5 %

Маки глупо скользит глазами по серой обшарпанной стене напротив и неосознанно проводит аналогию: внутри ровно та же картина. Испещренное грязью и плесенью полотно подрано по углам и, кажется, в самом центре. Там зияет дыра; пустота в ней пестрит черным, смешиваясь с болотно-зеленым. Из нее сквозит холод. От которого кровь в жилах стынет.   И девушка уже не может думать ни о чём другом. Все прочие мысли улетучились, стоило Тору захлопнуть за собой железную дверь — будто он унёс их с собой, а гулкий удар стал последней точкой. Словно сказал: между ними всё кончено. И рассуждать здесь больше не о чем.   Хаттори практически не двигается. Грудь ее, обтянутая темной футболкой, не вздымается, а плечи, опустившись, даже не подрагивают. Маки съежилась в попытке абстрагироваться от пространства, в котором застряла.   Ведь все это произошло точно не с ней. С кем-то другим — возможно. Хаттори ведь априори не могла пережить чего-то подобного.   Ее обычная реакция другая: гордая, немного надменная. Поскольку отравленное сознание никогда назло не оттягивает момент, во время которого события становятся частью самой Маки, ее очередным опытом. После которого она уходит, не задумываясь о последствиях – тех, что когда-то обязательно напомнят о себе.   И все же именно в ее ушах слышно, как сердце эхом отбивает отчаянные удары. Оно заходится с таким усердием и рвением, будто не желает вовсе быть частью этого тела — оскверненного, опущенного.   Маки требуется несколько минут, чтобы наконец просто проморгаться и задышать, избавиться от немого кошмара из сравнений и параллелей. Она облизывает пересохшие губы: острая шелушащаяся кожа неприятно ощущается под языком, а помада и вовсе не обнаруживается — она скаталась на контуре и в уголках липкими комочками.   Двигаться сложно, но не невозможно: перво-наперво девушка разминает затекшие в каблуках ноги — позже они обязательно будут ныть и пульсировать, отчаянно подводить Маки, когда той захочется даже просто побродить по квартире — встряхивает руки, словно это поможет избавиться от плотного слоя пыли и пота, а после вертит головой — шея гудит от перенапряжения.   Блондинка наконец расправляет окровавленные крылья, превозмогая собственную боль. Как бы не хотелось пасть ниц, оказаться в самом аду, Маки не смеет жалеть себя в этот момент.   Она не имеет права на то, чтобы развалиться прямо тут, стать подобием тряпки — противной, склизкой, использованной — на глазах у множества людей.   Необходимо вернуться домой — попросту сбежать. Ведь до него рукой подать — кажется, что так. Выходя из темного переулка, Хаттори первым делом поднимает взгляд к иссиня-черному небу. На нем заместо звезд, обычно весело подмигивающих, направляющих, неспешно плывут кучные тучи. Они давят и будто предвещают скорый конец света.   Маки усмехается — создается впечатление, что небо испытывает ту же тоску и тревогу, что зудят внутри.   Она не рассматривает лица людей в толпах — впрочем, если и пытаться, они все смазываются, будто неудавшийся, что сначала писался с особым энтузиазмом, а после растерял всякий смысл для своего создателя, шедевр, и становятся сплошным месивом из бледных красок. Бредет мимо кричащих от безудержного веселья пьянчуг. И роется в себе в надежде на то, что фантомный осадок из чувств на дне души наконец сможет дать ответы на терзающие вопросы.   Обида слабым ручейком плещется между ребрами. Обращается против Маки — из-за того, что та оглянулась на прошлое, посчитала, будто тоскует по нему — и Тоору — потому что слишком легко отпустил. Девушка сделала все, чтобы мужчина поверил в ее ложь. А он и сдался так просто.   Тревожность поражает легкие: от них вместе с кровью несется по телу, охватывая каждую чертову клеточку; пронизывает от корней волос до кончиков пальцев на ногах. Она роется, роется и роется. Впивается в каждую жилку, лишь бы пробить стальную стену. Вытянуть хотя бы немного реакции с обезумевшей Маки.   