0%

Первым, что чувствует Маки по пробуждению: жжение в выглядывающей из-под одеяла ноге от колкого луча полуденного солнца. Девушка морщится до звездочек и витиеватых узоров перед глазами, прежде чем попытаться избавиться от гудящего напряжения в голени. Следом скользит вглубь кровати, прячась за изголовье.   Вторым на нее накатывает опустошение от осознания, что вся работа — тягостная, но до одури пульсировавшая требованием вернуться к ней — была выполнена.   Черта с два, Маки в самом деле написала картину Ойкавы, волновавшую чересчур долго, а после…   После сделала еще одну вещь, о которой мечтала: прикоснулась к губам, телу и душе волейболиста. Прочувствовала на себе всю глубину его чувств и нежности. Заглянула в самые укромные уголки естества и вытащила наружу пороки, таившиеся в нем.   Это было приятно — Хаттори не имеет права отрицать, что ей понравилось так проводить время с Тоору.   Она познала и саму себя, связавшись с ним — а это уже ощущалось странно. Создавалось впечатление, словно Маки приоткрыла те двери, которые вовсе не стоило трогать. Оттого дискомфорт пронизывает девушку, заставляет усомниться в том, насколько правильным был ее поступок.   Легкий холодок, исходящий от открытого окна и бредущий по обнаженной спине, посылает расслабление по гудевшей от духоты коже — Тоору обнимал ее всю ночь, крепко прижимал к себе. Будто боялся, что она уйдет.   Уловив тонкий аромат выпечки и жареных яиц, рот наполняется слюной, а в животе начинает урчать. И девушка стыдливо вспоминает, что прошлым днем толком ничего не съела. А ночью… было немного не до этого.   Покачиваясь из стороны в сторону — Маки еще не успела смахнуть пелену сна с себя — она поднимается на постели, внимательно оглядывает комнату: ни одного намека на тот бардак, что они оставили в страстном порыве, не осталось.   По всей видимости, Тоору успел прибраться, пока она спала.   Что ж, это… приятно. На губах у девушки появляется легкая улыбка, непринужденная и совсем слабая. Она отражает тот неуловимый трепет от выраженной заботы и убаюкивающую благодарность.   Когда Хаттори чувствует, что уже не стремится упасть обратно в объятия простыней, бредет до комода, на котором покоится чистое белье, и поспешно одевается. Как нельзя кстати под руку попадается та самая футболка, которую она однажды наглым образом своровала у Ойкавы — на секунду успело показаться, что это было очень давно.   В голову девушки закрадывается наивная, немного игривая идея, не до конца осознанная: ей хочется появиться перед мужчиной в его одежде, изучить реакцию и что-то для себя выяснить.   Что именно — сложно сказать.   Маки уверенно натягивает хлопковую ткань на нагое тело. Приглаживает ее по бокам, заботливо поправляет края.    Создается впечатление, будто это единственная ценная вещь в ее жизни.   Художница горбится, пытаясь почувствовать запах волейболиста на футболке. Только любимого аромата не находит — за несколько стирок он успел выветриться, исчезнуть, словно никогда и не пропитывал ее. Это заставляет нечто надломленное поселиться в девичьем сердце, пустить корни и совсем незаметно распространять свое влияние.   Блондинка осторожно выглядывает из спальни и следует на кухню, где вовсю орудует японец. Она смотрит за ним несколько мгновений: будучи с лопаткой в руках, Тоору выглядит очень сосредоточенно, изредка подпевает в такт музыке.   А потом тихо приближается, кладет руку на широкую спину, мышцы которой игриво выделялись и манили прикоснуться.   — Решил заняться готовкой с утра пораньше? — охрипшим от сна голосом интересуется Маки и тут же отходит в сторону, к столешнице. Опирается о прохладный камень и не сводит глаз с лица волейболиста.   Едва уняв испуг, Тоору облизывает губы и улыбается. Зрачки едва заметно колеблются при виде блондинки, а руки подрагивают. Точно он сдерживается от какого-то порыва.   — Уже полдень, — ненавязчиво уточняет мужчина, отключая плиту. — Но можешь считать, что да.   — Сейчас достану тарелки.   — Спасибо, — очевидно, что настроение у него отменное. Маки не сомневается. Она всем телом чувствует жар и свечение, что исходят от японца.   — Я проснулся около часа назад и сразу пошел за продуктами. Но побоялся, что ты подумаешь, мол, я сбежал. И второпях забыл, и не взял некоторые ингредиенты. Хотел приготовить что-то получше этого, но увы, — рассказывает о ситуации с придыханием, явно посмеиваясь над собой.   