50%

Ойкава Тоору человек стабильный: он не отказывается от своих слов даже в тех случаях, когда не является правым; предпочитает упорядоченный образ жизни неустойчивому и всегда строго следует своим привычкам, вырабатывавшимся на протяжении долгих лет жизни в одиночестве.   Ведь так проще — на пути реже встречаются сомнения, способные пошатнуть привычный уклад вещей и взгляд на мир. Поводов для стресса, к слову, также становится в разы меньше. Все настолько обыденно, что проблемам просто неоткуда возникнуть.   Каждые выходные волейболист посвящает себя поддержке эмоционального состояния, занимаясь рутинными делами в неспешном темпе:   После пробуждения ранним утром субботы первым делом он направляется на спортивную площадку, дабы выполнить упражнения для сохранения формы во время отпускных, и, убедившись, что мышцы достаточно разогрелись после крепкого сна, выходит на пробежку вдоль жилого комплекса — начинает с прогулочного шага, а заканчивает полноценным бегом. В это время в его наушниках обычно играет размеренная мелодия без слов — она помогает придерживаться заданного темпа.   Убедившись, что по телу разливается бодрость, а мозг проснулся и готов включиться в предстоящий день, он наконец возвращается домой, где продолжает утренние ритуалы: принимает теплый душ, выполняет косметические процедуры, необходимые для красивой и сверкающей кожи, — Тоору нравится тратить время на уход за своим лицом, ведь создается впечатление, будто он действительно становится более симпатичным, — и заваривает небольшой чайничек с кофе. В процессе готовит незамысловатый завтрак из того, что имеется в холодильнике — зачастую такими продуктами оказываются яйца и овощи — после устраивается за столом. Неспешно поглощает пищу, тщательно пережевывая каждый кусочек, и позволяет поднимающемуся солнцу — окна кухни, как и спальни, в доме мужчины выходят на восточную сторону — греть обнаженную влажную спину.   Именно это каждый раз помогает ему прийти в себя и начать правильно функционировать — прямо как роботу.   Тоору кажется это забавным, но очень подходящим сравнением, поскольку всю свою жизнь он двигался в одном и том же графике. Японец редко позволял себе сдвигать расписание или вовсе исключать из него какой-то пункт. Волейболист тренировался с утра до ночи, пока не терял всякие силы, пытался получить должное образование в школе и университете, а после зубами выгрызал место в национальной сборной Аргентины.   Он всегда шел к назначенной цели, и даже достигнув ее, остановиться никак не смог, каждый раз создавал для себя новые цели.   Поскольку так все еще было проще. Жить. Поддерживать дисциплину. Ощущать уверенность в действиях. Не отступать.   От мысли об этом Ойкава невольно улыбается — ему определенно импонирует думать о себе как о сильном человеке, стойком борце за свои мечты и стремления — и закидывает голову назад, прикрывая глаза от слепящего солнца. Прислушивается к звукам вокруг, словно позволяет им пройти через себя: несколько птиц под домом звонко щебечут на проходящих мимо людей с целью получить немного еды; гул от лениво проезжающих машин походит слишком привычным, в какой-то степени даже успокаивающим — Тоору приноровился уживаться с подобными шумами.   И только легкий свистящий звук кажется жутко подозрительным и неестественным, словно что-то мягкое летит наверх…   — Ойкава, мать твою! — За тонким недовольным голоском следует вибрирующий удар о стекло, заставляющий волейболиста распахнуть глаза и подскочить на месте. Все же стоило раньше взять во внимание диссонанс в бывалом укладе. — Прекрати, — короткая и напряженная пауза заполняется очередным броском и попаданием прямиком в стекло. — Игнорировать мои звонки!   Мужчина подбегает к окну и, распахнув его, свешивается вниз, в попытке распознать нарушителя порядка.   — Маки? — удивленно спрашивает, замечая, что в тонких женских руках покоится несколько ошметков мха. И Тоору не совсем понимает, чему поражается больше: настойчивости и находчивости блондинки или ее внезапному появлению. — Ты что творишь?   — Это я у тебя хочу поинтересоваться: что ты делаешь, раз не можешь поднять трубку! — девушка выглядит очень злобной, будто готовится вот-вот прибить кого-то. Кого-то — его, волейболист чувствует это кожей.   Будь он кем-то другим, то определенно съежился от натиска, попытался скрыться от гнева, однако… Тоору есть Тоору. И ничего, кроме желания посмеяться, в нем не возникает.   Его взгляд перемещается на столешницу, где покоится телефон. Экран безучастно мигает от поступающих звонков.   — Он был на беззвучном режиме, — в попытке сбавить пыл блондинки отвечает японец, опираясь локтями на подоконник.— Зачем я понадобился тебе в такую рань? — И заглядывает в очаровательное лицо, по цвету сравнимое с клубникой. Его вновь хочется потрогать, дабы ощутить мягкость и шелковистость кожи. И по возможности успокоить нежными поглаживаниями.   — У великого короля плохая память? — саркастично спрашивает девушка, уперев руки в бока. Ей совершенно не мешает расстояние между ними, чтобы заставить Тоору напрячься — он терпеть не может забывать что-то. Особенно чьи-то просьбы.   Это заставляет чувствовать внутри шлейф вины и сожаления.   Однако виду старается не подавать — их перепалка закончится тем, что Маки почувствует собственную власть, начнет наседать. И этого совершенно не хочется.   Ведь иначе счет в их небольшом соревновании за превосходство может сравняться.   — Не называй меня так, я ведь просил, — закатывает глаза, словно это имеет какое-то значение.   Волейболист на себе успел убедиться, что Маки, в случае нахождения слабого места или нелюбимого прозвища, обязательно будет давить через них на своего собеседника, дабы показать все свое недовольство.   Впрочем, девушка не задумывается о том, что со временем это может перестать оказывать должный эффект.   — А я просила тебя помочь собрать новый шкаф у меня дома, — Хаттори корчит недовольные рожицы, так что Ойкаве приходится подавить улыбку — Тоору отмечает то, насколько забавно она выглядит в моменты, когда пытается пристыдить. — Я звонила позавчера около часа ночи, и ты согласился приехать.   — Надеюсь, ты также помнишь, что я спал в тот момент и совершенно не мог запомнить твою просьбу? — мужчина устало потирает переносицу пальцами, поражаясь непониманию блондинки. Тоору несколько раз вскользь упоминал, что разговаривать с ним спящим практически всегда бесполезно. Большая часть разговора в любом случае остается забытой.   Осадок вины испаряется практически сразу после того, как он осознает, что никакой ответственности он нести не может за действия блондинки.   Стоит испытать облегчение, Ойкава вспоминает, что решить возникшую проблему все же надо, потому оборачивается к настенным часам и бегло считывает время.   — Подожди… двадцать минут. Мне нужно одеться, и поедем, — несмотря на то, что Тоору недоволен ситуацией — все-таки его побеспокоили, стоило только прийти в себя и начать правильно функционировать, — он считает своим долгом помочь Хаттори. И предложенный вариант должен подойти им двоим: Тоору не потеряется в созданном спешкой хаосе, а Маки все-таки получит свой собранный шкаф. — Пока позвоню охраннику, чтобы пропустил тебя. Квартиру ты знаешь, а дверь оставлю открытой, — получив кивок в ответ и проследив глазами за удаляющейся девушкой, тянется за телефоном и набирает номер поста, дабы предупредить о внезапном госте, как и обещал.   Следом плетется в прихожую, щелкает замком и скептически осматривает отражение: за прошедшие несколько недель он успел сильно похудеть за счет изматывающих тренировок, так что изогнутые ключицы стали выделяться еще сильнее, а ребра проглядывают все больше под натянутой оливковой кожей. И думает о том, что стоит немного подправить диету, ведь он и без того всю жизнь находился на границе своей нормы в весе за счет природной худобы.   