А грусть — чересчур глубокая, едва ли не вселенского уровня — дополняет вымученную картину. Клишированно резонирует с беспокойством и заставляет жаждать пролить слезы.   Хаттори, под натиском нескончаемого потока мыслей, поддается убеждению, что этот конфликт не более, чем плод ее воображения. Уставшего — все-таки она не слишком горела желанием выходить в этот вечер из дома. Планировала наедине с собой провести время и отлично отдохнуть.   В данный момент она в действительности может просто лежать без сознания у себя дома и страдать от кошмарной лихорадки.   Ведь слишком много вещей произошло за последнее время, что попросту не могли уложиться в голове. Маки — которая всегда отрицала надобность эмоциональных связей, существование любви и в целом чего-то теплого, искреннего — посмела приблизиться к мужчине, открыть нараспашку все двери, ведущие в сердце, и с распростертыми объятиями приняла его со всеми тараканами. Наконец, она осмелилась к нему что-то испытать, оттого и измениться.   Изменения… слово, будто яд, оседает на языке терпким пламенем, снедает изнутри все живое, заставляет пульс вновь подскакивать. Это — не для Хаттори.   Она никогда не менялась. И не изменится.   Художнице была уготована одна судьба: страдать от одиночества всю жизнь. Никто и никогда не сможет до конца понять ее мыслей и чувств. Стремлений и обид. Потому что другая — ненормальная и помешанная на собственном деле. Единственном, которое приносило удовольствие.   Холсты и краски затмили людей: они слушали, поддавались переживаниям Маки, когда той хотелось в мазках отразить собственную историю. И каждый раз девушка становилась способной отпустить бремя, что, казалось, было намертво приклеенным к ее плечам. Она начинала жить.   Потому пытаться поменять что-то в своей жизни было заведомо провальной идеей.   В какой-то момент Маки выходит из оцепенения. Что-то пошло не так: теперь, заместо вакуума, в ушах стоит знакомый смех — звонкий, счастливый, но с нотками какой-то неоднозначной обреченности — а лицо, что мелькает перед ее собственным, не размыто. Оно приветливое, доброе. Достаточно четкое, чтобы разглядеть в нем Тоору.   Девушке нужно несколько секунд, чтобы прожить эту встречу: она сначала останавливается, как вкопанная. Все конечности словно парализует ядом; сил на то, чтобы пропустить мужчину и устремиться вперед — в голове Хаттори бессознательно проводится параллель, что это ее стандартное поведение, не может ведь она с легкостью сделать шаг в будущее, столкнуться лицом к лицу со страхами — зато на то, чтобы испуганно выпучить глаза и после обернуться — еще как. Поскольку это тоже данность. Привычка. Цепляться всеми руками и ногами за свое прошлое.   Маки тянет парня за предплечье и разворачивает к себе. Хватает его за впалые щеки и заставляет склониться к ней. Мельком оглядывает полюбившиеся черта лица, после приникает к нему.   Маки целует юношу несколько мгновений: жадно, развязно. Переплетает мужской язык со своим, и это выходит так смазанно, что заместо неуемной жажды ласки появляется извращенное удовольствие. Оно клокочет где-то в горле, мешает дышать.   Но подозрения, слишком отчетливые, чтобы продолжать игнорировать их, накрывают в тот миг, когда пальцы Хаттори впиваются в плечи юноши: хлипкие, слишком уж костлявые. В них нет того жара, что исходят от настоящего Ойкавы.   Отличается и запах: японец всегда пах чем-то одновременно сладким и терпким, мужественным и чувственным — именно так характеризовала Маки аромат персика и хвои, исходящий от волейболиста — пока этот источал свербящую в носу вонь от дешевого алкоголя.   Это в самом деле не Тоору.   В голове начинает бешено вертеться мысль, громко стучать о череп и давить: «Оттолкни его. Сейчас же. Ты изменяешь себе.»   