Вернутся к фанфику
VI. Милосердие спасает души.
12 октября 2024, 23:59Большое сливовое дерево в четырех оградах жилых домов всегда росло не вверх, а вширь — тянуло ломаные кости налево и направо, норовя зачерпнуть побольше пространства.
То было не просто дерево — оно же служило беседкой для старожил района.
Каждое воскресенье дед Бекир выходил из квартиры в два часа дня. Расстилал газету, садился на покосившуюся скамейку. К нему стекался остальной народ: кто по делу, а кто ради забавы.
— Балаларым, запомните: когда вы вырастите и превратитесь в гордых волков, не отрекайтесь от заповедей Всевышнего, — любил наставлять он, опуская широкую ладонь на детские затылки. Возле него несмышлеными ужатами частенько вились два юнца, две макушки: одна темноволосая и кудрявая, другая — белобрысая, с растущими вверх колючими волосами.
— Не предавать своих, уважать старших, никогда не смотреть на чужое: ни на деньги, ни на женщин, ни на семью. Пророк завещал нам, что зло оставляет на сердцах пятна, которые гниют сотнями черных язв.
Не предавать своих. Уважать старших. Не смотреть на чужое.
— Слышите ли? Пронесите сквозь всю жизнь эти заветы. Вы два яблока от разных деревьев, сыновья одного Господина. Путь ваш одинаков.
Мальчик постарше задумчиво подцеплял большим пальцем ветхую поверхность скамьи — отлеплял облупившуюся краску, хмурил черные брови, за которыми прятались темно-зеленые, точно поволожские болота, глаза.
— У него же родителей нет, какой он сын? — младший мотал светлой головой, возмущался.
— Вон тощий какой. Как Кащей Бессмертный. И фамилия такая же: Ка-ще-ев.
Другой на задиристый тон никогда не отвечал. Стойко выносил издевательства, словно давно очерствел душой. Слова пропадали в нем, как в колодце. Может быть, оседали глубоко на дне.
Дед Бекир давал непоседливому мальчишке оплеуху. Терпеливо наставлял, объясняя, что не у всех в этом мире есть мама и папа. Тот слушал внимательно, обиженно потирал затылок и в конечном счете первым протягивал мизинец для перемирия.
— Ты, Вова, не зазнавайся. Мы должны делиться всем, что есть. Милосердие спасает души.
Так они и росли, как инь и янь, как черное и белое, как два берега несходящейся, широкой Волги. А через несколько лет дед Бекир умер: как сказали в больнице, от сердечной недостаточности. Вова все удивлялся — как это ему может недоставать сердца? Ведь оно-то у дедушки было громадным.
***
— Милосердие спасает души, — прохрипел издевательски Кащей, подобным образом комментируя неожиданное геройство Вовы. Вытер багряную дорожку с лица, быстро глянул на трясущуюся Эльмиру. На ее лице, напоминающем своим цветом отблеск седой луны, ему мерещилось сочувствие. Глупая девчонка готова была потянуться вперед, измарать руки в крови своего обидчика. — Херню свою заканчивай, — Суворов отрезал решительно эти церемонии, то ли не распознав судьбоносных слов из прошлого, то ли осознанно их игнорируя. Кивнул пленнице в сторону двери: — Ты можешь идти. Деньги забирай, — лица стоящих поодаль исказил болезненный спазм неудовольствия, когда Вова собрал со стола купюры и протянул их обратно. — Марат! — окликнул брата, который выступил вперед. За ним же почему-то шагнул Андрей. — Проводи. Ничего не оставалось: только, повинуясь, быстро отлипнуть от дивана и поторопиться к выходу. Эля взяла заработанное назад — почувствовала чужую руку своей, когда нечаянно соприкоснулась со спасителем. Его кожа живо контрастировала с холодом ее тела. Подумалось об одном: такие люди могут сжечь кого угодно собственной силой. — Живее давай, — с неудовольствием пробурчал Марат, который, наверное, хотел бы заняться делом посерьезнее. Эльмира поторопилась, но не обернуться у дверей все-таки не могла. Так и не поняла, кого именно хотела увидеть. Спутанным взором скользнула от одного силуэта к другому. Они были разными: совсем, принципиально. А все-таки в стенах этой душной, грязной комнаты делались парадоксально похожими. — Че за самоуправство, Адидас? — как только