?%

Дождь шел неделю. Всю ту неделю, что Маки скрывалась ото всех. Она хотела остаться наедине с собой и просто переварить произошедшее. Требовалось полное одиночество, чтобы получилось осознать новую реальность, в которой ей придется существовать. Примириться с ней, свыкнуться и попытаться сделать новой истиной. Вновь научиться ходить, подобно человеку на реабилитации, и после начать бегать. Только, увы, Хаттори постоянно кто-то мешал: каждый чертов день на телефон девушки поступало с десяток звонков и сообщений, а в дверь квартиры частенько стучали — конечно же, друзья не могли оставить ее без внимания в такой ситуации. Художница уверена — они все знают. Им все рассказали. И они хотят услышать объяснения.   На улице Маки не появлялась ровно столько же. Ведь после того, как ее вывернуло наизнанку сразу после поцелуя с незнакомцем, она не смогла проглотить и крошки. Измученное голодом тело просто не выдерживало длительных нагрузок, и художница впервые так себя чувствует.   Так, будто обречена. Будто не существует другого пути, кроме как иссохнуть и впоследствии исчезнуть. Незаметно для всех.    Впрочем, Хаттори сама этого хочет — она заслужила наказания. Она с самого начала выбрала боль. Каждое действие, каждый шаг и мысль вели к такому финалу.   Так хочет, что сил и рвения двигаться дальше не появляется. Она лишь лежит на кровати и плачет, обняв подушку, сжимается в кокон.   Слезы не перестают срываться с глаз Маки даже в те моменты, когда она засыпает. Потому что то не сны — кошмары. В них девушку настигает искаженный ужасом образ матери. Голова повернута под неестественным углом, точно шея сломана; лицо вытянуто, став уродливым; изо рта, в котором зубы больше походят на трупные, сгнившие животные клыки, исходит зловонный душный запах; а вместо глаз зияют огромные пустые дыры, точно гипнотизирующие девушку, заставляющие трепетать от страха. Ицуки оплетает собственную дочь, подобно пауку, готовящемуся поглотить добычу. И голос, склизкий и ледяной, все твердит, нашептывает, что Маки навсегда останется принадлежать ей. Она смеется, стоит услышать надрывные рыдания. Тогда блондинка ненадолго приходит в себя и кричит в пустоту, умоляет, чтобы все прекратилось. Боль расползается по телу липкими, огненными волнами — жжет ребра, скручивает суставы, просачивается под кожу, точно кислота, и застывает там тягучим, невыносимым грузом.   Так сказывается его потеря. Он вросся внутрь, стал дышать с ней одним воздухом и служил чем-то вроде оберега. Потом девушка решила разорвать связь, посчитав, что она отравляет. А вышло так, что ампутировала самый важный орган. Метастазы стали появляться одна за другой. Ни тело, ни душа не смогли должным образом функционировать. Потому что то странное чувство — инородное и доставляющее дискомфорт — на самом деле было любовью.    Хаттори лишилась ее в мгновение ока, едва успев осознать, что творит. Едва поняв, что значит любить. Едва увидев, как красиво она мерцает в свете луны.   А потом… от него приходит уведомление. Маки сразу понимает, кто это, по особенному рингтону. Он прислал чертов билет на свой матч. Как и обещал — художница думала, что обещание было давно позабыто. Или перестало иметь смысл. Хаттори не стала бы возражать в обоих случаях.   Но нет. Файл оказался настоящим — блондинка прошла верификацию на сайте. Имя и фамилия получателя оказались ее, не чьим-то другим. Так что ошибки возникнуть не могло.   И Маки перестает что-либо понимать. Ведь она сделала и сказала все для того, чтобы он мог наконец отвернуться и побежать вперед, навстречу счастливому будущему. Он поверил во весь тот бред и не стал сопротивляться. Так что на их отношениях был поставлен жирный крест.   А теперь он что? Снова появляется в ее жизни и делает первый шаг. Создает иллюзию прощения — будто у Маки еще есть шанс на исповедь и возможность искупить вину. Показывает, что еще не все потеряно. Что она еще заслуживает чего-то хорошего.   Следующая неделя уходит на раздумья. И на то, чтобы хотя бы немного оклематься.    В первый день японка едва не рвала на себе волосы от того, насколько сильная надежда родилась внутри. Маки ненавидела себя за испытываемое чувство, потому что это было чересчур опасно — все-таки вера в лучшее никогда не оправдывалась, приносила исключительно разочарования. А думать, что он не ненавидит — слишком больно. И несправедливо.   Кушать начинает на третий — стоило многих усилий выползти из кровати и на домашнем телефоне набрать номер любимого ресторана ради оформления заказа и доставки еды. Съесть много не смогла — тошнота подкатила к горлу уже после десятой ложки. Потому что стоило ощутить наполненность в желудке, вновь вспомнила тот день: как танцевала с одним парнем, и после целовалась с другим. Это было отвратительно. Так как он мог решиться на то, чтобы вновь впустить в свою жизнь Хаттори? И не просто написав сообщение или заявившись на порог, а скинув чертов билет на свою игру. Как он мог вновь впустить ее в свое сердце — волейбол важен для него, Маки знает.   Четвертый день уходит на то, чтобы привести себя в порядок: по пробуждению — благо сон стал чуть более стабильным, и блондинка перестала мучаться от кошмаров — сразу направляется в душ. Хаттори наконец соскребает с себя плотный слой пота и грязи, точно пытается отмыться от совершенного греха. Встречается со своим отражением: Маки совсем не узнает себя, девушка в зеркале видится чужой. Тратит несколько часов на то, чтобы подщипать брови и привести кожу в порядок. А потом перестает плакать.   На пятый день находит телефон и ставит его на зарядку. Дождавшись включения — он отключился сразу после того, как девушка поняла, что именно он ей скинул — пишет в общий чат с подругами “я жива”. Не привычное “я в порядке”, звучавшее после того, как затихала на пару дней в связи со звонками от родителей. Потому что Маки, очевидно, не в порядке. И больше не может врать: она никогда не была в порядке с момента своего рождения. В ее семье это было невозможно. Ей просто не оставили шанса.   На шестой она распахивает шторы и впускает свет в квартиру. Пускай совсем немного — все так же из-за обрушившегося на город ливня — но и это было слишком для привыкшей к мраку Маки. Она на мгновение ослепла, и голову, в зоне висков, пронзила острая боль. Девушка запаниковала — как обычно и происходило до его появления — так что едва удалось успокоиться и выпить таблетки. От спазмов и заодно успокоительное. Ближе к закату смогла спокойно уснуть.   А на седьмой, точно судный, день… должен состояться матч. Маки распахивает веки, когда слышит первую проехавшую мимо ее дома машину. И только из-за выпитого накануне седативного не начинает моментально суетиться. Сначала медленно поднимается с постели и принимается делать зарядку — мышцы, конечно же, забились за все то время, что она лежала подобно трупу — после идет в душ и готовит себе легкий завтрак. Пока что не может есть что-то тяжелее каш или салатов из-за отвращения к запахам. Но и этого становится достаточно, чтобы чувствовать себя лучше. И в конце концов Хаттори распахивает шкаф, чтобы подыскать подходящую одежду. Уходит по меньшей мере час на перебирание гардероба. Если сначала Маки преследовала лишь одну цель — найти один единственный подходящий комплект — то теперь она прокручивает воспоминания в голове при виде каждой составленной капсулы: в белом льняном платье она получала диплом, в строгом брючном костюме цвета цвета бургунди подписывала договор о сотрудничестве с галереей в центре Сан-Хуана. А в темно-синем, подобно ее глазам, воздушном комбинезоне впервые встретила Нину.    И Хаттори едва не теряется в прокручиваемых образах. Приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, дабы ее недельные старания прийти в норму не прошли бесследно и вновь не впасть в состояние прострации. Потому что прошлое все еще имеет слишком большой вес.   Маки решает попытаться снизить его влияние на себя хотя бы на чуть-чуть — это вполне выполнимо, а вот о прощании и прощении, думать пока что рано.   Надевает протертые черные джинсы и толстовку без принта в цвет. На этот раз это не означает траур. Скорее готовность взглянуть своим страхам в глаза, при этом сохраняя частичку своей души в безопасности, сокрытой под тьмой, до которой не достать. А еще девушка, очевидно, не хочет привлекать к себе слишком много внимания. Ей нужно показаться бесстрастной перед всеми. Обычным наблюдателем.   Медленно садясь на стул в прихожей, Маки понимает, что успокоительное прекращает действовать: паника сковывает грудь, слабостью бьет по ногам и рукам.    Тут же появляется уверенность, что все было ошибкой: то, что она так беспечно впустила его в свою жизнь, а потом решила сблизиться, увидела в нем музу и шанс на счастливое, ничем не обремененное, будущее. Посчитала, что пришла пора поменяться и познать то, что творилось внутри, стать сильнее. Захотелось провести раскопки на выжженном поле и узнать: может ли на нем зародиться что-то новое? Можно ли как-то предотвратить влияние радиации на совсем невинные и чистые чувства?   В какой-то момент на ум приходит мысль: а что если он таким образом желает не изменить что-то между ними, а подлить масла в огонь, добить девушку. И показать Маки, как способен сиять без нее. Жаль, что Хаттори не задумалась об этом раньше. Это было бы вполне справедливо и очевидно — девушка даже не грустит, думая об этом. Она ведь причинила ему столько боли… так что вполне заслужила страданий в двукратном размере.   Но благодаря ему художница поняла, каково быть по-настоящему счастливой, готовой к борьбе с собственными демонами.   Потому из дома все-таки выходит — неважно, что двигало им в момент бронирования билета на ее имя. Маки просто обязана попросить прощения и поблагодарить за все. Этого будет достаточно, чтобы попрощаться и отпустить.   