Под громкие возгласы знакомых этого парня — незнакомого, абсолютно чужого — отстраняется.   После, стремглав, убегает.   Снова.   Пристыженно.   Маки совершенно не разбирает дороги: бежит, расталкивая локтями осточертевшие пьяные толпы. Точно пытается удержать вокруг себя броню в виде пространства, ведь в этом мире так невероятно тесно сейчас.   Двигается исключительно по привычке — она не раз ходила этим путем. Справиться должна и сейчас.   Хаттори не в себе — теперь она окончательно убедилась, что все это ничто иное, как явь, не морок, в которой пребывает после череды выматывающих событий; и осознание этого оглушает, словно удар стальной кувалды по голове — но не прекращает попытки нащупать тонкую нить, что смогла бы связать тело с сознанием. Вернуть прежнюю ее. Блондинку с чудным характером.   Чем ближе Маки приближается к своему району, тем сильнее в горле начинает зудеть, а в желудке распространяться неотвратимая тошнота. Приступ кашля накрывает незаметно, заставляет художницу подбежать к ближайшей урне и склониться над ней. Желудок выворачивается наизнанку, принося тем самым ни то облегчение, ни то очередной стыдливый позыв. Вместе с тем отвратительный привкус желчи наполняет рот. Язык хочется вырвать.   После этого перед глазами снова затягивается туман — докучающий, тягостный.   Он — как причина и следствие одновременно. Является основой чуть ли не каждого поступка блондинки. Будто Бог выстраивает фундамент для предстоящих мучений. Давит, вынуждает, руководит, и так попеременно, пока не становится слишком больно. Пока не становится невыносимо. Настолько, что хочется одного: расколоть себе череп.   Желательно вплоть до основания, ведь дым, выкроенный из стенаний, пропитал каждую клетку в теле Хаттори. В идеале и вовсе сменить череп на новый, свежий и не оскверненный самобичеванием, позабыв все, будто страшный, нескончаемый сон. Может, хотя бы это поможет унести все токсины.   Все внимание устремляется к туману: японка вынуждено концентрируется на нем — как бы ни старалась изгнать плод подернутого обжигающей отравой воображения, все оказывается без толку — и трясется.   Все тело, как в конвульсиях, содрогается, и это отвратительно. Маки не способна унять тремор в руках, проконтролировать, чтобы колени не подводили.   Одни лишь стены, за которые она цепляется от безысходности — на улице и в подъезде собственного дома — удерживают ее от падения.   Маки морщится от возникшего контраста: в лифте ей было особенно душно. Казалось, что пространство схлопнется в любой момент и принесет еще больше страданий. Заставит кричать и умолять о помощи, захлебываясь собственными слезами и соплями, что претит художнице — никогда прежде подобного не было, даже тихих просьб с целью получить поддержку.   А теперь, в квартире, она наконец может не бояться опозоренной на глазах у посторонних. Может дышать.   Пускай со свистом в груди — нездоровым, натяжным. И это в свете ощущений дома: холодного, неспособного впитать в себя искреннего девичьего смеха в отношении мужчины. Он бы никогда не стал обителью для счастливой пары. С самого начала запоминал лишь боль от отсутствия родительской любви и попытки выстроить новые личности. Более подходящие для безболезненного обитания в обществе. С самого начала запечатлевал лишь жажду спрятать израненную душу. Никак не учился способствовать ее исцелению.    Маки, уперевшись локтями в комод в прихожей, тянет ладони к лицу, пытаясь укрыться от внешних звуков —одного голоса в голове вполне хватает, чтобы начать сходить с ума — пускай совсем приглушенных, и выдрать из себя омерзительное чувство вины и грязи — многовековой, отсыревшей в своей беспомощности. Но заместо стыда сдирает тонкую кожу на лбу и щеках, заставляет ее кровоточить. Проводит с огромной силой раз за разом по своей саднящей оболочке и оставляет борозды. Рваные и колкие.   