дверь с той стороны закрылась, рявкнул Кащей. Он вновь занял привычно-вальяжную позу на диване. Разве что теперь нагнать былую непринужденность на себя не получалось — на лице каждый мускул ходил ходуном, попеременно застывая, как острые грани камня. — Это ты мне скажи, — Вова дернул подбородком, подходя ближе, нависая фонарным столбом, — С каких таких пор мы позволяем себя не уважать. Между бровей у Кащея выступила морщинка, когда тот нахмурился, не понимая, к чему клонит друг (а друг ли?) детства. — Пока ты здесь деньги со слабых дерешь, Желтый свой бизнес мутит. Цеховиков трясет, с ментами водится. Людей наших дергает. Домбытовские пацанов избили монтировками. Я разбираться со скорлупой стал — говорю, вы к Кащею ходили? А они мне: ходили, Кащей сказал, что на мирном порешали, — Вова развел руками, потом прищурился недоверчиво. — Так вот, спрашивается, какого хера мы теперь такие вопросы на мирном решаем? Там у наших бошки чуть не раскололись, а ты водяру гоняешь с этими сучатами? Стремления к справедливости у Вовы было хоть отбавляй. Потому что кричать о добродетельном легче, когда ты — любимчик судьбы, высший класс по определению. Самый спортивный и талантливый в школе, самый смекалистый в армии, самый авторитетный на районе. Причем без особых усилий, а так, между делом. У Кащея иначе: заслужил свой авторитет лишь тогда, когда отсидел с ворами. Долго прогрызал путь, а дорога никак не хотела выстилаться, все норовила увести в забвение. Дед Бекир был прав во всем, кроме одного: нет, им никогда не суждено было стать одинаковыми плодами разных деревьев. — Ну и хуле ты с этим ко мне пришел? Совсем страх потерял. Не забывайся, — одернул Кащей, с поразительным для дворовой шпаны изяществом утирая остатки крови белым платком, нашедшимся здесь же, в кармане. — Если я так решил, значит, так надо… — С какой стати надо-то? Надо дружбу с ментовскими подстилками водить? — Вова не дал договорить, не удержал свою вспыльчивость. В городе давно ходили слухи — домбытовские неспроста разрослись влиянием и денежными средствами. По всей видимости, за их властью стояли «доблестные» правозащитники. Кащея эти сплетни, не подкрепленные фактами, бесили. Реагировал на такие темы он всегда довольно остро. Вот и сейчас: вскочил с дивана, потянулся навстречу к Вове. — Ты докажи сначала! Пойди, доказательства предоставь. Вытряси правду. А то получается так: не успел вернуться, заявляешься тут с порога, претензии кидаешь. Это по-пацански что ли? По правилам? — хоть и повысил голос, звучал, однако, вполне мягко. За этой приторной ласковостью в словах обычно таилась садистская иллюзия. Поманить, прикинуться товарищем, а после и ударить втихую. Нечестно? Пускай, зато действенно. Кащей на своей шкуре знал — такие методы работают. — Да пошел ты нахуй со своими правилами, — Суворов терпение исчерпывал быстро. Долгими дискуссиями его было не увлечь — сразу терял интерес там, где не пахло решительными действиями. Через минуту Вовин след простыл: выругавшись смачно, исчез. Уходил он всегда стремительно, обрывая неустраивавший его диалог на полуслове. — Ты, мальчик мой, рассудительнее. Спокойнее, старше. Тебе и направлять его, дурака, — говорил дед Бекир, нисколько не сомневаясь в том, что названные братья проживут свой век бок о бок.***
Под подошвой ботинка земля подгибалась, как упруго натянутая жила. Эля с усилием протаптывала грязь, вымещая злость. Марат и Андрей, идущие рядом, этого не замечали. — А я считаю, — деловито, с запалом начал Суворов, за что авансом получил строгий взгляд Андрея, прекрасно осведомленного о резкости выражений Адидаса-младшего. Тот дернул плечом и продолжил: — Что от тебя проблем слишком много. Как от Кащея. Он ваще с катушек слетел, — Марат сплюнул в сторону, как делали старшие. Видимо, желал быть на них похожим. Эльмира на его слова не откликнулась. Привыкла быть немногословной, холодной, замкнутой. Такой же была и абика. Знать, жизнь с отцом выучила их этой солдатской