Вернутся к фанфику

VII. Сиди дома по вечерам.

28 августа 2025, 00:15
Ее звали Риммочкой, а иногда — Риммусей или Риммкой. Но никогда не называли просто Р и м м а. Римма Ренатовна Акчурова, потерянная дочь сизых степей.  Над верхней губой у нее проходила упрямая, гордая линия с ярко выраженной галочкой — ее венчала родинка, как у актрисы 60-х. За очаровательную внешность, сочетающую в себе порочную чувственность и ангельскую наивность, Римму особенно любили в театре кукол. Любовались сладкой искусительницей, с удовольствием впиваясь пальцами в ее мясистые, смуглые бедра.  — Вот сюда, — вздернув нос, она тряхнула упругими завитками черных волос. Ткнула пальцем в сторону стола, находящегося напротив Нелькиного.  — Заноси, ну?  По этой родинке да темным чулкам Эля ее и узнала: та самая безымянная брюнетка, которую ей довелось рассматривать в подвале Кащея. Та, кто была в его объятиях. Та, кого уволокли прочь за ненадобностью, точно использованную вещь.  Но то, что произошло далее, мигом породило еще больше вопросов: следом за безымянной красавицей вошел жилистый, складный блондин, которого в тот же вечер тоже можно было увидеть с Кащеем. Ее спаситель. Брат Марата.  — Вова, ты герой. Спасибо, — когда Адидас-старший поставил огромную коробку с вещами на деревянную поверхность, Римма, очаровательно поджав ярко-алые губки, потянулась к нему. Прижалась с крепким поцелуем к щетинистой щеке. Затем, смеясь, принялась утирать следы собственной помады. Вова в этот момент уже и не смотрел на нее — взгляд его, рушащий все подле себя да буравящий насквозь, был направлен на Эльмиру, чей облик сильно контрастировал как с Нелей, так и с Риммой.  Худые плечи у нее, нежной пташки, содрогнулись под прицелом мужских глаз. Почувствовав себя неуютно, Эля подхватила со стула шаль. Спрятала волосы. Затем начала надевать дубленку.  — Ты здесь работаешь? — Адидас, казалось, напрягся, зажигаясь разочарованием. Мышцы на его лице заходили, как волны могучего океана.  — Ой, это же эта… Девка Кащея, — тут и Римма, прежде занятая исключительно собой, заметила Эльмиру. Узнала и, видимо, была этому не особенно рада: почему-то оглядела диковатую незнакомку с выражением подлинного страха.  — Ты с ума сошла? Никакая она не девка. Это моя сестра младшая. А ты кого сюда привела, идиотка? Не положено же, Риммка, — Неля вмешалась в разговор, одернув недовольно подругу. Презрительно зыркнула на Суворова, потом вскочила с места. Принялась суетливо помогать Эльмире справиться с дубленкой.  — Обед принесла сестренке, малая? — вдруг съязвил Суворов. Еще с секунду в нем читалось напряжение, которое тут же сменилось облегчением: словно Вове было важно услышать, что Эля не имеет никакого отношения к дешевому варьете в центре города, где торгуют женщинами и честью.  Внизу раздались мужские голоса: их было несколько. Один, по всей видимости, принадлежал совсем пожилому человеку, другой — мужчине помоложе, третий — юному пацану, гогочущему с неясной шутки.  — Пойдем. Быстрее, — Вова скомандовал жестко и решительно, указав в сторону окна. Неля кивнула, тем самым велев немедленно отправиться следом за незнакомцем. Эля только и успела на прощание сжать хрупкую руку родственницы — а та грустно, как и всегда, улыбнулась. Так, как умеют улыбаться только жертвы на краю пропасти.  Суворов со спортивной ловкостью сиганул через окно.   — Я не полезу, — перевесившись через подоконник, Эля оценила высоту и решительно запротестовала. Вряд ли небольшое расстояние могло стать смертельным, но от одной лишь мысли о том, чтобы решиться на подобное, становилось плохо. Не говоря уже о необходимости ввериться чужому человеку.  — Времени нет. Быстрее, дура! — Вова протянул ладони, готовясь поймать. Однако упертости Эльмире всегда было не занимать: она только и качнула головой, намереваясь отстраниться.  — Эля, ты же знаешь. Прошу тебя. Давай, — Неля подошла сзади, погладив по спине. Нависла где-то прямо над ухом, нашептывая горячую мольбу. Было видно, что она перепугана не на шутку: невозмутимое выражение лица сменилось потерянным, тревожным. Зато Римма от души смеялась где-то позади, раскладывая подле себя бесчисленное количество тюбиков с косметикой и украшений.  — Оставь-оставь. Пусть. Нам пополнение не помешает… Карабас будет счастлив новой жертве. Сукин сын только и ждет, когда к нему придет очередная тупоголовая малолетка…. Окончания этой реплики Эльмира уже не слышала: зажмурившись, прыгнула наобум. И, на удивление, приземлилась точно в мужские ладони. Крепкие, теплые. Держали они надежной хваткой — не злой и загребущей, а трепетной, даже ласковой.  Сердце у Эли билось так, что, наверное, Вова мог это услышать. Бледную кожу тронул пунцовый оттиск — девичий румянец.  — Страшно? — Вова усмехнулся, держа ее на руках еще какое-то время. Опомнился лишь тогда, когда беглянка начала требовательно мотать ногами, промямлив тихое «Отпусти».  — Да все, все. Я ж не держу. Могла бы спасибо сказать, — очевидно, довольный тем, что осуществить план все-таки получилось, Адидас продолжал подшучивать, видя смятение Эли. Та, подумав, все-таки выдала короткое «Спасибо».  Так и пошли по тропе, устланной грязной мешаниной из снега и земли.  — Это правда сестра? — Вова первым начал разговор, присматриваясь к кончику маленького, прямого носа, что виднелся из-за белого пухового платка. Виднелись и светло-каштановые очертания локона: нежного, невесомого, воздушного.  — Точно не знаю. Может, сестра. Может, тетя.  Он опять усмехнулся. Какой по счету раз? Вдруг, вспыхнув, Эля подняла голову. С возмущением вгляделась в лицо рядом — таким образом выразила недовольство этой его задиристостью, энергичностью, иронией.  — А она… Тоже сестра? — едко выдала, отвечая той же шутливостью, но не безоблачной, как у Суворова, а злой, обиженной.  — Риммка? Можно и так сказать. Одноклассница. Помогаю ей, присматриваю. Приехал — увидел вон, чем занимается, дура, — простосердечно, не лукавя, отозвался Вова. То, как легко он выдал правду, Эльмиру расположило — с души упал груз. Стало проще идти рядом, сторониться хотелось чуть меньше.  — Зачем же она тогда?  Вова, еще не дослушав вопрос, принялся отвечать: столь же пылко и честно.  — А кто его знает… Твоя вот зачем? Сейчас время такое. На войне — кровь, в армии — беспредел, а в городе — еще хуже. Жизнями торгуют, будто кассетами старыми или жвачками. Не дело это. Эта вот… Сестра… Она чего туда пошла?  Эля имела обыкновение зажигаться эмоциями так же быстро, как и сам Вова. Настал ее черед прерывать — бойко, отрывисто.  — Неля не пошла! У нее жених был, она ему поверила. И вот.  Вова засмеялся, что вновь настроило Элю против него: как это можно, веселиться в такие моменты?  — Ха! Знаем таких ухажеров. Вон один ходит-то, расфуфыренный весь, — Вова не уточнил, о ком идет речь, но у Эльмиры вдоль по позвонкам пошел колючий холодок: догадалась, что речь про Кащея.  — Ты с ним зачем связалась? — требовательно, даже как-то по-хозяйски вопрошал Суворов.  Эля нахмурилась. Его наглость пробуждала в ней целый спектр эмоций — от злости до внезапного желания немедленно поделиться всем. «Что на уме, то на языке», — подумала она, украдкой оглядев Вову в очередной раз. Но ничего не ответила. Отца эта привычка отмалчиваться всегда раздражала до неистовства — он приходил в ярость, когда дочь отвечала тишиной на его реплики. Расценивал это как высокомерный жест.  До дома шли, перебрасываясь ничего не значащими репликами. Эля на вопросы о себе не отвечала — но Вову спрашивала. И он выдерживал допрос смирно: делился исчерпывающими, подробными рассказами об армейской жизни.  Как-то незаметно вышло, что Суворов ее проводил до самой двери. Оглядел затхлый подъезд, тряхнув широкими плечам: — Не ходила бы ты одна. Маратке скажу, пусть встречает.  