Мелкая рубиновая роса картинно блестит в свете луны, что едва освещает квартиру, на молочной коже. Потом, собравшись в капли покрупнее, сбегает вниз по подбородку и шее. Скрывается за плотной тканью топа.   Но это ничуть не заботит блондинку. Скорее она будто не чувствует боли. Даже когда, собрав оставшуюся волю в кулак и начав брести по дому, умудряется задеть чуть ли не все шкафы и полки на пути, плечом врезается в дверной косяк — при этом все так же не проявляет никаких эмоций, не пытается даже превозмочь себя и хотя бы попытаться сохранить равновесие — своей мастерской.   Конечно же, она первым делом направляется туда — в место, где обычно из противоречий умудряется вылепить душевное спокойствие. В место, где теплятся жалкие остатки рассудка.   Маки движет надежда, что и в этот раз она сможет создать из себя подобие человека и избавиться от агонии в бешено заходящемся сердце.   Ноги предательски подкашиваются, когда она останавливается напротив дивана. Перед глазами, словно издеваясь, пляшут белые пятна, и Маки едва успевает осознать, что летит вниз.   С грохотом свалившись на мягкую обивку, девушка позволяет себе ненадолго расслабить перенапряженные мышцы. Крепко морщится, пока в веках не начинает сильно печь, а капилляры не норовят треснуть, думая, что это поможет избавиться от всех совершенных грехов.   Но это действие бесцельное, совершенное невпопад — лишь бы хоть как-то вернуть утерянную сосредоточенность.   Нужно поработать. Совсем немного. Пока это дерьмо не испарится. И все будет как обычно — в порядке.   Пускай и не до конца — тоже как обычно.   Хаттори тянется за скетчбуком и карандашом, что беспечно покоятся на стеклянном столике. Обнажает чистый лист, еще не успевший запечатлеть смазанные отпечатки ее пальцев и забавные звездочки в уголках страниц. Поудобнее перехватывает карандаш, отмечая, что грифель идеально заточен — не зря она заранее подготовилась. Подбирает подходящее положение: Маки не задумывается о том, что после у нее обязательно будет ныть поясница и забьется запястье.   Просто подтягивает колени к себе и устраивает небольшой блокнот на них, таким образом имитируя планшет. Скрючивается так, что шея находится под неестественным углом. Словно она вовсе не человек.   Но это все не имеет значения. Просто нужно немного постараться над референсом для заказанного портрета.   Зато важным становится то, что умиротворение не спешит возвращаться. Излюбленных прикосновений от старой подруги — безмятежности, таких обволакивающих и мягких, попросту не наблюдается.   Все стремления заштриховать очередного пса не увенчиваются успехом.   Его хозяева, безусловно, странные люди — как же нужно любить животное, чтобы быть готовым потратить целое состояние на картины Маки. Лишь бы он выглядел как настоящий. Лишь бы он был живым.   Настоящий и живой… Хаттори вновь невольно вспоминает Ойкаву и то, как она писала его портрет: насколько же чувственным было все то время, что она провела подле мужчины, изучая внешность; в каком порядке она старалась отпечатать все эмоции, что сквозили в его глазах; как она проживала каждый сантиметр его тела; как она старалась заглянуть в его душу, копнуть поглубже, чтобы понять и почувствовать этого человека, увидеть его; как она пыталась вытянуть собственную жизнь из груди, чтобы картина начала двигаться.   Перед глазами Маки теперь кружит обнаженное тело Тоору — мраморное, твердое, словно сошедшее с вершины Олимпа, совершенное и неосязаемое. Неземное. В свете луны оно искрилось.   Его губы — словно наливные ягоды клубники, искушают. Хотя они и тонкие, в них чувствуется обаяние и сила. Такая, что уничтожает всякие сомнения — Ойкава способен обернуть в прах этим ртом кого угодно. Им он бросит вызов и обязательно исполнит его в лучшем виде. Одержит победу.   Маки едва удается выдернуть себя из оцепенения. Приходится лихорадочно бороться с собой, и, переводя взгляд на блокнот, девушка понимает, что совершенно не может сдвинуть кисть с места.   