Хаттори же думает о том, как на самом деле она бы отреагировала на таинственное исчезновение по пробуждению: вряд ли она стала бы жертвой истерики или чего-то в этом духе. Скорее всего, со спокойствием приняла выбор друга.   — Я настолько голодная, что готова съесть что угодно, — комментирует девушка, натягивая улыбку.   — А я бы не был против позавтракать тобой, — стыдливо шепчет Ойкава и оставляет легкий поцелуй на плече. Горячее прикосновение чувствуется даже сквозь ткань, посылает волны неловкости.   — Ха-ха, в следующий раз, — девушка отдает тарелки, после удаляется ради полюбившегося лимонада.   Дверца холодильника податливо открывается, обнажая содержимое: еды в самом деле заметно прибавилось. На полках изобилуют фрукты и контейнеры с салатами и какими-то блюдами, так что она едва находит граненый графин, спрятавшийся в глубине.   — Тебе налить? — спрашивает Маки, когда водружает кувшин на столешницу рядом с мужчиной.   — Буду благодарен.   Будничный диалог сглаживает углы порывистых мыслей, незаметно тревожащих девушку. С ней правда происходит нечто необычное.   Только Маки вида не подает — не хочется вселять и в Тоору беспокойства, смешанные с осадком из ничтожности.   Лишь поддерживает его чуткую заботу, отвечает тем же. Сохраняет видимость того, что все в порядке.   Расположившись за столом после всех приготовлений, мужчина продолжает забавно болтать о том, что ему нужно будет сделать в собственном доме по приезде и на тренировке после. Хаттори кивает в ответ и задает привычные уточняющие вопросы, чтобы поддержать расположение духа Ойкавы.   — Кстати, сегодня ведь последний день фестиваля, — интересуется мужчина, когда Маки расправляется с последним кусочком омлета.  — Пойдем? — Тоору слишком очевидный в своих чувствах, но он и не пытается того скрыть.   Смотрит любовно и открыто, все норовит коснуться руки блондинки, почувствовать ее тепло хотя бы на толику.   — Думаю, стоит заглянуть и повидаться со всеми, — тоска по Эме, Адриа и Нине маячит на периферии. Пускай контакт с девочками художница поддерживала, но не виделась с ними достаточно долго. Хочется как можно скорее оказаться в родной компании и от души забыться в алкоголе.   — За тобой заехать?   — Не стоит, ты после тренировки не успеешь тогда передохнуть.   — Ладно, — Маки приходится ответить на прикосновение утешающим жестом: поглаживает костяшки травмированных пальцев. — Тогда встретимся в клубе. Мне уже пора ехать.   Мужчина поспешно проверяет время на собственном телефоне, после встает из-за стола и следует к выходу из квартиры. Вещей, которые он мог бы взять, толком нет, так что — буквально — влетев в обувь, дожидается девушку, чтобы попрощаться.   — Могу обнять тебя напоследок? — в голосе мужчины чувствуется задумчивость.   Блондинка выжидает несколько мгновений, чтобы понять собственную реакцию, и, не увидев сопротивления, наконец кивает.   Ойкава склоняется, раскрывает руки и уже с измученной улыбкой наблюдает за тем, как возлюбленная неспеша обхватывает его шею, жмется поближе. Сам едва касается ее спины.   Маки уверена — Тоору прекрасно понял ее состояние. Успел достаточно почувствовать это через медленные, даже ленивые движения.   Только не стремится надавить и потребовать ответа.   За это Хаттори ненавидит его сильнее, чем прежде.   Жмется уж слишком отчаянно к рельефному телу в ответ на осознание, ногтями впивается в толстую кожу, оставляя красные полосы.   — Я заглядывал в мастерскую, пока ты спала. Картина вышла отличная, — невзначай упоминает Тоору. — Как краска просохнет и ты зафиксируешь ее — заберу и повешу дома. Идет?   ***   Для Маки процесс сборов на вечеринки всегда был своеобразным ритуалом. Она получала удовольствие от нерасторопных попыток привести себя в надлежащий вид, в котором будет готова покинуть дом.   Так что сознание девушки каждый раз покрывалось дымкой любви к себе, когда она подбирала подходящие наряды и референсы макияжей.    Это также успокаивает: трепет, с которым она вылепляет новую себя, стараясь вложить в каждый новый штрих, нанесенный подводкой или карандашом, какой-то глубокий смысл.   И если судить поверхностно, то покажется, что Хаттори типичная блондинка, обожающая шоппинг. Маки, слыша такие комментарии, не сопротивлялась стереотипному мышлению, только хихикала в ответ.   