выдержке. — Он тебе брат? — только и выдала, помедлив. — Кто, Кащей? А-а, Вовка! — смекнув, Марат расплылся в горделивой улыбке: на смуглой коже его проступили аккуратные ямочки, по углам украшавшие крепкие, белые зубы. — Еще как. Родной по отцу. Он в Афгане был, а теперь вернулся. Сейчас будет разбираться со всеми. Остаток дороги до дома провели в тишине. «Разбираться со всеми» звучало как довольно плохая перспектива — уткнувшись носом в ткань своего платка, Эля не промолвила более ни одного слова, даже когда Андрей пытался задавать ей вопросы на отстраненные темы. Все думала напряженно, силясь угадать, подойдет ли она под определение тех самых загадочных «всех», с которыми планирует расквитаться бывший военный. — Есть-то будешь, балам? Токмач сделала, — в квартире было тихо, но не угрожающе, как в минуты, когда отец поджидал из своей засады за рюмкой, а по-другому: на редкость спокойно. Бабушкина возня и голос с кухни только добавляли общей картине светлых красок. Эля впервые за полгода обрадовалась тому, что отец решил завести себе новые отношения. Может, теперь будет чаще оставаться у Светланы Михайловны? — Ладно уж, — завышая нотки голоса в мелодическом ритме, характером для родного татарского (эти протяжно-вопросительные переливы особенно грели Элькино сердце), смущенно отмахнулась абика, когда внучка обняла ее сзади, прижавшись щекой к домашнему халату, пахнущему душистым мылом, тестом и зеленью. — Абика, — тонко-тонко, как ребенок, проныла Эльмира, — Сине яратам. На татарский она переходила редко: только тогда, когда в русском заканчивались слова, которые могли бы выразить переживаемые чувства. Происходило это исключительно с бабушкой. — Случилось что? — ровные, красиво очерченные брови абики дрогнули взволнованно. Она развернулась, откинула с девичьего плеча растрепавшуюся небрежно косичку. Эля помотала головой, опять приложившись лицом к теплому, родному телу. Закрыла глаза и вдруг почувствовала, что по-настоящему устала. — Давай, — абика заботу выражала всегда одинаково: устраивала вокруг внучки суетливую возню, пытаясь откормить. — За стол садись и ешь. И я тебя люблю, как не любить-то красавицу такую? Бабушка поцеловала Эльмиру в лоб — пальцы ее, покосившиеся от старости и тяжелого труда по хозяйству, прошлись по коже неуловимым касанием бабочки. Этих жестов вечно не хватало, хотелось больше, еще и еще. Только вот жадно поедать любовь и ярко выражать эмоции было не принято. Посему Элька выуживала ласку по-тихому, смакуя, по дольке дегустируя, как лучшее лакомство. Бабушка Эльмиру любила до безумия — просто сказать об этом не умела. А Эльмира любила бабушку. Никого другого у нее никогда не было. Цеплялись они друг за друга, как две веточки над бурлящей пеной воды, надеявшиеся на выживание. Не существовало ничего, что абика бы не поняла, не приняла, не разделила с внучкой пополам. Кроме, пожалуй, самого главного и тяжелого — тайн, которые они прятали друг от друга.***
Трехъярусный минарет Голубой мечети было видно издалека — он острой иглой колол небосвод, не давая последнему упасть, сплющиться, слиться с матерью-Волгой. Поговаривали, что каждую пятницу здесь совершали джума-намаз знатные купцы. Однако с приходом новой власти религия в стране была упразднена, а величественное здание закрыто за ненадобностью. По прямой пролегало черное, будто глаза ястреба, озеро — Нижний Кабан, на дне которого, как часто говорили местные, хан Ядыгар-Мухаммед запрятал свои сокровища от Ивана Грозного. А сокровища в этом месте, окруженном молитвенными сводами, действительно имелись. Были они иного рода. — Слышь, айка, заканчивала бы ты это. Нельзя так. Попадешься, — в ямочку, которую образовывала хрупкая косточка у основания женской ладони, легко бы поместилась тонкая жемчужная сережка, что этой самой ладонью стаскивала с уха нарядно одетая девушка. Айка — значит, луна. Сокращение от айлу. Так Эльмиру называла бабушка. За бледную кожу да призрачный образ. Так ее называла и