Острый грифель ломается под натиском крепко сжатых пальцев, и мелкая угольная крошка рассыпается по листу.   Хаттори понимает, что сколько бы она ни меняла карандаши или не затачивала их, проблема кроется в другом.   В Ойкаве.   Конечно же — именно он является центром всех проблем блондинки. Стоило ему появиться в ее жизни, все провалилось в бездонную яму.   Неудачи одна за другой стали преследовать Маки с приходом чертового волейболиста.   Потому стоит окончательно изничтожить все, что с ним связано. Оборвать всякие связи и порвать нити, что отчаянно колеблются при воспоминаниях о проведенном вместе времени.   Художница спешно откидывает скетчбук в сторону и, как на шарнирах, бредет к письменному столу. Хватает канцелярские ножницы и шатающейся поступью бредет к картине. Несколько раз умудряется споткнуться о длинный ворс ковра — это лишь сильнее подначивает раздражение внутри. Распаляет искру, чтобы та превратилась в пламя.   Остановившись напротив портрета, замирает.   Он накрыт белой хлопковой тканью, и сдирать ее, несмотря на огромное желание избавиться от картины, художница не решается. Маки все мнется и фыркает: ей придется вновь столкнуться с этим взглядом, с этойпозой и этими чувствами, которые так сильно напрягали девушку во время уборки — в момент, когда она прибирала краски и кисти, разбросанные по комнате после их ночного рандеву, казалось, словно мужчинапристально наблюдал за ней — из-за чего пришлось скрыть собственное творение.   Хаттори шумно выдыхает. Придется поступиться со своей слабостью и принципами, чтобы хаос, ураганом продолжающий сносить все живое внутри, наконец пропал. Чтобы наконец наступило долгожданное умиротворение. Чтобы Маки могла неотрывно существовать в гармонии с собой и своими осами.   Резким движением Хаттори сдергивает ткань и видит уничижительно-презирающие карие глаза. От которых кровь в жилах застывает моментально.   Маки заносит руку для удара далеко назад и готовится исполосовать холст, разорвать его на миллионы маленьких ошметков, как ножницы вдруг выпадают из рук.   Следом за ними на пол приземляется и сама художница, растерявшая всякий гнев.   Губы дрожат, в носу колет от саднящего зуда.   Она наконец позволяет себе поплакать.   ***   Мыслей в голове Ойкавы куча. Еще больше — чувств и сомнений.   Волейболист проклинает себя за особую чувствительность: он всегда эмоционально реагировал на окружающие его вещи, и это не поддавалось никаким проработкам. Разве что с годами, проведенными в Аргентине, он научился не заявлять о своих эмоциях на каждом шагу — теперь они горят исключительно дома.   Потому что в других местах опасно.   И Маки — прямое тому доказательство. Тоору дал себе слабину из-за нее.   Мужчина сильно психует из-за этого факта — столько лет работы над собой прошли даром. Он бредет по темным коридорам клуба, сжимаясь ни то от грохочущей музыки, ни то от кипящей, пульсирующей магмы под сердцем, что так и норовит выплеснуться.   Но сдержать ее необходимо. По крайней мере, пока он не окажется наедине с самим собой. Или не сможет дозвониться до Иваизуми — только он смог бы оказать помощь в такой ситуации.   Выйдя на свет, Тоору натягивает кривоватую улыбку, старается выдержать счастливое выражение лица — конечно, выходит отвратительно, волейболист и сам это понимает, поскольку актер из него весьма убогий. По крайней мере, когда это касается разочарования. В остальных случаях у него прекрасно выходило разыгрывать драму перед самим собой.   Мужчина следует к столику, за которым успела расположиться компания, чтобы забрать свои вещи. Не более.   Поскольку понимает — не выдержит, если с ним попытаются выдержать долгую беседу.   — Уже уходишь? — с подозрением протягивает Нина. Ее пристальный взгляд впивается в дрожащего японца и невесело сканирует каждую эмоцию на его лице, каждую морщинку и вмятинку.   