Она ничего не может сделать с тем, что большинство считает одежду лишь украшением внешности. потому не спорит. И это на самом деле не имеет никакого значения. Потому что у художницы своя правда. Куда более важная.   Подбор образа — искусство в понимании Маки.   Поскольку это отражение души. Она заставляет свое тело становиться податливой массой, которой постепенно придает необходимую форму. Внимательно осматривает себя, выискивая малейшие несостыковки между восприятием цветов: те, что образами возникают перед глазами, обязательно должны совпадать с теми, что мелькают на ее теле.   Маки всегда отражала свое эмоциональное состояние посредством коротких обрезков ткани.   И сегодня ей хочется надеть черное. Траурное.   Ведь снова поломалась и скатилась в бездонную яму. Летит с бешеной скоростью вниз и срывает ногти в кровь, когда предпринимает попытки зацепиться за рваные стены той тюрьмы, что она сама и создала. Ломает кости вопреки крику сердца и истошно ругается на саму себя.   Она допустила ошибку, понадеявшись, что ее спасут. Ни один человек априори не способен склеить трещины в фарфоре души. Подавно этого бы не сделал и мужчина.   Ойкава не виноват — что правда. Был искренним с ней, оказывал поддержку в нужные моменты и дарил тихие проблески спокойствия. Побуждал внутренних демонов в страхе разбежаться по углам.   Вся проблема в Маки.   Именно поэтому на ее кровати царит полный хаос, а лицо ничего не выражающее. Пустое, каменное — ни одна эмоция не проскользнула на нем с самого утра.   Тоору подарил объятия: отчаянные, наполненные недосказанностями, что сама Хаттори и создала. Попытался напоследок согреть ее душу теплыми словами и дал почувствовать, что ему она нужна.   Только Маки не нужно быть кому-то нужной. Никогда не было интересно принадлежать, стать чьей-то вещью. Хотелось исключительно потреблять и делать ставки на чужие жизни — никак не свою.   — Я схожу с ума, — она настойчиво пытается стряхнуть с себя наваждение. Нараспашку открывает окно, залпом выпивает стакан ледяной воды со льдом и всматривается в свое отражение.   В зеркале она одна — Маки верит, что любая другая картина была бы отвратительной, неестественной. Девушка никогда не смогла бы существовать с кем-то и так легко смотреться в стеклянном покрытии.   — Это ведь было так просто — осознать.   В самом деле. Навязчивая мысль, все это время отрицавшаяся, на самом деле была соткана из истины. И не принимать ее было не менее глупо, чем подпустить кого-то так близко к себе, чтобы позволить застать слезы.   Она источала слишком много токсинов все это время, отравляла и без того больной мозг, мешала в создании иллюзии счастья, как бы заземляя. Так и норовила позлорадствовать при виде краха.   — Да, — лишь протягивает девушка. Запускает пальцы в волосы и небрежным движением прочесывает их. Пытается снять с себя напряжение и смириться с происходящим — она поступила неправильно, воспользовавшись чувствами и расположением Ойкавы.   Маки возвращается к приготовлениям: вновь внимательно осматривает воцарившуюся вакханалию на постели. Некоторая часть вещей оказалась безбожно помятой, и у девушки нет времени, чтобы погладить их. Придется выбирать из того, что имеется.   Взгляд цепляется за черную мини-юбку и капроновые колготки с цветочным узором, следом девушка начинает выискивать любимую футболку свободного кроя и пиджак. Они оказываются запрятанными за грудой пляжных вещей, однако не пострадали от немой истерики.   Хаттори последовательно надевает каждый элемент, осматривает свое отражение и старается распознать: хорошо ли она выглядит? Сможет ли она так выйти в общественное место и ловить блядские взгляды на себе с очередной порцией надменности? Способна ли она вынести все это?   Смирение наполняет ее, даже уголки губ немного поднимаются.   Маки должна выдержать — всегда выдерживала. Всегда это приносило удовлетворение. Осознание, что она настолько красива, чтобы люди замечали ее, тешит эго и распаляет. Побуждает уже привычный огонек нездорового самолюбия зажечься под грудью.   Переходя к украшениям, Хаттори цепляется за все подряд: сначала поддевает серебряные серьги необычной формы; застегивает браслеты от популярной фирмы и тянется за излюбленной подвеской. Металлическая скоба, напоминающая улыбку, дополняет образ, делая его сдержанным.   