Иначе могут вновь начаться проблемы со здоровьем, что, безусловно, отразится на качестве его игры. А этого категорически не хотелось.   Утомленно вздохнув, следует в гардеробную и строго оглядывает осторожные стопки с майками и шортами. Прикусывает губу, пытаясь в голове представить наиболее красивое сочетание оттенков, и хватает обтягивающую спортивную футболку черного цвета — Тоору слишком нравится, как выделяются его плечи и талия в ней, — и светло-серые шорты.   В шутливой манере напрягает бицепс и грудь, замечая, как отчетливо напрягаются мышцы. Корчит забавные, заигрывающие рожицы и смеется от неловкости и тоски.   Все же подобная показушность больше не для него. Тоору вырос из того возраста, когда проявление легкомысленности было бы нормальным.   Добавляет привычные аксессуары — браслет Иваизуми и серебряную цепочку — следом проходится липким роликом по темной ткани, убирая налипшие пылинки. Тянется за флаконом с парфюмом и несколькими размашистыми нажатиями на колпачок разносит его по волосам и шее — Ойкава любит ощущать лишь шлейф духов, потому разносит его именно этим способом. Гребешком поправляет волосы, создавая небольшой объем еще на влажных вьющихся локонах.   Из прихожей раздается глухое шуршание и ворчание, на что волейболист улыбается — ему нравится слышать подобные звуки в своей квартире, даже несмотря на любовь к одиночеству и тягу к тишине.   Он предпочитает оправдывать свою радость тем, что новый друг просто разбавляет обстановку — слишком уж затхлой она стала за последние месяцы. Но в глубине души Тоору отдаёт себе отчёт: он хочет как можно чаще ощущать присутствие в своем доме именно Маки.   — Ты уже закончил? — интересуется уставшим голосом блондинка, облокотившаяся о дверной косяк напротив. Она скользит липким силуэту волейболиста, и Тоору совершенно не может понять его. — Несколько минут с глупой миной пялишься на собственное отражение. Так сильно любишь себя? — Выражение лица нарочито снисходительное.   Ойкаве хочется сказать, что совсем нет. Напротив, он чересчур самокритичен и до сих пор не может принять свою личность и внешность до конца, наконец полюбить то, кем является.   И лишь для того, чтобы хоть как-то повысить свою самооценку, старается надевать либо открытые вещи, либо те, что подчеркивают его бесконечные старания. Потому что благодаря им он каждый раз получает комплименты и восхищенные взгляды, которыми сам себя одарить не способен.   Но просто фыркает в ответ и становится напротив подруги. Скользит взглядом по ее образу: пшеничные волосы небрежно заколоты крабиком, несколько прядей волнами струятся возле лица — их хотелось бы поддеть пальцем и заправить за маленькое ушко, чтобы открыть милое личико; синие глаза кажутся отстраненными, будто недавно произошло нечто неприятное — Тоору уже успел выучить как меняется их оттенок и глубина в зависимости от настроения — тонкие брови расслаблены, как обычно бывает, когда Хаттори утомлена; пухлые губы блестят на свету от клубничного бальзама, название и фирму которого волейболист подглядел в момент, когда блондинка наносила его около недели назад.   И сдерживает себя от импульсивных действий — Ойкаве не хочется слыть ублюдком в ее глазах из-за собственных желаний.   — Да, — кратко отвечает Ойкава, обходя Маки стороной. Важно соблюдать дистанцию, о которой девушкапросила, потому обращается немного холодно, отстраненно.   — Поедем на твоей машине или такси? — интересуется, равняясь с волейболистом.   Тоору кажется, что блондинка даже не заметила смены его настроения, отчего внутри что-то противоречиво растягивается с надрывным треском, словно засохшая канцелярская резинка, готовящаяся лопнуть в любой момент.   — А что с твоим мотоциклом? — следует ответный вопрос. Изрядно привыкнув к Ямахе и тому, что Маки всегда таскает волейболиста на нем, японец удивляется отсутствию полюбившегося транспорта.   Каждая поездка на ее байке отличалась чем-то веселым: то Элиан хвостиком увяжется за ними и будет всячески притягивать к себе все внимание, дурачась; то Маки начнет зигзагообразно водить, пугая мужчину до смерти.   — Я ведь говорила, что отдала его в ремонтную мастерскую для смены масла, — напоминает обыденным тоном, хватаясь за дверную ручку.   — Дай угадаю, об этом ты мне также сообщила во время того ночного разговора? — ухмыляется Ойкава, надевая кроссовки. Он не видит лица Маки, но уверен, что она закатывает глаза от очередного подстегивания. — Пойдем. Сегодня машина припаркована возле подъезда, — предвещая ответную подколку, спешит поскорее сменить тему. Не хочется устраивать холодную войну на словах. Они и без того часто спорят в попытке одержать превосходство.   Когда Тоору заканчивает завязывать шнурки и выпрямляется, девушка провожает наглым взглядом вырастающуюфигуру, словно не может примириться с завершением обмена колкостей, однако в следующее мгновение морщит нос и фыркает, разворачиваясь хрупкой спиной к волейболисту.   Она пытается таким образом наказать мужчину, однако не имеет представления, как именно на нем это сказывается:   Тоору мучается от желания провести пальцами по ровной линии позвоночника, промять мягкую, точно бархатную кожу и втянуть запах девушки в себя, пропитаться им насквозь и забыться в прелестном аромате. Тоору сгорает от желания притянуть ее к себе как можно ближе, как можно теснее и напомнить о том, насколько большая разница между ними.   Осознавать, что Маки меньше него чуть ли не вдвое, и ее можно с легкостью оградить целиком — отрадно. Думать о том, как они смотрелись бы в отражении зеркала, будучи нагими — возбуждающе, слишком порочно.   И Ойкаве остается лишь крепко сжимать кулаки от очередного напоминания здравого смысла о том, что Маки сама провела черту. Пресекать ее категорически запрещено, потому он покорно примиряется с желанием блондинки.   Ее глаза, горящие в своей неподдельной строгости, лишь сильнее принуждают склонить голову и отторгнуть вожделение, медленно разрастающееся тонкими вязями цветов.   И кто он такой, чтобы пытаться воспротивиться воли той, за кем хочется следовать?   — Я хочу поскорее сесть, пойдем, — Маки хмурится и нетерпеливо постукивает пальцами по перилам на лестнице. — Ты слишком долго возишься с замком. Старческий тремор успел развиться?   — Ты ненамного младше меня, чтобы пускать шутки про возраст, — бурчит себе под нос с неловкой усмешкой так, чтобы она не услышала. Голос его подрагивает от минутной слабости. — Кто бы говорил. Сама-то недавно из утробы вылезла, а уже так со старшими смеешь разговаривать. — Он нагоняет блондинку, равняется с ней и возвращает прежнее выражение лица. — К слову, через два месяца у нас будет проходить матч, можешь прийти и убедиться в том, что проблем у меня нет. Детям вход бесплатный, проведу тебя как свою сестренку, — едва заслышав громкие недовольные возгласы Маки, он стремится оказаться на расстоянии: спешно перепрыгивает несколько ступенек, и, обернувшись через плечо, показывает язык в дразнящем жесте.   Тоору в очередной раз успокаивает себя: раз ему не позволено прикасаться к Маки, он вполне может обойти условное правило и затронуть ее словесно. Поддеть в своей излюбленной манере и начать дурачиться, провоцируя еще более взбалмошную реакцию.   Даже такое внимание кажется ему чем-то прекрасным, отчего сердце трепещет, — и волейболист продолжает выводить блондинку из себя, вдохновляемый её наигранно-раздражёнными вспышками.   