От этого становится еще более неуютно: Ойкава всегда старался как можно меньше контактировать с Ниной, поскольку создавалось впечатление, будто она слишком много знает про каждого члена компании. В особенности про него и Маки.   И сейчас меньше всего хотелось, чтобы кто-то посторонний попытался заглянуть в его душу.   — Да, мне нужно хорошо выспаться перед дневной тренировкой, — будничным тоном отвечает Тоору и вежливо прищуривает глаза.   — А где Маки? — интересуется Элиан невпопад, закидывая руку на плечо Эмы.   — Я заказал ей такси, и она уехала домой. Устала, — хватает сумку и джинсовую куртку, не заглядывая в лица товарищей.   Ойкава сжимает челюсти так крепко, что едва ли не становится слышен треск крошащихся зубов. Потому что правду сейчас говорить категорически нельзя. Вывалив гневную тираду о том, что Маки в итоге оказалась полнейшей сукой, которая умеет разве что играться с чужими судьбами, он не сделает лучше ни себе, ни кому-либо еще.   Поскольку сам не до конца в этом убежден — мысль все-таки чуждая, неправильная.   В произошедшем есть подвох и понять в чем он заключается — необходимо.   Ибо японец все помнит: как она относилась к нему и даже касалась. Как он проводил холодным кончиком носа по ее раскаленной щеке и глубоко в себя втягивал этот манящий аромат клубники, исходящий от тела блондинки. С каким восхищением она смотрела на него во время игры в волейбол или обычных взаимодействий.   Так не ведут себя те люди, которые желают исключительно получить удовольствие от страданий других.   Но сейчас он просто не способен это переварить. Прожить и создать из размышлений новое убеждение, которое плотным клубком проникнет в жизнь Ойкавы и станет частью его самого.   Поэтому быстро ретируется на свежий воздух: игнорируя смущенные взгляды своих приятелей, он пробирается сквозь толпу. Локтями расталкивает пьянчуг и для вида извиняется: сейчас лишние конфликты ни к чему, пускай поскандалить и хочется.   В уголках глаз начинает щипать, когда холодный ветер наотмашь бьет по лицу. Вектор внимания немного смещается. Из-за этого боль между ребер на немного утихает: она становится более призрачной, за нее нельзя ухватиться.   И излишний хаос не стремится создать. Будто понимает и примиряется: сейчас не время. Волейболист должен сохранить достоинство, а как окажется дома — боль разойдется по всему телу и будет ломать японца, пока тот не сдастся.   Мужчина неспешно бредет к машине, пытаясь запомнить это недолгое облегчение, поселившееся в сознании. Открывает дверь и плавно приземляется в родной салон, окутывающий мягким, едва покалывающим теплом.   Ойкава невесомо проводит рукой по гарнитуре, прежде чем завести двигатель: в памяти всплывают обрывки каждого эмоционально тяжелого для него момента, который проводился именно в этом автомобиле в надежде, что однажды мучения закончатся.   Но этому, наверное, не бывать, ведь вот он — снова сидит в машине и не знает, как быть дальше.   Мужчине думается, что этот порочный круг никогда не разорвется. Потому что вся его жизнь вылеплена из борьбы и страданий, начиная с самого детства: сначала за любовь и признание родителей, хорошие оценки в школе, потом за возможность играть именно в тот волейбол, который так хочет.   Тоору лил пот, слезы и кровь, проходя весь этот путь. Потому что просто за свое существование он никогда и ничего не получал. Приходилось рвать собственную душу, чтобы доказать свою ценность и необходимость.   В том числе и для Маки.   Поначалу Тоору плотно верил — она этого заслуживает. Любые старания в сторону художницы обязаны были окупиться. Ведь было что-то в Хаттори такое, что неизменно вынуждало волейболиста тянуться к ней. Секреты художницы манили, заставляли хвататься всеми руками и ногами за нее, вгрызаться зубами, чтобы она банально не растворилась в пространстве — он на своем опыте понял, что большинство его страстных желаний запросто покидает его жизнь, оставляя за собой лишь тонкие дорожки пепла и досады.    