После художница умещается за туалетным столиком и преследует одно единственное желание: сиять так ярко, чтобы затмить всех. Чтобы даже в черном, безжизненном, она оставалась роковой. Несущей хаос. Ей необходимо выделиться, показать всем себя, чтобы вновь вернуться в прежнее состояние, абстрагироваться от любых переживаний, сейчас кажущихся бессмысленными — это ведь самые очевидные мысли, что внушались с раннего детства. Нечего было создавать драму вокруг ощущения никчемности.   Наносит плотный консилер и тональный крем, скрывая посеревшую от усталости кожу; добавляет румяна и несколько видов скульптора, с удовольствием растушевывает кремовые продукты и удовлетворенно осматривает себя: создав новое лицо, она становится и новой версией себя. Куда более привлекательной и манящей. Подклеивает несколько пучков накладных ресниц и оттеняет веки по краям, заполняя середину шиммером. Губы поступательными движениями облачает в ярко-алую помаду.   Это не кажется чем-то особенным: каждый раз, начиная с момента переезда от родителей, Маки собиралась в клубы именно таким образом. Напротив, привычно и даже уютно создавать новую себя, изменяя оболочку до неузнаваемости. Забавляет возможность пускать всем пыль в глаза, притворяясь другим человеком.   На цыпочках продвигаясь к выходу, девушка убеждается, что все взяла с собой: миниатюрный флакон с парфюмом, кошелек и телефон, пачку жевательной резинки и паспорт, ведь в этот день они собрались отдыхать в другом, новом баре — и достает из тумбочки новые туфли в тон образа на невысоком каблуке. Острый нос обуви придает еще немного уверенности и строгости, какой-то странной самозабвенности.   Заказав такси, девушка не торопится выходить, нужно завершить последние приготовления: с грацией кошки проверяет окна в каждой комнате, выключает свет и даже успевает прихватить крохотную бутылку с игристым вином из холодильника. Не хочется тратить время на то, чтобы подхватить атмосферу в клубе.   Закрывает квартиру лишь тогда, когда на телефон поступает звонок от водителя, оповещающий о долгом ожидании, и ругается — рутина надоела, уже давно пора сменить замки на электронные. Такая технология уже давно применяется на ее родном континенте.    Вызывает лифт и, поджав губы, мычит в такт очередной мелодии, которую нашла несколькими днями ранее. Она приятная, тягучим медом обволакивает все тело, что так и норовит пуститься в пляс.   Заходя в прохладную кабинку, девушка делает несколько селфи и отправляет подругам на оценку. Восторженные комментарии и просьбы поскорее присоединиться к ним прилетают в то же мгновение: Адриа, не скупясь на выражения, вовсю нахваливает Маки и то, что она была бы красоткой даже в мешке из-под кукурузы — о, блондинка в этом не сомневается; Нина присылает стикеры с поцелуйчиками и огоньками, в привычной манере выделяет утонченность образа, а Эма присылает общую фотографию с подписью: «Ждем!»   Не всматриваясь в изображение, Маки открывает бутылочку и опрокидывает ее, наполняя рот злачным жжением. Пузырьки лопаются вокруг языка, и, чтобы избавиться от них, девушка быстро проглатывает алкоголь. Это самый верный способ, как не извести себя отвратительным пойлом — не найдешь вина хуже игристого.   Улица встречает ее ночной прохладой. Ветер ластится к Хаттори, как бы подталкивая поскорее выйти из жилого комплекса. И блондинка тоскует по мотоциклу: сейчас бы в самый раз пришлась поездка на нем, наполненная лишь свистящим в ушах потоком воздуха и адреналином.   Он бы заполнил ее до краев, заставил бы ощутить ценность собственной жизни и долгожданную свободу. Души, тела — без разницы. Главное, чтобы стальные оковы спали и душный туман, застилающий мутное сознание, наконец пропал. Позволил ощутить себя настоящей. Живой.   Но, увы, Маки пообещала, что будет присутствовать на очередной пьянке. Без нее не то — так оправдывались подруги.   Спешно постукивая каблуками по однотонной плитке, она крутит головой по сторонам в поисках нужной машины. Водитель, пускай это и невежливо, мигает дальними фарами, помогая распознать себя — понял, исходя из отсутствия людей поблизости, что Хаттори его клиент. Девушка кивает в ответ, и, придерживая сумочку и пиджак, спадающий с плеч, подбегает к тонированному джипу.   — Доброй ночи, — японка приветливо улыбается и пристегивается, теплит в себе страстный огонек, готовый уже вот-вот распуститься.   — Здравствуйте. Собираетесь праздновать последний день фестиваля? — мужчина средних лет оценивающим взглядом окидывает ее тонкую фигуру. Липкими клешнями вытягивает детали из образа, будто вот-вот собирается обнажить.   Маки правила игры принимать не собирается — она выставит нужные ей условия. Вдоволь наиграется, подталкивая мужчину к возведению пьедестала в ее часть. И не подаст виду, что его внимание ничего не стоит.   — Верно, — лелейный тон тут же окутывает водителя. Словно феромонами ласкает слух, глаза — она выглядит очень любезной. Милой и податливой. — Я пропустила несколько недель, собираюсь оторваться по полной на этот раз.   Хаттори заходится в приступе ликования — поездка пройдет успешно. И несмотря на то, что водитель не скрывает своего пошлого интереса, беседа будет более беззаботной, нежели с представителями преклонного возраста, которые обычно с напускной важностью рассуждают о политике.   Краткость разговора также радует — Маки живет в непосредственной близости от выбранного бара, но из-за того, что туфли новые и лучше не натирать мозоли раньше времени, предпочитает добираться на такси.   — Жаль, — смольная кожа на его руках изящно переливается в глухом свете от кнопок на панели. Они бросают ласковые тени, придают некой загадочности образу аргентинца. — Вы пропустили много интересного. В прошлую субботу, несмотря на завершение карнавалов, устроили шествие в стиле тропических лесов. Это было интересное и даже захватывающее зрелище, — короткий смешок вылетает с мужского рта. — Девушки были похожи на амазонок.   Ну конечно, он сделал акцент на девушках. Как иначе.   Маки хочется пренебрежительно фыркнуть и выкинуть, что все мужчины одинаковы и жаждут лишь одного. Они обращают внимание лишь на одно. И вкушают лишь одного. Но, как обычно, сдерживается — нельзя отказываться от образа. Она выстраивала его с целью заполучить внимание, никак не отторгать его.   Гордость приходится отринуть, наступить поперек ее горла и сжать в крепкие тиски жадное желание доказать, что мужчины хуже животных в те моменты, когда клюют на наживки.   — В самом деле, зря не пошла, — она изображает наигранное сожаление, понимая, что это сработает должным образом. — Вы были там? — оглядываясь по сторонам, замечает, что поездка завершится с минуты на минуту. Нетерпеливо ерзает на сидении и мечтает поскорее нырнуть с головой в мир пойла и громкой музыки.   Истеричная, почти припадочная нужда граничит с сумасшествием. И это чувство — родное. От него невозможно устать. Девушка подпитывается им ежесекундно, ни то разрываясь на части, ни то срастаясь заново.   — Заказов с десяти до трех ночи было мало, все-таки веселье было в самом разгаре. Потому выдалась возможность понаблюдать за шествием. Встретились с другом возле смотровой зоны, — мужчина позволяет себе отвлечься от дороги лишь на секунду, чтобы погрузиться в воспоминания. Прокрутить перед глазами все самые пикантные картинки с прошедшего вечера.   Видно, влажные фантазии будоражат его до сих пор: дыхание сбивается, точеный профиль его лица напрягается, а пальцы крепко стискивают руль.   — Понятно, — водитель поделился всем, что Маки так хотела узнать, так что она любезно завершает диалог, не оставляя возможности спросить что-то еще.    — Мы приехали, — немного огорченно сообщает аргентинец.   В его мимике читается сожаление: он определенно желает попросить номер телефона у художницы, только правила компании запрещают запрашивать подобную информацию у дорогих клиентов. Это грозит увольнениемпо статье.   — Спасибо за поездку, — Маки даже на руку то, что мужчина не добьется своего. Она бы не пожелала в жизни познакомиться, а уж тем более провести время с человеком, слишком очевидным в своих желаниях. Тем более таких.   — Подождите, я открою вам дверь, — он стремительно покидает салон, оставляя за собой приятный шлейф молотой куркумы и апельсина. Несмотря на то, что такая смесь запахов обычно оказывается навязчивой, сейчас она кажется несколько охлаждающей и будоражащей. Это приятно контрастирует с остальной частью его образа, будто даже противоречит нутру. Похоть так не пахнет. — Прошу.   