В такие моменты он чувствует себя свободным подростком, оградившимся от мирских проблем и проживающим свою первую жизнь без ожиданий и трудностей. Ему доставляет удовольствие так просто сбегать по лестнице, считая, словно его вот-вот поймают и накажут самым изощренным способом. Потому, как главный геройромантической комедии стремится дальше, навстречу воображаемым приключениям, ближе к линии горизонта, где его ждут сбывшиеся мечты и тонкие всплески счастья, сбегающие буйным ручьем.   Пробегает мимо охраны с громким хохотом и лишь коротко оборачивается для того, чтобы рассмотреть не отстающую Маки: раскрасневшаяся от внезапной активности, она с горящими глазами надвигается на мужчину, точно буря. Пытается поглотить его одним лишь своим жадным видом, воспринимая происходящее как гонку за первенство.   — Я выиграл, — с гордым видом ребячливо протягивает Тоору, когда первым оказывается на улице. Он посмеивается, прикусив губу.   — Только на этот раз, — многообещающе произносит Маки, щурясь от обилия солнечного света. Ей требуется несколько раз проморгаться, чтобы без боли в глазах посмотреть на взбудораженного друга. — Позже я тебя порву.   — Охотно верю, — он несколько секунд копошится в барсетке, выискивая ключ от машины. Небрежно щелкает по кнопке разблокировки и первым делом обходит седан, дабы помочь блондинке сесть внутрь. Распахивает пассажирскую дверь и ожидающе топает ногой, словно призывая ее как можно быстрее оказаться в салоне.   Хаттори послушно плетется следом и хватается за горячую мужскую руку, в попытке удержать равновесие.   И Тоору практически взывает от смущения.    Ладонь невыносимо горит от крепкого и пропитанного, как ему показалось, надеждой, прикосновения. Кожа зудит, будто выказывая желание вновь испытать саднящее чувство, вдоволь напиться желанным контактом.   Он точно не сможет выбраться из собственноручно устроенного ада.   ***   — Добро пожаловать, — протягивает Маки, первой вваливаясь в квартиру. И едва не задыхается: в квартире душно, жар будто тянется с каждого уголка. Потому японка спешит как можно скорее включить кондиционер в надежде, что это спасет ситуацию, и одновременно с тем напевает себе под нос песню, крутившуюся практически всю их поездку. Веселая мелодия ассоциируется со взрывом. Свободы и беззаботности. Она вдыхает красочную жизнь, потому так сильно западает в голову.   Девушка выискивает глазами пульт, вечно теряющийся на полках в гостиной. И находит: он лежит за фарфоровой статуэткой балерины. Проблема в том, что Маки совершенно не помнит, когда и при каких обстоятельствах умудрилась положить пульт на самую высокую полку в доме. Она пыхтит и ругается, пытаясь удержать равновесие на носочках и одновременно кончиками пальцев поддеть пластиковый корпус. Когда пульт наконец оказывается у неё в руках, девушка сразу прожимает целый ряд кнопок, надеясь, что это поможет.   И облегченно вздыхает, стоит потоку воздуха подуть на влажное от пота лицо, расслабляет затекшие плечи.   — Спасибо за гостеприимство. — Ойкава коротко кланяется, словно механически, и идёт за блондинкой, с интересом осматривая интерьер.   Хаттори замечает это и чувствует себя странно: она будто предвкушает услышать его мнение об убранстве дома, узнать, нравится ли ему здесь.   Но вопрос так и не слетает с губ — кажется, это будет лишним, немного навязчивым, почти ребяческим.   — Пить будешь? — спрашивает она вместо этого. — Могу налить лимонада. Вчера вечером приготовила. Поможет освежиться.   Маки с интересом заглядывает в его карие глаза, видит, как они сверкают. И хочет понять — почему. Заглянуть внутрь, пройтись по бесконечным лабиринтам, добраться до сути. Познать главный секрет этого вечно искрящегося взгляда — того, что каждый раз пытается её подчинить, привязать к себе.   — Было бы неплохо, — Волейболист тушуется и уступает место в дверном проёме, пропуская блондинку. И Маки пользуется возможностью: спешно вылетает из гостиной, не оглядываясь. Чтобы ненароком не совершить ошибку— вдруг она, поддавшись эмоциям, всё-таки нарушит собственное правило и коснётся его. Того, кого успела детально изучить за время, проведённое вместе. Вдруг она остановится и больше никогда не сможет пройти мимо. — Расскажи, что нужно будет сделать? — интересуется Ойкава, как только Маки скрывается в кухне.    — Для начала перетащи диван к противоположной стене, — она достает простенький графин из холодильника, постукивая пальцами по вспотевшему стеклу в попытке переключить мысли, бегающие от образа к образу, и следом тянется к морозильной камере. — Лед добавлять? — Получив в ответ тихое угуканье — девушка понимает, что мужчина последовал за ней, но старается игнорировать его присутствие — бережно берет силиконовые формы и кидает несколько кубиков в бокалы, наблюдая за тем, как их уголки постепенно сглаживаются. — А потом собери шкаф. Там коробка у входа стоит.   — Понятно, — задумчиво протягивает Тоору, опираясь о столешницу. Внимательно следит за ее действиями сквозь полуприкрытые веки.   Девушка прекрасно знает, насколько красивую тень бросают ресницы на шоколадные хрусталики, оттеняя их едва ли не до черного.   Мужчина благодарит, когда Маки подталкивает стакан в его сторону.   Художница совершенно точно не хочет наблюдать за тем, как пара капель сбегают по подбородку волейболиста и растягиваются по мощной шее вплоть до ужасной черной футболки — она правда ужасна… ужасно хорошо подходит ему.   И у нее совершенно точно получается игнорировать происходящее. Потому быстро осушает свой бокал и отходит в сторону.   — Я в это время буду в мастерской, мне нужно навести там порядок, — конечно, Маки придумывает себе оправдание, чтобы хоть как-то отвлечься и убедить себя в неправильности происходящего. — Можешь подключиться к колонке и включить свою музыку, если хочешь, — ведь так проще игнорировать звуки его присутствия — хочется дополнить, но Маки вовремя затыкается и принимается ополаскивать использованную посуду, после оставляет ее на влаговпитывающем коврике.   Тоору же, поняв желание подруги побыть наедине с собой, удаляется в прихожую, чтобы перетащить коробки — одну за другой — в гостиную. Он слегка хрипит от тяжести и Маки, чувствуя, как начинает сходить с ума, спешит скрыться в соседней комнате, где обычно пишет картины.   Оглядывая собственные руки, немного подрагивающие от волнения, начинает злиться. На саму себя. От невозможности отпустить силуэт мужчины; от невозможности прекратить представлять самые — как она предпочитает думать — отвратительные сцены; от невозможности отпустить те поцелуи, оставленные на губах друг друга в первую же ночь знакомства.   Мысли о волейболисте — до одури манящие, зовущие окунуться в омут далёких мечт. Трепетные, вызывающие крупные мурашки по всему телу. Сокровенные, будто они — всё, что есть у Хаттори в жизни.   И… так и есть. Она до жути одинока в своём несчастье. Неспособна ни с кем разделить настоящие чувства — только с собой. И вынуждена вечно скитаться от одного мужчины к другому, прячась за масками притворства.   Маки видит в фантазиях спасательный круг, безопасную зону, призрачное счастье. Как будто единственный выход для неё — цепляться за них, вечно хотеть мужчину, которого сама когда-то остановила по собственной глупости. Того, кто уже не мечтает о ней так, как она сама.   Это становится одной из причин, по которой блондинка продолжает отрицать иррациональные — как ей привыкли внушать — представления о совместном будущем.    Маки также неспособна дать что-то в ответ волейболисту, привыкла лишь потреблять и отталкивать, колоть холодом и отдаляться при любом недопонимании.   Она не знает, как правильно любить: раздробленное и наспех склеенное нутро не сможет так просто начать функционировать после всего пережитого.   Впрочем, чувства Маки к Тоору нельзя назвать любовью. Это лишь попытка сбежать от окружающей тоски и всепоглощающего мрака.   