Ярко-желтая машина, маркированная “такси” припаркована прямо у подъезда, так что Маки выдыхает — нет необходимости бегать, будучи и без того изнуренной, по всему жилому комплексу и искать вызванный транспорт — и замечает, что женщина за рулем терпеливо постукивает по рулю. В ее глазах не таится ни капли гнева или усталости из-за долгого ожидания.    — Добрый день, — красивая шатенка слабо улыбается и смиряет Маки ласковым взглядом.   — Здравствуйте, — японка пытается натянуть хотя бы кривую, но все-таки ответную улыбку. Почему-то не хочется представать перед этой женщиной грубой или неприветливой.    В ней сокрыта безусловная доброта и забота — блондинка понимает это не сразу. Приходится несколько десятков минут неотрывно пилить выглядывающие из-за водительского сидения хрупкие плечи, точно пронесшие сквозь года такую боль, которая Маки даже не снилась, чтобы разглядеть это. А в ярко-карих глазах с зелеными вкрапинками, виднеющихся в отражении зеркала заднего вида, читается мудрость.    Кажется, что эта женщина познала саму суть существования.   Художнице хотелось бы стать такой же.   — Вы совершили что-то нехорошее? — голос все такой же вежливый, точно ее ничуть не смущал внимательный взгляд Маки все это время. — Выглядите расстроенной.   — Простите, — блондинка принимает стыдливый вид. Что ж, художнице действительно неловко. — Да.   Слово, которым описала произошедшее эта женщина, немного неподходящее. Скорее Хаттори поступила отвратительно, ужасно. Ее действия принесли непоправимый ущерб.   — Так бывает, — она коротко улыбается. Так по-матерински заботливо, что сердце японки ухает куда-то в пятки. Блондинка впервые сталкивается с таким. Но даже несмотря на это, узнать всеобъемлющее беспокойство и желание оказать поддержку труда не составляет. — Все ошибаются. Не корите себя за то, как поступили. Просто вы не знали, как могло быть иначе. Невольно причиненная боль — не грех. Если вы попросите за нее прощения, все определенно наладится.   Маки решает поделиться с ней полной историей. Рассказывает про их первую встречу, поцелуй и все те мысли, что долго сжирали девушку сначала медленно, сантиметр за сантиметром, а после спешно, по органу за раз. Спешит опровергнуть слова — Хаттори совершила самый, что ни на есть, настоящий грех. Знала ведь, как он боялся потерять ее.   Возникшее безоговорочное доверие не кажется странным. И блондинка даже ничуть не переживает о том, что близкие подруги, с которыми Маки прошла достаточно для того, чтобы делиться чем-то важным, до сих пор не знают подробностей конфликта с ее стороны. Просто сейчас она видит перед собой наставницу, которая обязательно поможет своим советом. Любящую маму. Она выслушает и утрет слезы, утешит своими объятиями, и в ее глазах будет скрываться вселенское переживание и сочувствие.   — Я не могла не отмахиваться от любви и просто принять ее, — заканчивает Маки и принимает такое уязвленное выражение лица, точно вот-вот вновь рассыпется.   — Любовь страшна, — доселе внимательно слушавшая женщина наконец вставляет свой комментарий. — Чтобы она стала совершенной, обернулась благословением, придется долго работать. Совершать необходимые изменения каждый день и расти, советуясь с возлюбленным. Вы должны внимать его словам и следовать за ним. — Художница поражается тому, как шатенка умудряется плавно петлять между машинами и при этом вести диалог. Не будничный, к примеру о погоде или ситуации в мире. А такой серьезный для них обеих — Маки чувствует, эта тема до сих пор трогает собеседницу. — И тогда вам станет страшно уже потерять ее. Потому что станет всем: молитвой богу, счастливой улыбкой и каждым вашим днем. Хотя знаете, слово страх здесь не особо уместно, — женщина улыбается воспоминаниям. — Это больше будет походить на предчувствие боли или ощущение наступления скорой смерти. Но боль не та, при которой разбивается сердце от неоправданных надежд. Она похожа на ту, при которой вам ломают все кости. Если не хуже. А смерть не приведет вас в рай, заставит мучиться и после смерти, проходя семь кругов.   Маки задумывается и, как ни странно, не находит в себе сопротивления услышанному. Все это она испытала на себе.   — Вы обязательно помиритесь, — сообщает женщина, остановившись прямо напротив спортивного комплекса.    — Спасибо, — хриплым голосом протягивает Хаттори и выуживает из кармана две десятидолларовые купюры. Пускай поездка оплачивается автоматически через привязанную к приложению карточку, хочется непременно показать шатенке, насколько важным был этот диалог. Хотя бы таким образом — на большее не хватит сил. Да и слов не найдется.   Маки быстро выскакивает из машины — пока женщина не всучила деньги обратно, японка уверена, что она так бы и сделала — и, завидев горящий зеленый свет, спешит перебежать дорогу, минуя толпу людей. Все-таки не для нее одной этот день важен. Разве что причины разнятся. Они пришли посмотреть на очередную блестящую игру любимой команды и то, как она восстанет из пепла после разгрома в прошлом году, а Хаттори готовится распрощаться с единственным любимым человеком.   Проскакивая за стеклянные двери, Маки едва не теряет уверенность в своих действиях — на плакате красуется он. Мужчина, из-за которого… блондинка не находит подходящих слов, чтобы описать возникшие чувства.    Из-за которого уверенность в обреченности пошатнулась? Из-за которого смогла ненадолго почувствовать себя слепящим солнцем — не просто ярко светящейся звездой, одной из многих в галактике, а центром конкретно его мира.    Этого явно недостаточно. Но мыслей много, сложно зацепиться за что-то одно, после вытянуть из бурного потока и впоследствии потрогать, ощутить.   Одно художница знает наверняка — сегодня он увидит ее. Такую побитую и раздавленную. Почувствует отвращение и уверится в мысли, что она с самого начала не была достойна даже беглого взгляда. Проживать момент разочарования Маки совершенно не хочется. Как и чувствовать, что вера в нее теряется, точно ее никогда и не существовало, и это было исключительно плодом воображения. Не хочется, чтобы он видел ее такую… поломанную.   Но тело буквально кричит, что прийти на корт необходимо. Она ведь уже преодолела такой большой путь, чтобы увидеть его — родного и правильного. Свет в конце туннеля, знаменующий финал, уже виднеется.   И Маки не сопротивляется. Не теперь.   Спешит пройти контрольный пункт и даже берет флайер с фотографией команды и благодарностью от команды Сан-Хуана. Каждый игрок написал несколько коротких предложений о том, насколько им важно видеть своих преданных фанатов на своих играх. За ними следовал и автограф — его самый выделяющийся и красивый.    Художница обязательно повесит постер над рабочим столом.   Проходя по темному коридору, ведущему на корт, Маки думает, что было бы неплохо скрыть лицо за кепкой, так что натягивает головной убор чуть ли не на брови. Из-за этого врезается в несущем ее потоке людей. Приходится постоянно извиняться. Даже тогда, когда занимает свое место — Хаттори едва не сбивает с ног счастливых девчушек лет восемнадцати. Благо скандала не возникает. Привлекать внимание криками совсем не хочется.   Стоит поудобнее уместиться на пластиковом сидении, как шквал восторженных криков обрушивается на потерявшую бдительность блондинку. Чертыхнувшись, она оглядывается по сторонам и понимает, что игроки наконец вышли на поле и приветливо машут своим фанатам. Улыбаются и посылают воздушные поцелуи. Пытаются показать свою благодарность каждому, шествуя под трибунами. Кому-то из первых рядов удается коснуться своих кумиров — обнять или схватиться за руки. Так что слышны едва ли не припадочные стоны. Лишь он ведет себя более сдержанно и отстраненно — не подходит слишком близко к первым рядам и не взаимодействует с болельщиками через физический контакт.   Это немного успокаивает Маки — душа наконец перестает биться о стенки сдерживающего сосуда и замирает в одобрении. Он не позволяет кому-то касаться себя.   Закончив благодарить за поддержку, обе команды — Маки совсем позабыла о существовании его противников, настолько уж незначительными они выглядят — переходят к разминке. Фанаты, по-прежнему возбужденные, наконец занимают свои места в это время и начинают переговариваться между собой. В предвкушении громко смеются и фотографируются. Точно все давным-давно знакомы и являются куда больше, чем любителями одной команды.    Девушка же держится обособленно, изучает, как устроено поле: прежде она никогда не посещала подобных мероприятий, так что прикоснуться к этому миру кажется необычным и хорошим опытом. Более того, таким образом она становится ближе к нему. Познает то, чем дышал и где буквально жил на протяжении всей жизни, как выстроена целая система.  Она немного удивляется, когда волейболисты пожимают руки и добродушно подкалывают друг друга, точно тоже являются приятелями. Это отличается от представлений блондинки — она ожидала услышать распри и, возможно, даже увидеть драку. Но это к лучшему: приятно видеть здоровую конкуренцию заместо токсичного пренебрежения. Более того — блондинке не придется переживать о его состоянии.   Маки успела в подробностях узнать о проведении игр и каждой роли в волейболе, потому в ней загорается детское предвкушение, когда игроки становятся согласно заранее обговоренной расстановке. Но стоит ему выйти на подачу и обернуться на трибуну… это становится чем-то большим, чем пресловутое волнение. Сердце делает кульбит, а душа точно покидает тело.    Потому что карие глаза безошибочно останавливаются именно на Маки. И глаза эти ничего не выражают. У девушки с трудом получается подавить возникшую в теле дрожь и обиду, что так и вынуждают спрятаться.    А потом блондинка всматривается. На самом деле глаза едва заметно улыбаются.    Он рад ее видеть.   Хаттори не удается сдержать слез. Веки вновь начинают болеть.   И, не поднимая кепки, девушка кивает в ответ.    Конечно же, прямо перед выходом на корт ему сообщили, что билетом воспользовались. Вот он и нашел ее в толпе. В целом, это было не так уж и сложно — художница пытается уверить себя именно в этом, ведь прочие мысли и внутренний голос настойчиво орут слишком обнадеживающие вещи — он забронировал ей место в пятом ряду со знанием, что и с него, и на него открывается лучший вид.   