Неля. Кем именно они приходились друг другу, сказать точно не представлялось возможным. То ли троюродными сестрами, то ли тетей и племянницей — за хитросплетениями перекошенной, частично выкорчеванной тяжелыми событиями советского времени родословной никто не следил. Разница в возрасте была не такой сильной: около пяти лет. Эльмира помнила Нелю с детства — как та приходила в гости нарядная и красивая, держа под мышкой белокурую красавицу-куклу. Нелька тоже была удивительно белокурой. И голубоглазой. Такие в Татарстане почти не водились. — Не попадусь, ты не бойся. Прости, что мало принесла, — Эля, отдавшая ей долю от выручки, неловко потянула на себя рукава свитера. Потом погляделась в потертое трюмо: на уголках зеркала висели фотографии с обнаженными женщинами. — Бери и топай шустрее. Скоро Карабас наш вернется — и кирдык, если увидит. Девки-то еще прикроют, а Буйвол точно нет, — Буйволом называли лысого охранника, маячившего у входа. Эля лицом к лицу с ним никогда не сталкивалась — всегда выбиралась через черный ход у подсобного помещения. — Апашка…спасибо, — неуверенно отозвалась Эльмира. Боялась посмотреть на родственницу: она вообще редко на нее глядела. Страшно было видеть, как хорошенькое и юное личико постепенно становилось вульгарным, изуродованным густым слоем краски, залегшим уже в самой коже. Красивое Нелькино лицо оставалось все тем же красивым лицом — однако теперь уже безжизненным, восковым до перепугу. — Не благодари. Свои люди. Да и ты мне помогаешь, — отмахнулась она, вернувшись к своему делу: продолжала гримироваться, шустро орудуя кистью. Здесь, между озером и мечетью, пряталось обычное офисное помещение. Числилось оно таким лишь формально, а на деле уже несколько лет представляло собой подпольное варьете или, называя вещи своими именами, притон для избранных. Посреди разрухи и невежества, в городе, устланном коркой грязного льда и комьями рянды с привкусом сырости, невесть откуда возник этот театр грустных куколок. Попадали сюда очень легко — выбирались же совсем непросто. Элька не спрашивала у Нели, в какой момент та заняла почетное место на полке с игрушками. Обладала лишь одной информацией: на свободу ей нужно было заработать. Откупиться у начальства за приличную сумму, многократно превышающую выдаваемую хозяином зарплату — и тогда, быть может, начать новую жизнь на воле. Однажды Эльмира зашла к Неле домой, чтобы передать посылку от абики — так они разговорились, обнаруживая возможность помочь друг другу. С тех пор путь от озера к мечети и в свой район стал поистине самым важным, самым драгоценным. Для них обеих. — Нель, скоро кончится все, — Эльмира несмело тронула оголенное плечико, которое едва покрывало обвязанное вокруг шеи боа. Оно было малиновым, в тон корсету, надежной хваткой сковавшему ребра. — Да перестань, — Нелька махнула рукой, будто спасение уже не являлось для нее чем-то важным. Поправила алую помаду, взбила упругие, хрустящие от лака кудри пальцами. — В пятницу приходи, мне мой еще принесет. Идиот самовлюбленный. Они ж так, цацки дарят только чтобы деньгами друг с другом мериться. Мы для них вроде скотины, — простым, даже задорном тоном озвучила страшную правду. У Эли вдоль позвоночника прошлась колкая волна мурашек. — Тебя папа-то не заметил, когда уходила? — вдруг, повернувшись лицом к ней, спросила Неля. Папа не заметил: это было совершенно точно. Сегодня он задерживался по рабочим вопросам. В очередной раз на этой неделе. — Ну смотри. Осторожнее, — в ответ на отрицательное качание головой прокомментировала Нелька. Потом показала пальчиком на выход: — Всё, иди-иди. Пока не поздно. Но было поздно. Дверь открылась, скрипнув, как ворчливая старуха. Из проема пахнуло невыносимым цветочным парфюмом, жженой бумагой, пылью — хаотичной смесью ароматов, предвещающей приход незваного гостя. Все кончилось. Здесь и сейчас. Увидят — не оставят в живых. Заберут себе невинную птичку.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!