Только ее пальцы все равно отчего-то неприятно ноют, сжимая одно из полотен, а ноги подкашиваются, норовя уронить саму Маки на пол прямо посреди комнаты и оставить ее в таком оголенном состоянии — с запятнанной собственной распутностью душой и скапливающимися слезами в уголках глаз — перед всем миром только за попытки отторгнуть нужное, правильное решение.   — Алло, мам, — пальцы начинают трястись еще сильнее, чем прежде. И она все-таки оседает на пол в ожидании взрыва.   Звонок от родителей — худшее, что может случиться в её жизни. Маки с горечью понимает: до чего же она невезучая. Ей не удалось избежать собственных страхов. Они настигли.   — Привет, — голос Ицуки тихий, переживающий. От него чертыхаются внутренности и хочется сжаться в одну точку, прекратить существовать. Он ощущается так, будто по едва зажившему порезу вновь полоснули ножом. — Как поживаешь?   — Очень хорошо, — коротко отвечает Маки, приглушая желание вырвать себе уши, и сглатывает, пытаясь избавиться от кома в горле. В груди роются разъяренные осы, распространяющие свой яд все дальше по венам. Он разъедает внутренности, оставляет неприятные дыры, обожженные по краям, точно после кислоты. — Ремонт вот затеяла. А ты? Все в порядке? — пытается сохранить интонацию ровной, дабы женщина на другой стороне телефона не смогла распознать ее колебания.   Но у девушки явно не получается: дыхание выходит рваным, выдающим переживание, а по щекам все-таки стекают предательские слезы.   — Да, — говорит безжизненно, отстраненно, так что явно нет. Видимо, отец все никак не прекратит истязать ее. — Ты одна этим занимаешься? — На этот вопрос нет правильного ответа, девушка успела в этом убедиться за свою недолгую жизнь.   — Мне сборщик помогает, — намеренно лжет, лишь бы не получить очередную истеричную тираду, в которой ее опять выставят неблагодарным отпрыском, ошибкой, что не слушается наставления родителей, и мысленно извиняется перед Ойкавой. — Я ему хорошо заплатила, так что сейчас спокойно разбираюсь с делами вмастерской.   — Опять своими рисуночками занимаешься. Брось ты это дело, найди себе нормальную работу. К примеру, в банке. Ты ведь ничего не добьешься, тратя время на творчество, — с осуждением комментирует мать. И Маки едва удается подавить всхлип — Ицуки всегда была такой; она любила отторгать и обесценивать любые увлечения и достижения дочери. — Надеюсь ты делаешь это не ради того, чтобы привести в дом мужчину. Ты ведь знаешь, чем это обернется, — девушка чувствует, как по коже пробегает жалящий холод, а внутренности ухают в пятки.   Нельзя допустить, чтобы эта женщина почувствовала уверенность в своих словах. Это обернется концом света. Маки снова прекратит быть в безопасности.   — Нет конечно, мам, — спешит заверить блондинка.   Старшая Хаттори всегда была скорее упрекающим воспитателем и надзирателем, нежели любящей своего единственного ребенка мамой, потому девушка очевидно не может быть откровенной. Ей приходится врать, чтобы заслужить одобрение. Или чтобы хотя бы немного убавить недовольства в свою сторону.    — Захотелось новый шкаф поставить, а потом закрутилось… Ну и сама понимаешь, вспомнила и об остальных моментах, которые хотела бы переделать, — в попытке поднять настроение матери, девушка посмеивается. Но выходит это чересчур неловко. — Давай я тебе позже перезвоню? Я сейчас немного занята.   — Буду ждать твоего звонка. До скорого. И помни мои слова.   Короткие гудки воспринимаются как облегчение и возможность выпустить эмоции.   Дыхание окончательно сбивается — из горла Маки вырывается надрывное рыдание. Она поджимает колени к груди, носом утыкается в похолодевшую кожу, пытаясь согреться. Укрыться. Чтобы никто не увидел, как она вновь обращается в прах. Чтобы не было так стыдно. И всхлипы нарастают, становятся громче, жалобнее — и она не может их остановить.   