Всхлип Маки теряется за свистком судьи, призывающего начинать. В этот момент краски внезапно тускнеют, лица размываются, а голоса болельщиков стихают. И лишь фигура в центре площадки остается пестрой — ярко-голубая форма ему к лицу, так красиво контрастирует на оливковой коже — точно светится, заставляет сосредоточить все внимание исключительно на ней. Он поднимает мяч на уровень глаз, прицеливается, и в этом движении кроется столько непоколебимой силы, что дыхание перехватывает. После волейболист подбрасывает мяч настолько высоко, что кажется вот-вот пробьет потолок. И разбегается, следует за ориентиром, буквально вылетает на поле подобно комете, а потом бьет. Удар — резкий, хлесткий. Мяч режет воздух и падает точно за спину либеро, который не успевает и колен согнуть.    Эйс.    Трибуны взрываются. Тысячи глоток сливаются в единый рев, и блондинка чувствует, как этот звук ударяет в грудь, заставляет сердце биться уже где-то в горле.   Когда гул стихает, он возвращается в конец поля и едва заметно улыбается — Маки не может не распознать удовлетворения в этих маленьких ямочках на щеках. Идет слишком расслабленно, почти вальяжно, будто иначе и быть не могло. Второй мяч — уже крученый — волейболист направляет на вражеского сеттера в лиловой форме — тот дергается, принимает на предплечья, но мяч летит выше, чем нужно, и атака срывается. На мгновение соперник теряет темп.   Это отличный шанс для команды Сан-Хуана. Они берут преимущество и агрессивно перемещаются по своей части поля, точно единый организм — пас, атака, передача, двойной блок, снова пас и атака. Маки не успевает следить: мяч мечется от одной стороны к другой, касается рук, ног, сетки, и каждый раз, когда кажется, что он вот-вот упадет, кто-то снова его вытаскивает. Пока он — потерявшись, почти слившись с силуэтами своих товарищей — не получает пас от своего доигровщика. Взлетев высоко над сеткой и головами других волейболистов, совершает удар. Со всего размаху устремляет его в левый угол, в ту самую зону, откуда либеро начал смещаться в центр. Мяч вонзается в пол.   Судья поднимает руку: очко. Сет выигрывает команда Сан-Хуана.   На этот раз зал взрывается не сразу. Все присутствующие пребывают в шоке — едва ли кто-то успел хорошо рассмотреть произошедшее — так что требуется несколько мгновений, прежде чем странная, тягучая тишина наконец прерывается. Шквал эмоций, свист, топот, крики накрывают Маки с головой, и она вдруг понимает: японец сделал это. Вернулся на свое место. Показал всем своим преданным фанатам то, чего они так долго ждали. И девушке от этого слишком хорошо.   Потому что знала, что так и будет. Не сомневалась ни на мгновение в том, сможет ли волейболист вновь взобраться на пьедестал славы. Потому что он все такой же. И за время, проведенное в разлуке, ничуть не поменялся. Вот он крепко обнимает своих товарищей, громко смеется, о чем-то переговаривается с особым энтузиазмом и вытирает пот с лица краем футболки, на мгновение обнажая безупречный пресс. Маки тоскует из-за ласкового шлейфа дежавю: ту же картину она видела и на пляже, когда мужские стопы утопали в песке, а вместо нового, блестящего мяча он держал в руках старый, потрескавшийся, привезенный с собой из Японии.   Только нынешние обстоятельства отличаются от прошлого: игра все та же — уверенная, отточенная — но теперь заставляет метаться. Чувства и посыл иные — он позволяет Хаттори заглянуть в свою душу. Прикоснуться к тому, чем так страстно горит и показывает весь свой потенциал. Специально для нее.   И Маки сильно жалеет, что не прихватила с собой ничего, на чем можно изобразить волейболиста. Ни скетчбука, посвященного исключительно ему одному, ни маленькой записной книжки, в которой блондинка отмечает планы на неделю. Даже потертого клочка бумаги не оказывается под рукой.   Потому что именно сейчас он по-настоящему на своей территории. Выглядит властно и решительно. Манит и одновременно с тем отталкивает источаемой аурой. Он — истинный король площадки. И открыто демонстрирует это: смотрит на соперников надменно, оценивающе. Выглядит очень сосредоточенным и горящим.   То, как японец отдает пасы и внимательно осматривает площадку — бесподобно. И никакие камеры в мире не способны запечатлеть и удержать на кадре все бурлящие в его груди эмоции. Лишь Маки отведено вытащить их, не обжегшись, разделить, сгладить рваные углы, придать форму, найти правильное предназначение и отобразить на полотне. Сделать частью мировой истории. Настолько великой, что каждый бы знал и вспоминал с придыханием. А еще, лишь она способна познать то, что таится внутри него.   Также создается впечатление, что ничто не способно отвлечь мужчину от игры. От того волейбола, что так долго выстраивал вокруг себя — будто он целая вселенная, где есть только мяч, сетка и мгновение для идеального паса.   Но… в том-то и дело. Так лишь кажется. Потому что на самом деле мужчина поглощен еще чем-то, что важнее любого эйса. Время от времени, между подачами, в секундных паузах, когда мяч еще не вернулся к нему, а противники собираются с силами после очередного очка в пользу команды Сан-Хуана, волейболист незаметно для публики оборачивается через плечо — и в этот миг его взгляд меняется. С хищного, изучающего на теплый, почти уязвимый. Он ищет ее — одну среди тысяч, и когда находит, на долю секунды в нем просыпается не игрок, а человек, для которого эта игра — лишь способ быть ближе к ней. И каждый раз проверяет: следует ли взгляд Маки за ним.   Что ж, девушка определенно смотрит. Не может оторвать глаз. Следит пристально, не упуская из виду ни единого вздоха.   Потому что она — его королева. И так ощущала себя с ним с самого начала.   И пока все фанатки взрываются от харизмы японца, того, какие финты выкручивает на поле, Маки ничуть не удивляется. Она привыкла к такому Тоору.   Яркому, не дающему угаснуть, даже когда особенно сильно хотелось поддаться темноте, упасть в нее; взбалмошному, способного переплюнуть даже Хаттори или Ноа с Эйтаном, и иногда строгому. Чересчур энергичному и веселому. Безумно эмоциональному и контролирующему — но в этом всегда крылась исключительно забота, блондинка не сомневается.   И теперь, когда они находятся так далеко друг от друга — кажется, что на разных концах планеты — Маки понимает сколько значила для него все это время. Она наконец может разглядеть в его глазах безупречную преданность. Пощупать ее.   Восторженные писклявые комментарии и визги, раздающиеся с разных сторон трибун, не имеют никакого смысла пока есть она.   Только Маки всегда играла большую роль в жизни Тоору. Только эта девушка — любовь всей его жизни. Та, к которой потянуло сразу. Без слов или причин. Она — обещание, данное в предрассветный час, его личное, вечно светящееся солнце. Художница — в памяти, мыслях, заключена в каждой прослушиваемой песни, в каждом запахе. Хаттори в каждом сне, призрачные прикосновения от которого теплятся на коже непомерно долго. Блондинка осталась в нем. И до нее не добраться руками.   Причина Тоору всегда была в Маки. В ее присутствии, словах и объятиях. В том, как она смеялась, плакала или ругалась на него. В огне, таящимся в ее глазах.   Напряжение, что витает в воздухе, подобно молнии пронзает обоих, образуя нерушимую связь. И она ключ — подпитывает, подталкивает к победе.   Только этого, кажется, все еще недостаточно:   Паркет гудит под ногами волейболистов, мяч не задерживается надолго ни над одной из сторон площадки, летает с такой скоростью, что иногда вновь пропадает из виду. Игра в мгновение ока накаляется до предела: соперник, носящий лиловый, неожиданно обретает второе дыхание — цвет формы точно передает настроение команды, такое поначалу безобидное и внимающее, а после холодное и расчетливое. Каждая мелкая ошибка, совершенная со стороны Сан-Хуана, перестает казаться безобидной. Ребята в светло-голубом рано расслабились и перестали воспринимать всерьез своих противников: теперь они начинают догонять. Сравнивают счет стремительно, и их движения становятся все более слаженными с каждым мгновением, приобретают механический окрас. Никаких планов, секретных жестов или кивков — они синхронизируются без слов, подобно только что смазанному механизму в заводных часах с кукушкой. И это пугает. Неизвестно, когда она выпрыгнет и шокирует болельщиков.   Ожесточение нарастает с каждым новым розыгрышем: то доигровщик Сан-Хуана заденет мяч лишь ребром ладони, то темнокожий либеро с противоположной стороны корта заступит за черту под сеткой. Каждый стремится оказаться в лидирующей позиции, так что передачи становятся резче, удары тяжелее, а в воздухе повисает насыщенный запах пота… и час пробивает. Кукушка скидывает бомбу в виде приторного привкуса крови и стали на языке. На одном из приемов мяч, сорвавшийся с руки соперника, с глухим, влажным треском врезается в лицо одного из игроков Сан-Хуана.   Болельщики от шока подскакивают со своих мест и замирают. Маки не исключение. Пускай она знает, что пострадал не Тоору — все-таки ее взгляд ни на секунду не отрывался от него — терять кого-то из его приятелей страшно. Они значат для мужчины слишком много, ведь долгие годы, что японец осваивался в Аргентине, каждый оказывал безумно важную поддержку, помогал адаптироваться. Водил по местным достопримечательностям и учил местному диалекту.   Хаттори узнает в пострадавшем капитана команды Сан-Хуана — центрального блокировщика. Человека, с которым Ойкава сыгрался лучше всего. И стал кем-то вроде старшего брата.   Брюнет не смог удержать равновесие — удар оказался слишком сильным — и упал на спину, зажимая разбитый нос. Кровь мгновенно залила пальцы.   