Галантно протянутая ладонь приветливо красуется сбоку от задумчивой художницы. Хаттори не мнется ни на толику, принимая помощь. Воздушным касанием скользит до рельефного запястья и крепко ухватывается за него. Осторожно переставляет ноги с ковриков на бортики, а после и на асфальт. Поправляет пиджак, все норовящий скатиться наземь.   — Хорошего отдыха, — высокий мужчина медленно склоняется к ее руке, оставляет липкий след от губ на нежных костяшках и устанавливает зрительный контакт.   Блондинка в то же мгновение визуализирует в голове то, как он раздевал бы ее, целовал хрупкое тело и держал над кроватью, во время поисков чувствительных зон. Ведь знает, как выглядит со стороны в этот момент: нуждающиеся глаза блестят, уста едва приоткрыты, а брови чуть изогнуты, точно изнемогает от желания большего.   И ее трюк срабатывает идеально — Маки замечает, как в паху у аргентинца крепнет бугор. Стоило чуть-чутьподыграть, как он растаял? Очень сомнительная выдержка.   Напоследок хмыкает и коротко, почти небрежно прощается. Добилась ведь своего, больше нечего строить из себя добродушную.   Японка проскальзывает к дверям клуба, минуя недовольную толпу. Представляется охраннику и сообщает, что ее ожидают — благо подруги заблаговременно проплатили ее проход — и с предвкушающей улыбкой проникает в здание.   Приходится проморгаться, прежде чем двигаться дальше — даже на улице она могла лучше разглядеть происходящее, нежели в самом клубе. Не хочется налететь на кого-то, впоследствии и распластаться на полу.   Однажды Хаттори столкнулась с чем-то подобным. Не самый приятный опыт, особенно с учетом того, что в тот момент она была нещадно пьяна и толком не различала происходящего перед носом.   Короткими шажками девушка минует длинный, практически бесконечный коридор, отделявший ее от сосредоточения праздника. Ловко обходит пьяных людей и ныряет в общий зал.   Неоновый свет из прожекторов тут же ослепляет, вновь лишая зрения на короткий миг. Сильные басы, льющиеся из колонок и сабвуферов, бьют по ушам, заставляют сжаться — это не совсем приятно. Громкие невнятные крики сбивают с толку, и Маки едва ли не теряется в происходящем.   Она сильно отвыкла от атмосферы клубов за то короткое время, что предпочитала вести себя прилежно и сдержанно.   — Маки! — зовет ее довольная Эма, появившаяся из-за спины. Хватает высокую подругу под руку и восторженно сжимает ее. — Как добралась?   — Отлично, — Хаттори наклоняется, чтобы оставить звонкий чмок на нежной щеке. — Скучали без меня?   Девушка, будто не обращая внимания на поставленный вопрос, тянет художницу в сторону столиков, смело расталкивая воодушевленных парочек, что встречаются на пути. Японка успевает удивиться: откуда в ней столько силы? Раньше Эма никогда не была настолько отважной. Стремилась обходить за несколько метров пьяных людей.   Видимо, за такой короткий промежуток времени поменяться успели все, кроме самой Маки, а она и не заметила. Это несколько обидно. Но блондинка сама виновата — она не проводила достаточно времени с подругами, чтобы лицезреть их нынешние характеры.   — Скучали, — все же протягивает подруга, когда приводит Хаттори к месту, что компания заняла на вечер. — Скажите же?   — Очень, — Тобиас взрывается и громко кричит следом. А в качестве приветствия крепко обнимает за напряженные плечи. — Выпьешь с нами?   — Спасибо, я, пожалуй, сама себе закажу, — она кивает всем остальным присутствующим, дает “пять” Ноа и пожимает руку Марселя. Нина и Адриа поочередно обмениваются с ней поцелуями. — Буду у барной стойки.   — Тогда мы Тоору к тебе пошлем, как он вернется. Он весь извелся, пока тебя не было. — Элиан высовывает язык, поддразнивая Хаттори. Потом притягивает Эму к себе. Подруга смущенно отводит глаза в сторону. Что ж, вот это, по всей видимости, никогда не поменяется. Робость в сторону объектов воздыхания продолжитпреследовать Эму до самой смерти.   Видеть всех приятелей в сборе отрадно: их милые лица ощущаются по-родному тепло и весело. Маки понимает, что с ними она занимает то место, что было отведено свыше. Но внутри что-то зудит отчаяннее, мешает сосредоточиться на их счастливых улыбках.   Пульс тревожно поднимается, отбивая бит помощнее, чем диджей с помощью своей аппаратуры.   — Не стоит, — она неловко смеется, насильно натягивает на губы радостную улыбку. Ведь не хочет, чтобы кто-то что-то заподозрил. В противном случае ее сущность обнажится. Допустить это нельзя.   