Произошедшее кажется полным провалом: подозрения матери обязательно превратятся в убеждение. Маки знает — они не в первый раз оказываются в такой ситуации.   И будто предчувствуя, что в жизни дочери все начинает налаживаться, Ицуки вновь пытается все разрушить своим ужасным мышлением — никто не виноват в том, что она так озлоблена на отца Маки за измены, кроме нее самой. Не стоило рушить сразу три жизни только из мотивации воспитать девушку в полной семье.   Лучшим вариантом был уход еще на этапе вскрытия всех грязных подробностей.   — Маки? — Удивленный Тоору широко распахивает дверь и смотрит на лихорадочно всхлипывающую подругу.   Хаттори осторожно выглядывает из своего временного укрытия и без присущей уверенности устанавливает зрительный контакт — она знает, как отвратительно выглядит, когда плачет. Знает, какими мерзкими становятся ее глаза, когда они наполнены слезами. Знает, какая она жалкая.   После очередного всхлипа волейболист меняется в лице, но то не гримаса презрения — скорее разделенной боли и печали; и он почему-то не уходит, а напротив — садится рядом и широко раскрывает руки. Приглашает нырнуть в объятия.   Маки осторожно приближается, точно думает, что Тоору еще передумает, и медленно окольцовывает надежную шею. Сердце пропускает удар, и девушка обмякает, повисая на мужчине, точно он единственный способен вытянуть ее из кошмара.   — Я с тобой, — его ладони ложатся на спину подруги. — Мне жаль, Маки. Правда жаль. Я должен был оказаться рядом раньше.   Произнесенные слова такие нужные, показывают неимоверную преданность и безусловное присутствие. Ровно этого девушка так страстно желала и опасалась одновременно.   Блондинка жмется все крепче и отчаяннее в поисках требуемого тепла, словно слепой котенок — она промерзла, и едва не окаменела, пока пряталась в своей душе — и наконец прекращает сдерживаться: плачет пуще прежнего, срывая голос.   В груди пульсирует ненависть — к матери, отцу и самой себе. Бьётся, не затихая, и каждый удар вновь ломает девушку. Разрывает на острые осколки. Маки рассыпается в мужских объятиях так мучительно и долго, не понимая, как справиться с ноющей тяжестью на душе и осознанием собственной никчемности.   Все проблемы в жизни Хаттори возникали исключительно по ее вине, из-за самого факта существования. И стоило бы прекратить мучения еще несколько лет назад, как раз перед знакомством с подругами, как девушка того и хотела. Или до того, как она успела обнажить свое тело постороннему человеку, в попытке заполучить желаемую толику внимания и… любви.   Испытывая себя ранящими мыслями, Маки совершенно не успевает заметить, как Тоору распускает ее волосы и начинает с едва заметным нажимом гладить ее по голове в успокаивающем жесте, параллельно с тем покачиваясь в разные стороны.   Он ничего не говорит, позволяя ей вдоволь наплакаться. Знает, что это будет лишним и даже бесполезным. Понимает ее страдания и неприязнь, даже не узнав причин и к кому они обращены. И он правда разделяет ее боль — Хаттори это чувствует. Тоору передает знание их схожести через бережные и тесные прикосновения — он будто пытается закрыть ее от внешнего мира. Защитить от чужой жестокости. Волейболист ссутуливается, сжимает хрупкое тело девушки в своих руках.    Возможно, в свое время Тоору тоже не получил должной поддержки и потому знает, насколько важно быть рядом в такой момент.   Убаюкивания срабатывают только через некоторое время — стоит девушке ощутить саднящую боль в горле и окончательное опустошение, она наконец начинает затихать.   — Спасибо, — тихо благодарит, удобнее умещаясь на мужских коленях. Немного расслабляет хватку и перекладывает руки на плечи, трепетно и осторожно проводит по ним, подкрепляя слова действиями. — Я могу написать твой портрет? — в девушке внезапно просыпается решимость задать давно интересующий вопрос. И японка чувствует, что просьба правильная.   Она точно приведет Маки к победе.