Все вокруг суетятся: судья останавливает игру, на площадку выбегают медицинские работники, расталкивая сокомандников, желающих помочь. И только Тоору, оцепенев, стоит поодаль с раскрытым ртом. Японец даже не пытается скрыть своего шока и потерянности при виде того, как беспомощного капитана приводят в чувства и уводят из зала для осмотра. И совсем не может возразить, когда его заменяют на молодого, бледного запасного блокировщика, еще не успевшего почувствовать ритм матча, но уже достаточно напуганного для складной игры.   У него мало опыта — японец рассказал о нем в один из тех разов, когда накручивал русые пряди волос Маки себе на палец.   Тоору на мгновение прикрывает глаза, почти жмурится. Он потерял капитана, но не бдительность. Внутри мужчины разгорается что-то холодное и злое — блондинка чувствует гнев Ойкавы даже со своего места. С этого момента начинается настоящая игра. Больше его некому сдерживать.   Следующая подача Тоору, подаренная таким же яростным доигровщиком — не просто попытка заполучить очко, а выстрел. Мужчина с силой направляет удар прямо в предплечье блокировщика в лиловой форме. Тот морщится и едва не взывает, когда на коже проступает красное пятно от отскочившего за пределы поля мяча. Балл засчитывают, и японец не извиняется. Только косится на скамейку, где рядом с тренерами уже сидит самый верный и надежный товарищ, с приложенным к лицу льдом, и стискивает зубы. Впредь он будет действовать только так: жестко, радикально. Не оставляя и шанса на спасение. Ойкава обязательно уничтожит своих соперников.   Новый розыгрыш тоже приносит боль: удар приходится уже в грудь диагональному атакующему, и тот сгибается, роняя мяч. Тоору не может остановиться, продолжает давить, и каждая передача оставляет на телах противников следы. Красные, точно реальные пощечины, становятся живым напоминанием: вы сделали больно моему человеку, я в ответ — каждому вашему.   Все, кто наблюдают в этот момент за развитием событий на поле боя, отчетливо видят, как японец проходит свою очередную трансформацию. Он достигает нового пика, срывая кожу на себе, превосходит всякие ожидания. Буквально восстает из пепла и создает новую реальность, в которой имеет смысл лишь он и его желание наступить на глотки своим противникам. И никто не смеет возразить — пускай Ойкава и играет грязно, но все еще по правилам. Просто обходит их, ищет лазейки. И так яростно, что сердце в груди блондинки все никак не может уняться.   Только цена источаемой злобы высока: она видит, что волейболист начинает тяжелее дышать, его легкие, очевидно, горят от того бешеного темпа, что задает своей напористостью, а ноги дрожат. Пот стекает на глаза, икры сводит судорогой, но Тоору продолжает. Совершает очередной рывок в сторону рвано летящего мяча, пасует доигровщику — они слились в желании растоптать противников, едва ли не окрасить их форму в бурый — снова прыгает, чтобы продолжать бороться.   Игроки обеих команд спустя еще один сет уже с трудом стоят на ногах, мяч начинает падать чаще прежнего, быстрые атаки становятся все короче, выпады видятся рваными, ошибки — грубее. Даже фанаты, доселе бурлящие, теперь молчат — они боятся. Будто думают, что на них тоже обрушится кара за произошедшее.   А Маки, напротив, стоически держится — будто за них двоих старается сохранить гордость и холодный рассудок. Она понимает, что сейчас Ойкаве необходимо сделать все для того, чтобы новый блокирующий смог окончательно влиться, подстроиться под темп. Он имеет слишком большой потенциал, чтобы так беспечно игнорировать. Но матч чересчур затянулся, японец перенапряжен, а силы покидают его. Это видно. Ответственность, точно камень, водружается на плечи мужчины, заставляет ссутулиться.   Хаттори поглощает каждую просачивающуюся каплю усталости и, не проронив и слова, молится, чтобы он обернулся и заметил ее.    Тоору, точно вторя желанию Маки, бросает быстрый взгляд на трибуну. Прямиком туда, где она и сидит. Он почти не видит ее лица, но знает и чувствует, что она там. И этого достаточно, чтобы собрать волю в кулак и сделать еще один рывок.    Ойкава принимает чужую подачу на грудь, падает на спину, но успевает поднять мяч, и его новый блокирующий наконец начинает разделяет дыхание команды: принимает атаку, смягчая ее, снижая скорость. И посылает так высоко, как только может. Это шанс — все тронуты этим жестом, с честью принимают даже секундную передышку.   Тоору взлетает, с поворота пасует своему диагональному, и мяч преодолевает блок, летит мимо жадных рук, падает прямо перед лицом темнокожего либеро. Очко засчитано.   Чаша вновь склонилась в их сторону. Остается последнее касание до победы Сан-Хуана.   Но теперь Тоору не просто изнеможен: ручьи пота стекают по лицу к шее, отчего волосы слиплись и торчат в разные стороны — Маки бы засмеялась при других обстоятельствах, обязательно сфотографировала и показала Элиану, чтобы подтрунивать — дыхание рваное и облепившая грудь футболка прекрасно показывает это. Он готовится упасть — это прослеживается в дрожащих руках и неустанном трении правого колена. Оно начало болеть еще в третьем сете, но сейчас… что-то не так.   И Маки больше не способна сдержать всхлипов: если до этого она вполне хорошо справлялась с эмоциями, проживала каждое движение и гримасу волейболиста, то теперь она ломается, хочет закрыть глаза и не лицезреть измученное лицо, отвернуться или вовсе сбежать. Но она так чертовски сильно переживает за его состояние и жизнь, что просто не может перестать поддерживать его. Просто не имеет права. Так что продолжает тихо шептать мольбы, чтобы японец боролся. Если не за победу, то за самого себя. Потому что если Тоору упадет, то и она окончательно закончится.    Без него мир утратит четкие линии, лица людей размоются, перечеркнутся, а вселенная, потеряв центр, свое сердце, беззвучно сожмется в точку, из которой нет возврата. Все это — жизнь, чувства, действия, слова — перестанет иметь какой-либо смысл.   Ойкава разделяет мысли Маки — определенно так, художница видит, как в нем рождается отчаянная жажда завершить все должным образом — и дает себе мгновение, чтобы оценить обстановку и шансы, пока его преданный доигровщик готовится подавать. Внимательно сканирует соперников, оценивает шансы. Чувствует Хаттори, ее пристальный взгляд и уже знает, что должен сделать. Он замечает слабое место одновременно с ней — правый угол, где либеро невольно сместился ближе к центру, ведь именно туда доигровщик обычно бьет. И Тоору принимает решение.   Дождавшись момента, когда команды обменяются достаточным количеством пасов и блокировщики в лиловом спишут связующего со счетов, упустят из виду, преследуя взглядом исключительно пролетающий над головами мяч, тут же взлетает над сеткой. В этом мгновении нет ни боли, ни каких-либо эмоций. Только уверенность и холодный расчет: вместо того, чтобы сделать передачу, он замахивается и бьет. Мяч срывается с его ладони, как и в самом начале — подобно комете — прошивает воздух, обходит спешно выставленные руки блокирующих и врезается в пол за считанные сантиметры до ослепляющей белой линии.   Судья поднимает руку. Очко засчитано. Три сета из пяти оказываются выигранными Сан-Хуаном. Победа.    Тоору наконец позволяет себе выдохнуть: опускается сначала на колени, потом заваливается назад и, уперевшись дрожащими ладонями в паркет, откидывает голову к потолку, позволяя яркому холодному свету облизать лицо, а камерам явить героя.    Весь зал ликует, захлебываясь в поздравлениях. А по щекам Маки вновь текут слезы. На этот раз счастья. Она не вытирает их, не прячет — просто смотрит на Ойкаву, на его мокрую футболку с тринадцатым номером на спине, на то, как японец, шатаясь, медленно поднимается на ноги и следом руку вверх, отвечая на овации стадиона. Просто позволяет миру увидеть гордость за волейболиста. В момент, когда Тоору, пожав руки побежденным, удаляется с корта, Хаттори понимает: он выиграл не только игру — ее сомнения, страхи, веру. Оправдал все возложенные надежды, показал, что мечты могут сбываться. И она чувствует себя такой же разбитой и одновременно целой, как и он.   — Молодец, Тоору, — голос блондинки тихий — такой, что никто не сможет различить его посреди криков — истеричный, хрипящий. Но безумно счастливый. Этот мужчина заслуживает победы. Заслуживает всего того хорошего, что только может произойти.   Он прошел слишком долгий и изнуряющий путь, чтобы не быть достойным счастья. Хаттори осматривает пустеющее поле и знает это лучше, чем кто-либо — Тоору частенько делился с ней откровениями прежде. Он рассказал свою историю: то, как допоздна засиживался за компьютером в попытке как следует изучить стиль игры своих противников, отчего после получал нагоняи от Иваизуми; как плакал после каждого проигрыша ненавистному Кагеяме или Ушиджиме, а в кошмарах они делали еще больнее, поочередно смыкая руки вокруг шеи и произнося те самые злосчастные слова о его ничтожестве; как решился отдать последний пас на отборочных своему лучшему другу и ничуть об этом не пожалел, даже с учетом того, что это значило в очередной раз опуститься на колени, склонив голову, и потерпеть крах.   Художница наконец утирает слезы и улыбается, после прячет онемевшие пальцы в рукавах толстовки. Внутри не остается ни намека на отчаяние, желание закричать тоже не рождается. Одна лишь грузная пустота оседает где-то в груди.   Маки ненавязчиво провожает взглядом основную массу зрителей, спешащую покинуть зал вслед за спортсменами. Терпеливо ждет, когда толпа перестанет буянить — люди такие возбужденные и счастливые, а она совсем нет, потому сталкиваться с ними не хочется, как и шумно радоваться вместе с ними — и даст возможность в тишине и полном одиночестве переварить то, что увидела и почувствовала.    Блондинке кажется, что задержись она еще хоть на мгновение дольше, то сможет получше запомнить его — надежного, нуждающегося и преданного. Такого искренне жаждущего присутствия и поддержки. Внимания и признания. Он ведь в последний раз решил встретиться именно за этим: чтобы Маки оказала услугу, как та, что стала опорой в сложный период.    