И Маратка действительно встречал. Пару раз приходил вместе с Андреем. Он быстро вел Элю из школы домой — она сначала хотела сопротивляться, потом смирилась, даже перестала замечать Суворова-младшего. Зато стало действительно немного спокойнее: по дороге ее больше не перехватывали. Кащей не давал о себе знать. «Случилось что?» — подумалось ей однажды и, поймав себя на этой тревоге, она решила, что переживает не за него, а за свое будущее. Неясно ведь, кому теперь придется отстегивать проценты.  Спустя пару дней Маратку почему-то сменил Вова. Они говорили: сначала о музыке, потом о школе. Потом о личном. Эльмира поделилась своей историей: как сначала потеряла маму, а потом дедушку, как росла с жестоким отцом и кроткой, добросердечной абикой. Поведала, что мама влюбилась в какого-то ученого-геолога — и уехала в столицу, намереваясь забрать с собой семилетнюю дочку и абику. Но пропала без вести — на десять долгих лет, за которые Эля с бабушкой перепробовали все возможные способы найти Джамилю. Но вера в это, затираемая долгими, утекающими без возврата днями, постепенно угасла. Очевидно было, что найти потерянную девушку в громогласной столице — задача скорее для безумного сказочника, чем здравомыслящего человека. Вердикт был очевиден: беглянка умерла, сгинула в неизвестности. Тем более, что пропадали теперь многие — таким было суровое время на изломе эпохе, в которой голодный застой планомерно превращался в нарастающую ненависть масс, которые устали бороться за выживание. Выйти в магазин и не вернуться стало нормой — не только в продрогшей Казани, но и в крупных городах. Больше всего на безвыходности положения настаивал, конечно, отец. Он и не искал супругу — затаил на нее по-мужски разъедающую обиду за то, как легко та приняла решение сбежать от неугодного ей мужа. Ильдар Азатович всегда был на редкость злопамятным человеком, но непокорная жена украла у него не просто статус добропорядочного семьянина в глазах соседей. Нет, та забрала нечто большее — гордость, эго. Позволила усомниться в собственной власти, когда легко высвободилась из тисков, упорхнув в свою беззаботную, честную жизнь. Никогда не говоря дочери об этом, он ненавидел Эльмиру за то, что волосы у нее были такие же длинные и густые, как у матери, а улыбка — такая же бархатная, с размытыми контурами теплокровных, нежных губ. Поэтому душил, как мог. Лишь бы не сбежала из-под его узды еще одна женская душа. Наверное, и свекровь приютил по той же причине. Взамен на домашнее рабство — абика исправно гладила, готовила, стирала и выполняла всю домашнюю волокиту, как будто чувствовала вину перед зятем за взбалмошный поступок единственного ребенка.  Эля вроде бы и успела смириться, что мама мертва, но огонек дурной надежды никак не затихал внутри: подмывало разузнать наверняка, навести справки, попытать удачу. На крайний случай — хотя бы увидеть могилу. Вова, слушая этот рассказ, удивлялся: как это Эля всерьез планирует накопить денег, уехать в Москву и разыскивать там мать? Оказалось, что план у нее вполне четкий — сначала поступить в университет. Тот самый, где преподавал мамин ухажер. И, если повезет, преподает до сих пор.  — Эль… Так ведь не бывает. Сказки какие-то, — однажды мягко возразил Суворов. Эльмира в его глазах мигом распознала сочувственную жалость, потому ответила стальным тоном: — Либо так, либо оставаться тут, в этой грязи. Что лучше? Все равно я учиться буду, — Вова сначала норовил спорить, со всей горячностью своей натуры стремясь читать глупой малолетке лекции про взрослую жизнь. Она оглушала его железными доводами. На все у Эли находился ответ. Где жить? В общежитии. На что? На скопленные деньги и подработку. Не страшно ли? Нет, потому что другого выхода нет. Не боишься оставить бабушку? Заберу с собой через пару лет, буду приезжать на праздники.  — Я с тобой поеду, — уже через неделю сдался Суворов. Кивнул головой, подтверждая эти слова. Эля хмыкнула: — У меня в Москве дела. По работе, — прибавил для солидности Вова, почему-то неловко уткнувшись лицом в воротник своего пуховика.  — Друзей тоже с собой возьмешь? — а друзья у Адидаса водились разные, причем ничем не лучшее Кащеевых. Эля это быстро приметила.  — Возьму. Они мне там пригодятся, — кивнул Суворов. Для каких дел ему нужны были школьники-растяпы, оставалось лишь догадываться.  — Стыдно. Я с ними в один вагон не сяду, — Эльмира помотала головой, сразу отстаивая свое право ехать одной: — И с тобой тоже. Ты мне не муж и даже не брат.  Так нельзя. Потому что бабушка расстроится, если соседи начнут судачить. А они-то и так вовсю подтягивали факты, один под другой, чтобы присвоить Эльмире гордое звание будущей невестки Суворовых.  — Я, может, и стану. Погоди еще, — нагловато отозвался Вова: на его лице не было ни тени смущения. Точно факт констатировал. Вдруг в голове эхом запульсировали другие слова, произнесенные хрипловато, сквозь смех: «Замуж за меня пойдешь, Элька?».  Кащей о себе все-таки дал знать — попросил ни с кем больше не делиться деньгами, потому что на районе начался перед власти. О том, что Вова противостоит бывшему другу, Эльмира не знала: не хотела вникать в эти хитросплетения. Просто согласилась. Ее все тянуло спросить, как он и чем занят. Но не смогла.  — Я тебя прошу. Эльмира, — вдруг серьезно начал он, прижав ее к той бетонной стене возле арки, что служила местом их встреч: — Кыз, — прошипел свое обычное обращение, грея замершие Элькины щеки тяжелым, горячим дыханием:— Не ходи с Вовой никуда. Он лезет, куда не надо. И дела у него опасные. Сейчас такое начнется… Сиди дома по вечерам. Дома, кыз.  Он вдалбливал в нее это, как прописную истину, как последнюю предсмертную молитву.  — Ты мне не указывай. За деньги свои переживаешь? — зачем-то огрызнулась Эля, вздернув маленький подбородок. Смело на него посмотрела. Захотелось полезть в жгучее пламя — лихорадочно, остервенело. Потому что не покидало чувство: это их последняя встреча.  — И волосы спрячь, — это он говорил ей всегда. Самолично потянулся пальцами, чтобы заправить за платок выбившиеся на лицо кудри. Укутал, как маленькую девочку. Эля не дернулась, позволила. Одно и то же. Спрячь волосы. Не показывай, не провоцируй, не давай другим возможность любоваться. Как будто имел хоть какое-то право раздавать ей отеческие приказы.  Кащей тогда ушел первым — обычно стоял до последнего, провожая силуэт своей жертвы. Он удалялся быстро, рваными, прыткими шагами. Эля смотрела стеклянным взором, чувствуя, как из нее вынимают что-то привычное, ставшее важным.  Однако дышать стало спокойнее. Вова отогревал заботой, молчаливым, но надежным присутствием. Он пригласил ее на танцы — Эля согласилась, не думая о предостережениях Кащея.  Это были ее первые танцы, не считая школьных.  — Куда? — недоверчиво спросила бабушка, глядя на то, как Эльмира красит губы розоватым блеском.  — В ДК. Танцы будут. Я ненадолго. И Вова… — Ай балам! Какой тебе Вова? Ты Эльмира, а он Вова Суворов, — сказала абика, как отрезала. Даже возразить стало нечего. Они ведь правда из разных миров. Она — вобравшая в себя поволожский холод и суровость тюркских предков. Холодная, далекая, призрачная. И он — широкий в плечах, громкий на словах, горячий каждым своим жестом. Огонь может растопить лед. Но и лед способен потушить пламя. Не сходятся две стихии как ни крути. Не выходит меж ними гармоничного союза.  — Вова проводит, — Эля начатую фразу все-таки договорила, даже вопреки бабушкиному неудовольствию. Потом поправила вязаный кардиган, кое-где с катушками, натянутый поверх нежного розового платья. Покосилась с секунду на любимый пуховый платок. Хитро, с женским кокетством. И повязала его на шею, оставив голову непокрытой.  — Салкын! Замерзнешь. Эля! Элька, — голос абики догнал ее уже на лестничной клетке, вызывая волну звонкого, как трель, девичьего смеха. Давно не было на душе так спокойно, так хорошо и свободно. Эльмира никогда не смеялась столь бойко, никогда не целовала бабушку столь прытко — и уж тем более не сбегала на вечерние танцы.  