очень хотелось застонать в подушку. Маккой со страхом думал о том, как завтра отправится на работу – если и к утру будет так, придется отпрашиваться – а он не может себе этого позволить, не сейчас...
- Доктор, – донеслось до него через обрывки темного бреда, которые никак не желали становиться сном.
Черт. Разбудил-таки, чуткий же сон у паршивца.
- Спок, иди спать...
Тот стоял длинным черным призраком в проеме между шкафами. Маккоя он не послушал, конечно – когда б он его слушал – подошел, сел на край кровати. Поднес ладонь ко лбу – температуру, что ли, собрался щупать? У Маккоя не было сил отогнать его, да и казалось все нереальным. Ладонь не коснулась лба, и почему-то он почувствовал разочарование. Спок, ни слова не говоря, водил рукой у него над головой, и через какое-то время Маккой начал ощущать тепло.
- Эй...
- Тише.
Спок убирал его боль, отводил, стряхивал с ладоней, и в конце концов ее стало меньше, она уже не так распирала голову – он будто вычерпывал ее, как воду.
- Спите.
Захотелось спать – теперь, наконец-то, можно, но пока его веки еще не сомкнулись, он следил за движениями Спока. За нежной сосредоточенностью, с которой тот двигал руками.
Вот, значит, что. Говорят, рыбак рыбака...
Он заснул; Спокова тайна тянула его на дно сна, будто привязанный к шее камень.
….
На утро они об этом не говорили. Возможно, Маккою это все привиделось.
….
Апрель становился все теплее. На Песах Спок кормил всех твердым и сладким печеньем «в честь освобождения из рабства». Джо так наелась за освобождение из рабства, что у нее заболел живот. В «скорую» доставляли все больше психов с обострением расстройств, а Джо влюбилась в мальчишку из параллельного.
Джим и Эдит успели два раза сходить в кино и один раз - в ресторан, а больше ничего не успели, потому что через две недели мисс Килер лежала в первой смотровой чикагской «Скорой», и Маккой констатировал ее смерть.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!