Но зал быстро начинает остывать, и художнице становится тяжелее — нет смысла вот так беспечно сидеть и вглядываться в интерьер зала. Ойкава уже не вернется. У него начинается новая жизнь.   Маки знает, что на этом их история должна подойти к концу. Она сыграла отведенную роль и выполнила предназначение, поставив его на ноги и приведя к ожидающему на небесах трону. Но больше их ничто не может связывать. Потому что девушка недостойна его. Не заслуживает зваться его королевой.   Дойдя до края, художница все-таки поднимается со своего места, и, скрестив руки под грудью, спешит выйти в коридор. Она ежится от холода одиноких стен, стремится поглубже зарыться в толстовке и невольно шмыгает носом. Спешные шаги отдаются в пустоте, точно механические, непохожие на человеческие. Потому что в них нет чувств — блондинка лишилась права что-то испытывать. Она не задерживается у стендов с фотографиями, не разглядывает пестрые вывески и не стремится заглянуть в раздевалки. Знает, что сейчас Тоору нет никакого дела до японки, он наверняка громко обсуждает с товарищами место, в которое им следует отправиться, чтобы отпраздновать возвращение на первые места рейтинга.    И она почти смирилась с тем, что больше не является частью его жизни. Почти приняла, что счастливого “после” не наступит. Но сердце, ох, бедное сердце, бьется уже чуть ли не в горле, тревожно плачет, из-за чего каждый новый шаг дается тяжелее предыдущего. Потому что оно знает — их судьбы впредь не пересекутся.   Но… стоит приблизиться к стеклянным дверям, как из колонок, подключенных к большому экрану за спиной Хаттори, начинает литься его голос. От отчаяния девушка прикусывает внутреннюю сторону щеки, всхлипывает, и напоследок решает обернуться — это необходимо, чтобы отпустить. Станет последним кусочком пазла. Смотрит на улыбающегося Тоору и симпатичную женщину, пристроившуюся рядышком с микрофоном в руках.   Они стоят у фотозоны, испещренной логотипами спонсоров. И выглядят очень взбудораженными — Маки всячески пытается отогнать от себя ревностные позывы. Прежде она ни разу не видела, чтобы Ойкава выглядел учтивым и смущенным рядом с незнакомыми девушками.   Но сейчас… Хаттори ведь не имеет права даже задумываться об этом, прогонять в памяти, как он выдерживал дистанцию даже рядом со своими фанатками, которых они иногда встречали в торговых центрах или клубах.   — Спасибо за приглашение. Признаться честно, это немного неожиданно, — японец приветливо жмет руку репортерше. И не стремится отойти в сторону. Только рефлекторно моргает, когда щелкают затворы фотоаппаратов.   — Как же? Вы ведь буквально восстали из пепла, показав свою лучшую игру. Самостоятельно выиграли ее. Мы никогда не видели чего-то подобного прежде, — с восхищением комментирует женщина средних лет.   — Прошу, не говорите так, — Тоору отмахивается. — Волейбол — командная игра. И один человек не может как выиграть, так и проиграть. Каждый мой товарищ выложился на полную.    — Хорошо, скажу иначе: сегодня вы стали самым ценным игроком. Ленты в социальных сетях буквально кишат фотографиями и комментариями относительно того, как вы “бесновались” на поле. Ваши подачи были очень мощными и невероятно красивыми. А последний прыжок и удар… до сих пор сердце в пятки падает, когда вспоминаю это.    — Спасибо, — Ойкава мнется несколько секунд, прежде чем продолжить. — Каждому, кто смотрел эту игру. Неважно: присутствовали вы сегодня лично или наблюдали сквозь экраны, я безумно благодарен за то, что вы были рядом и болели за эту победу. Не могу передать словами то, насколько это было необходимо. Вашими молитвами мы вернулись. И по возвращении домой я обязательно ознакомлюсь с тем, что вы писали во время матча относительно моего уровня. Учту критику и впредь постараюсь играть еще лучше. Но знаете, … есть одна девушка, — японец заметно приободряется. — Без помощи которой я бы вряд ли справился. Она пришла в последний момент, и это помогло мне должным образом настроиться на игру. Буквально за мгновение почувствовал, как ко мне возвращается жизнь. Я чувствовал ее взгляд, переживания и веру в меня на протяжении всего матча. Она дала мне силы для того, чтобы я продолжал летать. Она чудесная. Очень красивая, добрая, поддерживающая, вдохновляющая и… Маки, я люблю тебя. Эта победа посвящена тебе.   Тоору смотрит на камеру так любовно и нежно, точно перед ним стоит сама художница — Хаттори это чувствует. Не единожды ведь проживала подобное в реальности.   — Ох, это неожиданно, — голос женщины становится сиплым, а слова выходят рваными.   — Поверьте, я сам до сих пор в шоке, ведь мы познакомились совсем недавно и еще не успели как следует узнать друг друга. Но я ничуть не сомневаюсь в своих чувствах. Она — мое все.   Маки даже не старается сдержать своего шока: челюсть отвисает, а глаза широко раскрыты. Руки дрожат, и маленькая сумочка едва не скатывается с плеча. Стоит волейболисту распрощаться с репортершей и отмахнуться от галдящих журналистов на фоне, а кадру поменяться на прогноз погоды на ближайшие часы, она начинает шариться по карманам в поисках телефона.   Хаттори потеряна и напугана, но долго искать контакт не приходится — номер Ойкавы единственный во вкладке “избранные”.   Он берет трубку с первого гудка. Точно ждал звонка.   — Что это было? — спрашивает Маки только спустя десять секунд. Она все не могла собраться с мыслями и выдавить из себя хоть что-то — все-таки они не разговаривали две недели.   — Правда. Эта победа твоя, — девушка распознает приятную усталость в интонации, с которой японец говорит. Все же это нетрудно.    — Я не понимаю, — Маки щупает свой лоб в надежде, что сейчас бредит. Так не может быть взаправду.   — Встретимся на том пирсе? Через час?   Хаттори бросает трубку. И совершенно не знает, что делать.   Тело двигается механически, решает за девушку: ноги несут ее из спортивного комплекса, на воздух. Автоматические двери, обычно игнорирующие блондинку, пока та не подберется впритык и подпрыгнет, на этот раз смиренно выполняют свою работу, точно понимая ее состояние. Выпускают на улицу, зная, что ругательств не посыпется.   Тонкая толстовка тут же покрывается мелкой моросью. Сумочка все-таки сползает с плеча, но Маки не заботится, не поправляет ее и не спешит скрыться. Некоторое время стоит неподвижно, подставляя тело миру.   И это приятно — ощущать. Следить за тем, как по коже бегут мурашки из-за постепенно становящейся влажной ткани. Как следом встречный поток ветра приподнимает распущенные волосы.   Хаттори смотрит на свои руки, будто со стороны: они вновь скрещены под грудью, пальцы сжимают рукава и телефон так сильно, что девушка уверена — костяшки побелели. И она не пытается отпустить их, не сопротивляется той защите, что пытается выставить тело. Потому что еще не способна прийти в себя и вернуть контроль.   Поежившись от холода, она будто слышит призыв к действию: спускается по ступенькам вниз, после стремится перейти дорогу. По сторонам не смотрит, когда ступает на асфальт, испещренный посеревшими полосами, и, на удивление, водители машин безмолвно останавливаются перед японкой, терпеливо ждут, пока девушка, преследуя размытым взглядом теплые огни, мерцающие над окнами кафе, не перейдет на другую сторону.   Художница толкает дверь плечом, проходит внутрь, и блаженный аромат кофе и ванили обволакивает ее — Маки бы сочла это чем-то сродни попытки поддержать ее, успокоить и привести в порядок. Но сейчас она не может почувствовать его в полной мере, точно защитный купол притупил и обоняние.    Завидев посетителя, бариста громко здоровается и улыбается.   — Можно чай с лавандой, пожалуйста, — голос ровный, лишенный былых энтузиазма и приветливости.   — Конечно, — парень, явно младше нее, резво пробивает чек на терминале. — Желаете что-то еще?   — Нет, благодарю, — Маки вытягивает из кармана джинс десятидолларовую купюру. — Сдачу оставьте себе. — Это не кажется расточительным, так что даже не пытается бунтовать против тела. Да и парнишка явно будет рад.   Через пару минут заказ уже покоится в руках блондинки — посетителей в кофейне больше нет. И тот жар, что испускается через картон, блаженно согревает онемевшие пальцы. Это тоже приятно.   Хаттори медленно озирается по сторонам и находит уединенное место — хотя иронично, к чему еще больше обособляться — в виде подвесного на окне стола и смело направляется в угол. Без труда взбирается на высокий стул, ставит стаканчик поодаль и взглядом упирается в лакированную панель. Пилит глазами, не моргая, будто сможет найти в деревянных узорах ответ на то, как действовать дальше и на что надеяться. Что вообще могло значить предложение Ойкавы?   Дыша ровно и размеренно, девушка поглощает цветочный аромат, и наконец начинает обращать внимание на звуки: машины неспешно следуют по дороге одна за другой, редкие капли робко стучат по стеклу, точно небо тоже сомневается в том, что творит. А в сознании всплывают образы. Их с Тоору. Где они были счастливы: вот они смеются над очередными глупыми главными героями в кинотеатре; готовят ужин у него дома и в это время пытаются пародировать своих друзей; катаются на ее мотоцикле поздней ночью и останавливаются на пляже, чтобы посмотреть на океан и звезды.   Боль в груди разрастается, а дождь обретает решимость. Мощные капли затягивают город, размывая реальность.    Маки поднимает голову и видит, как вода заполоняет пространство. Слышит, как стучит по крышам машин и разбивается об асфальт. И в этом звуке есть что-то настойчивое, почти требовательное.    Это знак.   Хаттори ни на мгновение не сомневается: нужно уходить. Она подрывается со своего места и буквально летит на выход. Игнорирует нетронутый чай и перепуганного бариста.   Не оборачиваясь, бежит по мокрым улицам. Чувствует все: как в тканевые кроссовки просачиваются мелкие капли, как ветер наотмашь оставляет пощечины на лице, как в ушах эхом отбивается пульс. И это помогает вернуться к настоящей себе. К той самой Маки, готовой не мириться с уготовленной судьбой, а бороться наперекор обстоятельствам. Буквально выгрызать свою свободу.   