Близилась чудесная, весенняя пора ее жизни: до мая оставалось рукой подать, а там и до выпускного, и до экзаменов, и до переезда в Москву. Вова обещал отправиться в столицу через пару недель: по работе, а заодно и по Элькиным делам. Хотел навести справки, чтобы облегчить той задачу. Бог знает, с какой стати его тянуло помогать этой диковатой девчонке.  — Во даешь… Первый раз тебя такой веселой вижу, — Суворов поймал ее, радостно выпрыгнувшую из подъезда, прямо у железной двери. Заразительный хохот подхватил — тоже разошелся низким, искренним смехом.  — Тебе подарок, — сверкнув глазами, Адидас протянул Эльмире небольшой коробок. Та хотела отказаться, даже сделала шаг назад. Вова устало выдохнул — привык к ее непомерной гордости: — Ничего такого. Ну. Смелее. Открой, — помедлив, Эльмира все же послушалась. Когда она приблизилась, чтобы стащить с большой мужской руки железную коробочку, Вове на плечо, предательски скользнув, упали ее длинные волосы. Он втянул воздух полной грудью — легкий, цветочный запах. Как в этих колючих морозах умудрился произрасти из ниоткуда этот цветок?  В далеких пустынях Афганистана, изморенный солнцем, он часто видел в диске оранжевого солнца чей-то похожий лик. Глаза-полумесяцы, смотрящие по-кошачьи загадочно. Приоткрытые губы, как лепестки первых, свежих пионов. Тонкая шея. И волосы. Везде эти волосы — опоясывающие, длинные кудри, что тянутся к нему, как будто полоски живительной влаги по барханам.   Эльмиру было легко, здорово поэтизировать — она говорила мало, делилась душевными переживаниями еще реже. Ничего в ней не было приземленного, человеческого, обычного. А был только далекий образ ребенка пустыни: незнакомки из видений, которую Вова, как он теперь полагал, обрел вживую.  Внутри подарка, на самом дне, были рассыпаны цветные леденцы. А сверху лежала тонкая шелковая ниточка. На ней корявой рукой было вышито: «В. С».  — У местных дикарей традиция была… Женщины на запястье носили что-то похожее. Инициалы мужа. Чтобы все знали, чья жена, — пояснил Суворов.  Эльмира усмехнулась язвительно: — Варварство какое. А я думала, у нас традиционные ценности… Суворов качнул головой: — Нет, там другое. Если вдруг кого забрали. Или умер кто. Находить проще… Ну и воспоминание заодно. Вдруг мужа на фронт заберут… Объясняю плохо, короче. Но вот. Скучно было, мы с пацанами и сделали. Договорились жениться, если выживем в этой мясорубке. И женам подарить.  Кончики пальцев у Эли похолодели от напряжения. Она подняла голову. В лице читался вопрос.  — Я тебя знал еще до того, как встретил, — странная реплика не дополнилась никаким истолкованием. Как хочешь, так и понимай. Зато Вова, судя по всему, был уверен в том, что говорил. Он снял нитку, подцепив грубыми пальцами. Потом повязал на холодном запястье Эльмиры. Возился долго, норовя сделать все аккуратно: видимо, не привык к такой тонкой работе. Она не сопротивлялась. Но и одобрения не высказывала. Когда все было готово, сунула руку в кармана, спрятав нитку.  — Это просто… Просто так. Ничего не подумай, — оговорился Вова, видя, что Эля смахнула с себя веселость, снова закрывшись в себе.  — Я и не подумала. Спасибо, — она кивнула понятливо. Потом спрятала личико, ежась из-за холода.  — Шаг прибавим. Теплее будет. Почти дошли. А знаешь… На! На, не протестуй, — Эльмира хотела отпрянуть, рефлекторно дернувшись, когда Вова раскрыл руки перед ней. Но он не желал дотронуться — нет, просто набросил на девичьи плечи свой большой пуховик.  — Убери. Нельзя так. Простудишься, — цокнув языком, Элька хотела было снять вещь, что действительно согревала ее. Вова и слушать не стал: только крикнул бодрое «Ну, чего возишься там! Быстрее, самые лучшие песни пропустишь!» и бодро, с солдатской выправкой, пошел вперед.  Резные двери клуба с большими пыльными окнами открыли скрипучий вход. Запустили внутрь. Пахнуло деревом, кислым подростковым потом, дешевым алкоголем. Всем, что Эльмира не любила. Но вместе с тем на кончике носа почувствовалось и ласковое касание свободы.  Танцы. Ее первые танцы под настоящую музыку.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!