Хаттори спешно ретируется к барной стойке, оставляя друзей с миллионами вопросов: все уже успели привыкнуть к тому, что волейболист и художница отдают предпочтение компании друг друга, так что кажется сомнительным нежелание японки даже поздороваться с Тоору.   — Три шота текилы с яблоком, — она стучит по барной стойке, призывая работника обратить на себя внимание. Получив короткий кивок, девушка облокачивается о высокий стул: слабость огромной волной обрушается на тело, так что едва сохраняет равновесие, а осы… слишком активно копошатся.   — Держите, — едва бармен успевает поставить на тускло освещенную поверхность граненые рюмки, как блондинка выуживает первую, залпом опрокидывает в себя.   Алкоголь обжигает язык своим отвратительным вкусом, и Маки стремится как можно закинуть дольку яблока в рот. Пережевывая сладковатую мякоть — она терпеть не может лайм, напрочь не переносит кислое вяжущее ощущение — спешно оглядывается по сторонам.   Хочет найти место на танцполе, однако натыкается на Ойкаву. Невольно заглядывает в его глаза.   Тут же немая обида, пожирающая мужчину, пронзает девушку в самое сердце, пускает ледяные шипы в него, убивая окончательно весь восторг от вечера. И обычно теплый взгляд, ласкающий и убаюкивающий, сейчас слишком душный. Его невозможно выдержать. Строгость и осуждение поселяются в трепещущей девичьей душе.   Девушка начинает задыхаться и спешно поворачивается спиной к мужчине, без промедлений вливает в себя оставшиеся шоты и прикрывает веки.   Маки очень сложно — она едва ли не проваливается сквозь землю, хотя ожидала совершенно другого. Безразличия, такого привычного и отчаянного для других.   Вдруг воздух начинает гудеть от знакомой мелодии, что витает вокруг. Вступление до абсурдной дрожи заученное. Толпа ревет и оживляется, когда понимает, что за песня начинает играть — о музе. Ровно та, на которую подсела блондинка незадолго до встречи с Ойкавой.   Девушка почти подпрыгивает на месте от решимости изменить что-то в себе. И думает, что лучшим решением будет присоединиться к танцующим, отдаться ритму и позволить унести себя в совершенно другой мир. Наполненный удовольствием и протяжным гулом от льющейся музыки.   Игнорируя недовольных девушек, Маки бредет практически в центр танцпола. Становится напротив незнакомого парня, выделяющегося из толпы мощной фигурой, и игриво заглядывает ему в лицо, как бы намекая, что желает составить ему компанию.   Он ухмыляется в ответ и коротко кивает, предлагает руку блондинке.   Она мерзкая.   Сознание тут же рисует совершенно другое лицо перед собой — Ойкавы. Пошло осматривающего ее своими отвратительными карими глазами, похожими на кучу грязи после дождя. Но от них желудок поджимается, а ноги становятся ватными.   Она позволяет себе представить, что этот парень и есть Тоору.   Маки задыхается, но позволяет обхватить себя поперек, утянуть в свободный танец. Пускай он больше походит на попытку заняться сексом — они рвано трутся о бедра друг друга, жмутся всем телом.   Прикосновения отвратительны.   Хаттори прогибается в пояснице, подставляя мужскому взору ровную точеную спину — пиджак спал несколькими мгновениями назад и остался незамеченным. По нему уже успели пройтись, но это также ускользнуло из внимания.   От сильного трения тут же реализуется крупный бугор, и даже невзирая на то, что внутренний голос истошно орет, художница хищно облизывает губы и отстраняется на небольшое расстояние, начинает хаотично касаться груди, гладит впалые ребра и по животу стремится вниз, к бедрам. Ноготками поддевает ткань облегающей юбки, поднимает ее подол в дразнящем жесте.   Это ненавистно.   Блондинка готова вот-вот упасть в обморок. Слишком душно, слишком приторно, происходящее не успевает перевариваться, в голове царит беспробудный хаос, рушащий все на своем пути, словно ураган.   И за этим следует взрыв. Вполне ожидаемый. Его требовало сердце.   — Еще раз к ней подойдешь, и я выломаю тебе руки, — практически выкрикивает Ойкава, оттаскивая Маки в сторону.   — Это твоя девушка что ли? Следил бы лучше за ней. Ведет себя, как шлюха.   Шлюха… мерзкое слово режет слух, но в целом Маки согласна. Она — шлюха. Самая настоящая.   — Шлюха твоя мамаша, ублюдок, потому что я трахал ее рот глубоко и без остановок. Она так красиво плакала от моего члена, думал, что подохнет, — выплевывает Тоору, после чего кулаком проезжается по смазливому лицу. Парень отшатывается и хватается за щеку. Будто это поможет унять боль от удара.   Находясь в шоке, он не замечает, как Тоору утягивает Маки на улицу через черный вход.   — Какого черта, Маки? — мужчина дрожит, пока она тупит взгляд в пол. Вот-вот его поглотит злость. Ведь то немногое, что принадлежало ему, по его мнению, было готово сорваться в пропасть и раствориться, словно никогда доселе и не существовало.   Это выжигает на груди клеймо, успевшее зажить за все эти годы, проведенные в Аргентине. Тоору успел поверить, что хоть что-то в этой жизни — его.   Как же он был глуп.   Маки выворачивает наизнанку и сильно лихорадит. Она совершила самую большую глупость, решив, что в самом деле способна подавить сомнения, отравленные собственными осами.    Даже просто сбежать не в состоянии. Что уж говорить о способности сражаться.   — Что тебе нужно? — спрашивает вялым, уставшим голосом. Блондинка не хочет этих разбирательств сейчас. Это лишнее.   — Ты серьезно? Маки, я только что своими глазами, как и десятки других людей в клубе, — вены на шее волейболиста вздуваются, он рассерженно пялится на нее, не решаясь подступиться. Сотканное из требований и неоправданных ожиданий непонимание сквозит в его голосе. — видел, как ты… терлась задницей о его член.   Видно, что говорить это особенно тяжело. Он не способен здраво расценить ситуацию, объективно посмотреть на вещи. Предпочитает уверять себя в том, что это ошибка. Ему показалось.   — Мы не в отношениях, чтобы ты мог мне предъявлять нечто такое, — художница внешне кажется спокойной, и это пугает Тоору.   — То, что было между нами — шутка? Ты клялась мне в любви и просила меня не уходить от тебя, пока мучилась от ночного кошмара, — напоминает мужчина, будто это что-то сможет изменить в восприятии Маки. — Пойдем ко мне и спокойно поговорим.   Тоору приходится унять бешеное сердцебиение, чтобы не навредить. Преимущественно блондинке. Этого ни за что не сможет себе простить.   — Я тебя никогда не любила, — все-таки слова волейболиста затрагивают художницу: она не ожидала, что именно Тоору станет упрекать ее слабостями. От всех остальных была готова принять такой поступок. Так что Хаттори психует: начинает истерично смеяться и практически выплевывает каждое слово, позволяет осам всухую победить ее. — И домой к тебе я больше никогда не приду.   — Не ври хотя бы себе. Мы связаны. И… не сможем друг без друга. — Я врала тебе все это время, — она взрывается, не в силах больше сдерживать рвущуюся наружу боль. Хочется плакать и рвать на себе волосы, ведь убеждать Ойкаву — очень сложно. Она уже успела это выяснить. Но раз себя удалось заверить в том, что не часть чего-то большего — не крупный комок грязи, способный потягаться с кусками побольше, а просто зазнавшаяся пылинка, не рассчитавшая собственных сил; ведь в конечном итоге попросту обратилась в прах на первых этапах борьбы — значит, удастся вдолбить это и в голову волейболиста. — У меня возникла помешанность на тебе, и мне нужно было как-то от нее избавиться. Клин клином вышибают, знал? Я позволяла тебе касаться себя все это время, потому что мне было выгодно.   — Почему ты все так любишь усложнять? — он упорно отказывается воспринимать ложь Маки — произнесенные слова кажутся ему таковыми. Но терпение в самом деле на исходе.   — Усложнять? Ты себя слышишь? Ойкава, именно ты вообразил себе, что мы вместе, — она тычет пальцем в его грудь, выкидывает последнее слово с особой неприязнью. И выглядит при всем этом безжалостной. Ровно такой же, как и в их первую встречу. — Не я.   — К черту тебя, Маки, если ты думаешь, что после этого я снова стану твоим послушным псом и буду крутиться вокруг твоих ног, — мужчина зажмуривается, будто он испытывает ту же боль, что и Маки. И это омерзительно.   — Я думала, ты отстанешь от меня и поймешь, что я больше не хочу иметь ничего общего с тобой.   — Теперь понял, — саркастично вздыхает и пожимает плечами. — Больше не стану доставать тебя своим вниманием.   Тоору на пятках разворачивается и быстрым шагом возвращается в клуб, громко хлопает железной дверью, пока Хаттори пытается осознать, что только что успела произнести.