Она прокручивает их радостные воспоминания снова и снова, подобно любимому фрагменту в песне, что так сильно запал в душу, и, кажется, в полной мере отражает внутренний мир. Минуя витрины и фонари, Хаттори вытягивает из прикосновений все больше бархатного трепета, чтобы бабочки вернулись к жизни и помогли тяге к жизни разрастись.   Стремглав несется по городу в сторону набережной океана. К тому самому пирсу, на котором сформировалась привычка сбегать от шумных друзей. Постоянно искать уединения ради близости, в которой не требовались слова или объяснения. Достаточно было просто чувствовать. И Маки тогда впервые почувствовала, что имеет право на жадность.   Девушка надеется, что еще не поздно. Ведь она и так заставила долго ждать: неделю занималась самобичеванием, лелеяла проявленную слабость и душила себя виной; еще одну собирала себя по кусочкам и искала причины, по которым смогла так легко предать. Нельзя прийти позже назначенного времени и упустить данный Тоору шанс. Этот станет последним — Маки не сомневается.   Дождь усиливается. Хлещет по лбу, заливает глаза, делает одежду тяжелой и холодной. Но Хаттори не прячется, не тянет время. Каждая новая капля, падающая на блондинку, добавляет решимости, смывает сомнения, а встречный ветер помогает цели укорениться, перебить всех ос. Художница хочет встретиться с волейболистом и поделиться каждой мелочью, что доселе казалась постыдной, оттого и непроизнесенной.   И после этого дня, японка уверена, светофоры долго будут в немилости. Потому что каждый чертов раз, когда она подбегает к перекрестку, разделяющему кварталы, сигнальные лампочки окрашиваются в красный для пешеходов. Доселе Маки ни разу не сталкивалась с коридором и даже не особо верила в его существование. Смеялась каждый раз, когда Адриа жалобно плакала от усталости.    Видимо, пришла пора расплачиваться за свое веселье. Проклятие переметнулось, претворилось злой насмешкой судьбы, продолжающей ни то поощрять блондинку, ни то испытывать на прочность. Точно отчаянная надежда и следующие страдания могут принести удовольствие богам.   Но Маки правда решилась: во что бы то ни стало доберется до пирса. Сделает все, лишь бы Тоору увидел жажду искупления.   Так что каждый раз, замечая зеленый, срывается с места и продолжает следовать намеченному пути: бежит так, что иногда сбивает спешащих домой прохожих с зонтами. На ходу бросает короткие извинения, теряющиеся в шуме рассекающих воздух каплях, но не останавливается. Каждая секунда становится на вес золота.   И вот, стоит завернуть за угол, завидеть знакомые трещины на асфальте и полюбившиеся катера, она напоследок ускоряется. Почти перелетает через лужи, образованные чуть ли не на каждом шагу.   Силы на исходе, но до мостика — перехода, где заканчивается подготовка, и начинается настоящая борьба — рукой подать. Расстояние, правда, незначительное — спустя несколько секунд Маки останавливается. Кончики кроссовок заходят на потемневшие доски.    Теперь художница позволяет себе небольшую передышку. Смотря на темную воду, колеблющую небольшие лодки, она замечает, насколько все-таки выдохлась: колени дрожат, пальцы вновь онемели, но уже до такой степени, что девушка не чувствует их, а сердце в груди колотится так, будто был вколот адреналин. Кепка давно исчезла — может, слетела с головы у той кофейни, а может, и после одного из перекрестков, на котором врезалась в прохожего. Волосы растрепались, образовав большой колтун, а толстовка неприятно облепила тело, став подобием второй кожи.    Но это не главное — Маки даже не задумывается о том, как может выглядеть — ведь предстоит найти Тоору.   Девушка ступает на деревянный мост, влажные доски которого едва поскрипывают под ее весом, и начинает озираться по сторонам в надежде, что мужчина где-то спрятался и наблюдает со стороны, просто глумится над взволнованной блондинкой, но… нет.    Ойкавы не наблюдается ни у начала причала, ни в самом конце — Хаттори оббежала его целиком, заглянула за каждый столб и катер, предпочитая полагать, что зрение ее просто подводит или стихающий дождь готовится сдернуть завесу тайны и явить волейболиста, столкнуть их лбами. Он не стоит и у потертого пятиэтажного здания. Припаркованных машин, в одной из которых волейболист в теории мог бы запрятаться, тоже нет. Вообще ни одной.   Вокруг лишь серая пелена, затянутое мрачными тучами небо и океан.   И Маки теряется: неужели Тоору уже ушел? Просто растворился в прошедшем ливне. Или вовсе не приходил, расценив молчание во время звонка и после его сброс за нежелание слышать его голос, отказ в разговоре?    Раньше ведь Хаттори частенько так делала, и волейболист не говорил ни слова, не ругался и не пытался показать, что ему важно услышать ответ. Просто… терпел. Продолжал безмолвно следовать за ней. А блондинка все пользовалась его расположением и выдержкой.   Терпение окончательно иссякло? Безграничная снисходительность рассыпалась между пальцами подобно песку? Может, Ойкава решил, что раз художница продолжает придерживаться привычной модели поведения и все так же самонадеянно капризничает, то им больше не о чем беседовать?   Она сделала недостаточно, ради появления веры в желание измениться?   — Маки?   Девушка испуганно оборачивается, молясь, чтобы голос не просто померещился ей.   — Тоору, — ласково зовет встревоженного волейболиста по имени, и, ох, как же она по нему скучала. Она так ждала возможности вновь произнести заветные буквы, тягучим медом разливающимся по языку. И неважно, что так долго избегала этой нежности, предпочитая окликать по фамилии. Неважно, что боялась привыкать к чувствам. Сейчас он перед ней, в действительности ничуть не изменившийся с их последней встречи. Разве что, девушка замечает, чуть-чуть похудел. Но это не критично, пара потерянных килограммов быстро наверстается. — Я думала, ты уже ушел или вовсе забыл о нашей встрече.   Голос ломается — интонация вновь приобретает надрывные визгливые нотки. Дыхание сбивчивое — точно на грудь опустился огромный камень, мешающий вобрать побольше воздуха в легкие.   — Нет, прости, меня задержал менеджер, — брюнет мнется. Кажется, ему неловко здесь находиться. — Как бы я мог наплевать на тебя? Не дождаться или пренебречь нашей договоренностью. Ты ведь пришла на матч, и… я немного растерялся. Мне стоило посмотреть прогноз погоды, прежде чем отправлять тебя сюда. Встретились бы в более теплом и сухом месте, — теперь Маки видит: на самом деле он не стремится сократить расстояние из-за непонимания, как лучше себя повести. Ведь руки его крепко сжимают лямки рюкзака, а взгляд скользит по ее телу, излучая страх и переживание. Потому что девушка, очевидно, выглядит неважно. И сломать неосторожным прикосновением не хотелось.   Маки такая глупая — она вновь убеждается в этом. Ее сомнения, как и ожидания строго негативной реакции, никогда не имели смысла, если дело касалось Тоору. Стоило вбить это в голову с их первой встречи, или первой пролитой слезы, или хотя бы первой нежной улыбки.   — Ты пригласил, — она быстро-быстро моргает и протяжно вздыхает. — И посвятил победу мне. Почему? — Хаттори делает шаг вперед, и ее лицо искажается в мучениях. Ведь произносить вслух, что она не оценивает свою значимость так же — ненавистно. — Ты публично заявил о любви ко мне и теперь твоя репутация…   — Репутация что? — раздраженно обрывает мужчина, не желая дослушивать оскорбляющие вещи. — Холостяка, пожирающего сердца, разрушится? Пускай. Я играл с мыслями о тебе, с ними же и выиграл. Пойми, я собирался это сказать если не на интервью, так у себя в блоге сразу после того, как забил последнее очко. Я был уверен в решении заявить о любви к тебе. И ничуть не жалею.   — Но, Тоору, — девушка делает еще два шага навстречу и заглядывает в карие глаза. — Как? Как ты мог продолжить меня любить? После того, что я сделала.   — Это ведь ты, — она кусает себя за щеку, чтобы не взвыть. Потому что волейболист выглядит слишком серьезным и искренним. Хочется провалиться сквозь землю от стыда. — Мне было обидно, и я уж было начал ненавидеть тебя, но ты приснилась мне, и, поговорив с Иваизуми, я понял, что не хочу так просто заканчивать это все. Тогда же и прислал билет, — на его губах появляется вымученная улыбка. — Я забронировал его для тебя сразу после того глупого спора, когда подтрунивала, мол, играть не умею. Но все не решался сообщить об этом. А в тот день… — уголки губ опускаются, а между ровными бровями появляется морщинка. Мужчина, очевидно, хочет произнести что-то очень неприятное. — Маки, — он мнется несколько секунд. — Почему ты позволила ему касаться себя?   Вопрос подобно граду осыпается на девушку, и она не может защититься. Сколько бы ни выставляла руки в попытке оградиться, острые слова бьют по голове, под дых, проникают под кожу, и все режут, заставляя корчиться от боли.   — Тоору, прости. — Маки больше не может сдерживать слез. И щеки, едва высохшие после дождя, вновь покрываются влагой. Дорожки витиеватыми узорами покрывают щеки, напоминают бурный ручеек. Блондинка стремится вытереть их тыльной стороной ладони. Но удается только уничтожить границы, не остановить поток. — Прости меня, пожалуйста.   Сейчас девушка едва ли может выдавить из себя нечто большее. Потому что на глаза волнами ниспадает тьма, а колени пронзает слабость, делая их ватными.    Но Хаттори все же нужно переступить через себя, чтобы справиться с этим. Она знает, что должна — ради них обоих.   Для себя, чтобы избавиться от тяги к саморазрушению и начать принимать чувства, какими бы они ни были.   Для Ойкавы, потому что он не заслужил такой несправедливости.   Неважно, поможет ли это им выстроить счастливое совместное будущее в конечном итоге или они будут обречены на одиночество и тоску от теплых воспоминаний до конца своих дней.   