Потому что думал, что разгадай Ойкава их, обретет понимание причин, по которым на него столько всего свалилось. И почему его существование выглядит настолько жалким.   Но все-таки прикладываемых стараний не хватило — Хаттори ушла, даже не оглянувшись через плечо напоследок. Стала очередной неудачей Тоору, стальным кольцом обвивающимся вокруг его шеи. А счастье так и не постигло его.   Из-за этого Ойкава чувствует себя преданным.   Он впервые доверился девушке, ведь посчитал, что та сможет понять его страсть к волейболу, оценит все совершенные жертвы и разделит пережитую боль. Он впервые представил, что сможет создать с кем-то семью и обустроить уютный уголок, в котором нескончаемое ощущение одиночества впредь не дотянется до него, перестанет своими когтистыми лапами оставлять незаживающие раны. Он впервые познал, как ощущается любовь. И своя, и чужая.   Теперь же Тоору кажется, что все это было зря.   ***   Раздражение разливается по телу волейболиста, наполняет его с ног до головы, отчего он морщится — все дело в солнце. Его яркие лучи, доселе ласково пробегающие по голым ногам Ойкавы и заставляющие тело гудеть в неге удовольствия, впредь падают прямо на глаза. От этого дымка сна, такая долгожданная, вселяющая умиротворение, начинает рассеиваться.   — Тоору, полежи спокойно, — умоляюще хнычет Маки, гладя его по плечу свободной рукой.   Мужчина приоткрывает глаза на толику: взгляд тут же стремится огладить мерцающим теплом нежное лицо возлюбленной, старательно корпящей над очередным наброском. Она, закусив кончик языка, внимательно изучает губы японца — как в тот первый раз, когда она его поцеловала, не испытывая никаких угрызений совести — пытается запомнить каждую морщинку. И отчего-то хмурится.   — Я и так, — добродушно отвечает он. Всякий негатив пропадает при лицезрении такой картины.   — Нет, ты снова начал шевелиться. Я не смогу закончить скетч! — наигранно возмущается художница — на самом деле это не имеет никакого значения. Тоору все-таки успел достаточно хорошо изучить ее поведение и привычки. Если бы Маки действительно злилась на какие-то телодвижения с его стороны, то определенно попыталась бы придушить волейболиста, а в глазах плескалась бы строгость и желание испепелить мужчину.   Сейчас же в них, кроме абсолютной любви, ничего не найдется.   — Отложишь блокнот в сторону? — спрашивает японец, перемещая руку со своей груди, неспешно вздымающейся, на женское колено. Оно горячее и мягкое. Приятно округлое, и на нем внезапно захотелось оставить поцелуй. Только Ойкава понимает — за это обязательно отхватит по голове.   Недолго ворча, Хаттори исполняет просьбу и откидывает книжку куда-то в сторону. Но, очевидно, она все еще остается на пледе. Маки бы не позволила ей далеко укатиться. Все-таки в ней ценный материал — его портреты.   — Ты очень красивая.   — Ты тоже, — с некоторым смущением бурчит Маки, по-прежнему не привыкшая к частоте комплиментов — они постоянные, к счастью или сожалению. Стоит только мужчине засмотреться, обязательно звучит лестный комментарий в сторону ее внешнего вида. Или поступков. Все-таки она сильно изменилась за последнее время.   — Родители писали что-то? Я чересчур глубоко уснул, ничего не слышал, — что достаточно странно. Ведь вокруг них неустанно стрекочут сверчки и звонко щебечут птицы.   Точно уловив установившуюся идиллию между возлюбленными, они решили дополнить обстановку веселыми переговорами, сделав ее идеальной.   — Да, твоя мама сказала, что нам следует поторопиться к ужину. Она приготовит токпокки, — пальцы Маки невесомо пробегаются по скулам и щекам японца, потом следуют к линии роста волос и зарываются в самые корни. Короткими ногтями она легко чешет чувствительную кожу.   — Жду не дождусь вечера, — Ойкава самозабвенно улыбается. И почти мурлычет от удовольствия — Маки знает, как сделать ему приятно. — Как тебе здесь? — внезапно интересуется мужчина, чем обескураживает Маки.   — Неплохо, — коротко отвечает она, хотя на самом деле ощущает в разы больше: эта поляна вселяет уверенность, что жизнь прекрасна и удивительна, несмотря ни на что; тут хочется остаться, поскольку каждый раз, скользя взглядом по пейзажу, проникаешься им, отчего внутри горит нестерпимое желание слиться с природой.   — Когда мне было плохо, я частенько сбегал сюда. Один или с Иваизуми. Мы могли даже не разговаривать, а просто сидеть и всматриваться в линию горизонта. От этого становилось легче.   — Спасибо, что рассказал, — Хаттори, придерживая отросшие до лопаток волосы, склоняется к мужчине и оставляет парочку поцелуев на нежных губах. Таких крохотных, что внутри вновь разгорается жажда проникнуться чем-то большим.   — Снова дразнишь, — немного обиженно протягивает Тоору.   ***   — Я не хотел просыпаться, Ива-чан, — безжизненным голосом отчеканивает волейболист и закусывает губу.   Перед ним на столе покоятся пустая чашка от кофе — Ойкава не способен сосчитать, сколько он умудрился выпить горького напитка после того, как пришел с пробежки — она вышла изматывающей, дабы забыть пережитый ночью кошмар — ведь сначала показалось, что таким образом он сможет снять напряжение, а в итоге чересчур увлекся — и полароидная фотография с собственным изображением, сделанная Маки в первые дни после их знакомства.   Прикасаться к ней каждый раз страшно. Потому что думается, что и снимок обратится в пепел от случайного, неосторожного движения.   — Понимаю, — не слишком участливый комментарий доносится с другого конца трубки. Но голос родной, выученный, так что Тоору понимает — другу не все равно. Просто он знает, что давать наставлений не нужно. К верному выводу волейболист придет сам.   — Мне было так больно, когда я осознал, что это было не реальностью, а просто выдумкой моей уставшей головы. Чтобы помучить меня еще больше, наверняка.   — Скорее всего.   — И больно сейчас. Ничего не помогает. Я потерял Маки, свое солнце… и мне кажется, что мир вот-вот рухнет. Веришь, Ива-чан? — наконец эмоции начинают сквозить в его голосе. Они надломленные, помятые. Слишком избитые. — Мне очень плохо, и я чертовски хочу вернуть ее, но боязнь ошибиться сковывает. Потому что один раз она уже ушла. Не хотела даже обсудить произошедшее. Просто закрылась. Самое главное: я ведь хотел вчера утром с ней поговорить. Чувствовал неладное. Всем телом проживал ее настроение. Но решил не давить и дождаться, пока она сама захочет всем поделиться со мной. И в итоге это вышло мне боком. Стоило все-таки что-то сделать…   — Прекрати, — тут же пресекает Хаджиме развитие душещипательного монолога, предчувствуя, что из-за него Ойкава расклеится и загонит себя в тупик. Этого допустить бывший ас не мог. Потому что иначе Тоору вытащить из ада будет слишком сложно. И он сейчас слишком далеко, чтобы иметь возможность огреть волейболиста чем-то тяжелым. — Я в тебя верю. Ты поступишь правильно.   — Спасибо, — Ойкава старательно сдерживает слезы. — Как думаешь, стоит все-таки скинуть ей билет?   На каждый матч — будь то товарищеский между клубами, стыковой, либо тот, что проходит в рамках кубков — каждому игроку выдается по несколько пригласительных для членов семьи. И если доселе японец ни разу ими не пользовался — все-таки некого было позвать — то сейчас идея скинуть электронную версию билета Хаттори настойчиво бьется о его череп. Требует осуществить себя.   — Конечно. Тебе нужно попытаться. Остальное останется за Маки. Уверен, если она захочет поговорить, то обязательно придет и поболеет за тебя.   Тоору замолкает на несколько минут. И это ощущается крайне тяжело.