Блондинка дергается, когда он делает последний шаг навстречу и обнимает ее. Прижимает дрожащее тело к своей груди и укрывает руками.   — Я не знаю, Тоору. Я вообще ничего не знаю. Меня точно подменили. Я этого не хотела, честно. Все произошло так внезапно: я закончила твой портрет, потом мы поцеловались и переместились в спальню, вместе уснули, и когда я проснулась, то просто испугалась, — стоит прижаться и притереться к Тоору, в ответ обхватить спину, как блондинку прорывает. Мощный поток эмоций обращается в слова, и это даже не кажется странным — она наконец чувствует, что на своем месте и полностью в безопасности. — Ответственности, потому что ты встретил меня так приветливо после проведенной ночи, и это показалось таким обыденным и сковывающим. Я никогда не представляла, что в собственном доме окажусь не одна. Мне подумалось, что на этом моя жизнь закончится и потеряю едва обретенную свободу. А потом поняла, что мне было страшно меняться. Я начала становиться жадной по отношению к тебе, и вместе с тем появилось убеждение, что однажды ты уйдешь. Поэтому я подсознательно предпочла уйти первой.   — Почему? — Тоору не давит, только направляет Маки. И так ведь было всегда. Он раскрывает ее с другой стороны — более стабильной и естественной. Подавляет жеманность и инфантильность. Помогает во всем. Берет ответственность.   Чертов Тоору со своими чертовыми правильными действиями. Это всегда отличало его от других мужчин, обычно настойчивых и напористых. Ойкава всегда ждал ее, безмолвно выполнял каждое требование. Он вытерпел кучу выходок, не сломался после того, как множество раз оказался оттолкнутым. Никогда не упрекал.   — Я думала, что чувства не приносят ничего, кроме страданий. Потому что в моей семье так и было: мать любила отца, потому простила сотни измен. Я видела, как она плакала каждый чертов день, — блондинка всхлипывает и посильнее вжимается носом в футболку Ойкавы. От нее исходит какой-то странный запах, не свойственный мужчине, но это теряется среди воспоминаний, что мелькают перед зажмуренными глазами слишком отчетливо. Каждый силуэт имеет жирный контур, точно несколько раз обведенный плохо заточенным карандашом, а тени, пляшущие в углах, жадно облизываются. Будто ожившие. — А после особенно сильных истерик она била меня и требовала дать слово, что я не пойду по ее стопам и меня не будет окружать ни один мужчина. Потому что все они предают. Ей не хотелось, чтобы я была к кому-то привязана. Я видела страх в ее глазах все это время, так что безукоризненно верила словам и не обижалась. И к десяти годам она научилась бить меня, не оставляя никаких следов или синяков. Использовала домашние тапочки и со всей силы полосовала меня ими по спине.   Маки до сих пор помнит, как они выглядели: ядерно-розовый цвет меха резал глаза, дешевая резиновая подошва с каблучком облазила по краям, каждый раз, стоило коснуться девичьей кожи. Мелкие крошки падали рядом с головой, и это было единственным, на чем маленькая девочка тогда могла сконцентрироваться. Она запоминала форму каждого кусочка. И лучше бы осы скрыли этот фрагмент из памяти. Вырезали к чертям. Он ненавистен.    — Начала бить после каждой измены отца примерно в том же возрасте. А к одиннадцати вошла во вкус и срывала злость по каждому поводу. Тогда я думала, что так мать заботится обо мне. И взяла на себя обязательство отплатить ей, оправдать надежды. Но это было бесполезно, пока отец оставался рядом, — Тоору гладит девушку по волосам, качает ее из стороны в сторону совсем немного. Просто чтобы она не погрузилась слишком глубоко в себя и не упала. Ойкава не знает, сможет ли спасти ее на этот раз. — Потому что она не замечала меня. Смотрела горящими глазами только на него, преследовала, контролировала. И постепенно начала превращаться в свою тень. Ох, если бы мама была хоть чуточку сильнее, хоть чуточку меньше привязана к нему, то все было бы в разы лучше. Она смогла бы от него уйти и у нас бы все наладилось. Мы бы смогли стать нормальной семьей. — Маки шмыгает носом и осторожно поднимает голову. — Поэтому я всегда причиняла боль мужчинам. Было много хороших, и мне стыдно, что из-за желания отомстить за мать я первой уничтожала их.    Хаттори ожидает увидеть на лице Ойкавы хотя бы намек на ревность или обиду, но он лишь отмахивается. Все-таки это просто ее история.   — Попить хочешь? — заботливо интересуется, воспользовавшись заминкой. Получив в ответ кивок, он отстраняется, чтобы порыться в рюкзаке.    Одной рукой Маки принимает бутылку, залпом опрокидывает ее и жадно глотает воду, а другой продолжает цепляться за мужчину, подобно ребенку.    Что ж, это недалеко от истины — сейчас она погружена в детство, и держаться за волейболиста просто необходимо.   — Плюсом ко всему, я единственный ребенок у них, — продолжает с отсутствующим взглядом. — И всегда воспитывалась в строгости. Чтобы была лучшей и мной могли хвастаться своим лицемерным друзьям. Родители хотели, чтобы я приносила пользу обществу через профессии по типу врача и полицейского. Мне рассказывали, что это очень интересно, но это было не мое, понимаешь? — девушка истерично смеется. — Я была безнадежной и сколько бы ни пыталась разобраться в законах, мне не хватало дисциплины, а мое тело было слишком хлипким для того, чтобы выдержать те физические нагрузки. А когда пыталась понять химию, в голове была пустота, и я паниковала каждый раз, когда в уравнениях что-то не сходилось. Мне было сложно принять свои провалы и просто расчесывала руки в кровь. Или ноги. Благо шрамов не осталось. Я бы этого не пережила. И без того каждый день вспоминаю пережитое, но иметь на теле высеченное напоминание прошлого… это служило бы позорным клеймом, — она кашляет из-за острой рези в горле и требуется выпить еще немного воды, прежде чем продолжить. — Я всегда тянулась только к краскам. И примерно с семи лет начала проживать боль на бумаге. Рисовала все, что меня окружало. Вертела в разные стороны яблоки, учебники или выглядывала в окно и искала животных. Иногда изображала счастливые семьи, — в голосе на мгновение проскальзывает счастье. Оно едва теплое, больше печальное. — К шестнадцати годам поняла, что все пережитое не было нормой и на самом деле нуждаюсь в свободе. Тогда я начала бунтовать: отключала телефон и возвращалась домой ближе к полуночи, прекратила делать домашнее задание и в целом посещать школу. Нашла парня, с которым лишилась девственности. После стала курить и пить, и, конечно же, родители обо всем узнали. В тот день они услышали мой разговор с подругой-наркоманкой по телефону. Я просто не знала, что они были дома.    Вспоминая тот день, Маки позволяет себе хихикнуть — больше нет сожалений за то, что была так беспечна. Хотя раньше только и могла делать, что жалеть себя.   А Тоору мягко гладит ее по плечам, не решаясь зайти дальше или усилить нажим и прервать откровение. То, что он слышит, безусловно, потрясает — мужчина преисполнен гневом и обидой за Хаттори — но он так долго ждал этого момента, что просто не имеет права оборвать нить повествования. Сейчас очередь блондинки становиться услышанной.   — Мать была в ужасе, так что, очевидно, стала шантажировать того парня тем, что предаст огласке его педофилические наклонности. Он был старше меня на десять лет. И я врала о возрасте: говорила, что мне было двадцать. Пускай я уже достигла возраста согласия, для него эта связь оставалась недопустимой, и он быстро скрылся, испугавшись. А меня избили сильнее обычного. Позже лишили всего: если до этого случая лишь ворчали, стоило мне взяться за рисование, то теперь выкинули все кисти, карандаши и альбомы. Лишили телефона. Нигде, кроме школы, я больше не появлялась. Мама ждала меня каждый день у ворот. И так было до тех пор, пока я не съехала ради поступления в университет на дизайнера. Тогда свобода перестала быть мечтой, сладкими грезами. Она стала кошмаром наяву.    Блондинка хнычет. От очередной волны воспоминаний, обрушивающейся подобно цунами, морщины покрывают девичье лицо, а колени начинают подводить. Художница так и норовит опуститься на холодное мокрое дерево, но Ойкава держит ее. Наконец позволяет себе крепко сжать тонкие предплечья и окольцевать ими свою шею. Сам же жмется носом к ее сырым волосам и шумно втягивает ее запах. Старается скрыть рвущиеся наружу слезы — понимает, что Маки скажет дальше.    — Тот парень из клуба был прав, когда назвал меня шлюхой, Тоору. Я была такой грязной, мной пользовались, и я это позволяла, полагая, что власть остается в моих руках. Но… со мной делали такое, что после всех этих игр мне было сложно принять, что на самом деле к тебе чувствовала. Вернее, я этого просто не хотела. Было в разы комфортнее продолжать делать вид, что я такая неприступная и всеми желанная. А на самом деле я каждый чертов день страдала от стыда. Мне было сложно позволить тебе, такому невинному, связаться со мной. Я безумно чувствительная, меня задевает каждый неосторожный поступок или слово, так что боялась тебе открыть эту часть меня. Думала, что ты начнешь давить или испытаешь отвращение и я окончательно скачусь в бездну. Не смогу выбраться из нее. Но ты… ты делал все для того, чтобы я продолжала бороться.   Маки ненавидит себя за то, что уверяла себя в грязных намерениях Тоору так долго. Мол, он так же, как и все остальные, воспринимал ее как мясо и старался найти способ манипуляции, чтобы принудить к сексу. И совсем не видит ее души.   Он ведь в самом деле показывал желание заглянуть внутрь сердца. До ее отчаянных попыток загнать в тупик не знал, что такое похоть. Был таким наивным, ведомым. Стыдился, что велся на провокации и возжелал не только душу, но и тело.   Маки ненавидит себя за то, что считала желание написать Тоору исключительно за наваждение, появившимся в погоне за красивым и эстетичным. Она так хотела достичь величия в попытке описать божественность, что не заметила его настоящего.    Мужской радости, которая буквально переливала за края чаши при виде ее горящих глаз во время написания картин. Неподдельного интереса и восхищения талантом. Принятия жажды признания. И полного ее разделения.   Она ненавидит себя за то, что не позволяла его чувствам правильно раскрыться. Кормила сначала теплом, затем обдавала холодом. Всегда присутствовала лишь наполовину в их взаимоотношениях. И слишком сильно цеплялась за прошлое.   Тоору был готов узнать Маки целиком с самого начала. Об этом и твердил, и давал ясные намеки. По-всякому пытался помочь обрести доверие.   Слов больше не находится, оттого девушка позволяет истерике охватить ее целиком.    Льющиеся слезы — не ради привлечения внимания. Это слезы боли. Самой глубокой. Истощающей. Она жила в японке с момента рождения. Все росла и росла, становясь одним целым с блондинкой. Неотвратимой частью естества.    Маки не хватает воздуха. Она кричит и скулит. Подобно животному — так натяжно, будто смертельно ранена. Выливает чувства, о которых прежде не смела говорить.    Отпускает своих родителей: маму, которая любила отца слишком сильно, и отца, что любил маму недостаточно.    Она исцеляется через страдания, которые теперь позволяет показать, через замирающее от невозможности сделать передышку сердце. Знает: если прервется ради глубокого вдоха, стихнет хоть на секунду дольше, мысли вновь расползутся и прекратят быть такими четкими.    Тоору же плачет тихо. Старается скрыть это, чтобы не прервать страданий блондинки, но выходит отвратительно. Она слышит его всхлипы, спрятанные в спутанных волосах, чувствует через поцелуи макушку его сожаления, и в этих объятиях он слишком очевидно пытается спрятать ее от всего мира.    Маки чувствует, что наконец счастлива в его горячих, явно контрастирующих с ее собственными, руках.  

***

  — Не смотри так на меня, — почти умоляет художница, когда волейболист останавливается рядом — стоило слезам утихнуть, Тоору потянул девушку в сторону края пирса, прямо к простирающемуся океану.   — Как? — он недоумевает. И Маки невольно вздыхает: как он может этого не понимать? Это ведь так очевидно: Ойкава не умеет скрывать свои чувства. Стоило давно принять невозможность показаться беспристрастным, когда внутри пылает пожар.   — Влюбленно. Это смущает. Я вся заплаканная и опухшая. Мои волосы превратились в гнездо, а одежда стала… ладно, смотри сколько влезет, — все же тушуется и смиряется девушка.    Она едва одергивает себя от того, чтобы отвернуться — потому что чувствует себя голой из-за откровений. Не как обычно, когда на грудь давил скальпель в попытке разворошить внутренности и оставить на них отпечатки страха. Слишком дискомфортные, чтобы не жаждать содрать с себя кожу. Теперь это ощущается обнадеживающе. Хаттори хочет, чтобы Ойкава увидел ее. Прикосновения выйдут теплыми, умиротворяющими.   И показывает — как по щекам ползет румянец, а на губах рождается смущенная, опущенная вниз улыбка. Следом появляются и скромные ямочки.   Тоору так невероятно сильно скучал по ним. Оттого смотрит на блондинку еще откровеннее, чувственнее.   — Помнишь день, когда я так же плакала перед тобой? — немалых усилий стоит найти нечто, способное свести глупое выражение с лица.    — Конечно, — он усмехается. — Тогда ты впервые открылась.    — Мне было так стыдно перед тобой, — от неловкости она переводит взгляд с мужчины на океан. Линия горизонта по-прежнему размыта из-за серых туч. И переливается с черного в грязно-синий. Непонятно: то ли еще день, то ли уже наступила ночь. А заглядывать в телефон не хочется — это нарушит интимную обстановку. — Грызла себя сомнениями, что больше не захочешь увидеться.   — Отрадно конечно, что я был важен для тебя настолько, что ты переживала, — Маки даже не задумывается о том, чтобы отругать за эти слова. Понимает и помнит слова волейболиста, считающего себя недостойным любви. Она такая же. — Но это еще и оскорбляет. Я всегда тянулся к тебе. Как бы я мог оставить тебя после таких откровений?   — Прости. Не знаю. Мне казалось, что ты мог бы. Потому всегда тебя не хватало. Ты был близок, но одновременно с тем я не могла дотянуться до тебя даже кончиками пальцев, — японка вспоминает, как едва не швыряла телефон в стенку каждый раз, получая от Тоору сообщения, подтверждающие, что они хорошие друзья.   — Да?    — Да. И мне это было ненавистно. Ну, то что я тянулась к тебе, потом отталкивала и в итоге ты слушался меня. Я надеялась, что ты поймешь, что мое “нет” всегда значило да. Я хотела, чтобы ты был целиком моим. — Маки заглядывает в карие глаза: блестящие, ожидающие. — Кажется, этого никогда не произойдет, — блондинку точно обдает ледяной водой. Она вспоминает то, что недавно показалось заблуждением, но сейчас, стоя бок о бок, девушка убеждается в правдивости предположения.   И спешит отстраниться. Отходит ненамного — всего на несколько десятков сантиметров. Скрещивает руки на груди — пытается сделать это как можно более непринужденно, но Тоору. Слишком любопытный.    — Почему? — мужчина явно прокрутил в голове сотни вариантов, способных послужить причиной подобным словам. Но ни один не оказался достаточно правдоподобным. — Ответь, Маки. Почему тебе так кажется? — продолжает японец спустя минуту гнетущего молчания.   — Чем от тебя пахнет? — почти выплевывает вопрос с отвращением. Прежде всего к себе. И выглядит слишком удрученной и разбитой. Еще больше, чем когда рассказывала о маме.   Маки правда ненавидит себя за ревность, на которую не имеет права. Он в действительности никогда не принадлежал ей, чтобы иметь возможность заявить на него свои права. К тому же, она предала его первой, и ничего предосудительного в желании мужчины выстроить личную жизнь нет.   Но все-таки находиться рядом с ним в непосредственной близости, когда он не скрывает этого просто невыносимо.   — Что ты имеешь в виду?   — От твоей одежды исходит какой-то сладкий аромат, — наконец выпаливает блондинка, уже будучи рассерженной. — Ты был с другой женщиной?   Тоору в ответ смеется.    — Что? — Маки выглядит беспомощной. Он ведь не может так глумиться. Совсем недавно убеждал, что не способен так поступить с ней…   — Это твой гель для душа. Когда я собирал сумку на матч, то случайно прихватил его с собой, — мужчина выглядит подобно до отвала наевшемуся коту. — Я ведь всего пару часов назад публично заявил, что люблю тебя. Думаешь, я настолько бессовестный, что перед тем, как прийти к тебе, стал бы встречаться с другой женщиной?   — Не знаю, — головой она конечно все понимает, а вот сердце тревожится. — Прости. Все это кажется таким неправильным.   — О чем ты? — Ойкава узнает этот сомневающийся тон.    — Мы встретились в неправильное время. И даже сейчас, когда все вроде бы решилось, возникают глупые недопонимания. Я не смогу никогда быть уверенной, что ты не предашь меня, и, черт, прости меня, правда. Предала первой, но все равно смею говорить тебе такие вещи…   — Прекрати извиняться, это раздражает. Я простил, так что давай просто забудем о произошедшем, — обрывает Тоору в момент, когда Маки приближается к тому, чтобы начать тараторить. — Я тоже иногда задумывался об этом, и мне бы хотелось встретиться при других обстоятельствах. Но исходя из того, что ты сегодня рассказала, понял, что правильного времени не существовало вовсе. Потому все, что мы сделали, какой путь прошли… вот это правильно. Мы правильные друг для друга.    Маки в ответ только кивает — ей стало немного спокойнее. Но стыд… он все не может отпустить. Пускай остатки — жалкие проценты, это не мешает оставаться в блондинке, и держаться так крепко, что вряд ли когда-то иссякнут навсегда.   — Не сочти за грубость, но твои щеки сейчас напомнили мне сакуру, — тон — странно флиртующий. Похож ни то на мурлыканье, ни то на смущенное лепетание ребенка при виде первой красивой девочки в жизни.   — Я никогда ее не видела, — слова не обидели Маки. Только показались интересными — ассоциация приятно взбудоражила, помогла отвлечься.   — Правда? Ты ведь японка. Думал, что тебе интересна наша культура, — Ойкава неловко смеется.   — Это так, я видела ее в интернете и как-то даже рисовала, но лично на родине не бывала, — спешит пояснить, чтобы Тоору не счел ее невеждой. — Моя мама приехала в Аргентину в качестве студентки по обмену и как раз накануне выпускного встретила отца. У них завязался роман, и она осталась тут вопреки желанию бабушки и дедушки. Они пророчили ей предательство, и в целом так и вышло. Когда они узнали об изменах и том, что мама не захотела от него уходить, вернуться вместе со мной на родину, то крупно поссорились. С того момента не общались. В шестнадцать, незадолго до того инцидента, — блондинка избегает вновь облекать те жгучие глотку воспоминания в слова. — Я попросилась съездить к ним на каникулах, и мать, паникуя, избила меня. Тогда я впервые сбежала из дома.   — Вот как, — Тоору раскрывает руки для объятий, и Маки, не задумываясь, приникает к мужчине. — Слушай, тут такое дело…   — М? — ей немного тревожно, потому покрепче цепляется за ткань его футболки. В самом деле, как она могла не узнать собственный гель для душа?   — Я ведь рассказывал, что мое поколение прозвали монстрами из-за того, что происходило на отборочных и национальных, — девушка помнит. Конечно. Как иначе? Она не упустила ни одной детали его прошлого. — Мы изменили мир волейбола в нашей стране. Задрали высокую планку для будущих поколений. Когда меня приглашают выступать за Аргентину на олимпийских играх, мы видимся с ребятами. Японское сообщество взрывается каждый раз, стоит запечатлеть нас по разные стороны сетки. Или отдыхающими в каком-нибудь баре после матча. И в связи с этим Куроо, — Ойкава выпускает весь воздух из легких, точно пытается собраться с силами и сказать что-то важное. — решил устроить непосредственное столкновение. И пригласил меня поучаствовать в матче. Он будет проходить в августе, но… не хочешь полететь со мной сейчас? — его пальцы, мягко массирующие голову Маки, начинают крупно дрожать. — Я давно не был на родине и хочу увидеться с семьей. Как раз сакура цветет. Я покажу ее тебе.