Вернутся к фанфику

Странное утро / Странная ночь

2 декабря 2023, 00:55
      Волшебник, он, конечно, не просто так Волшебник, но порой Дмитрий Сергеевич давал очень странные задания. Понятно, что реабилитация – процесс длительный и скрупулёзный, вот только первое дело, казалось, никак не было связано с отработкой или приобретением каких бы то ни было серьёзных навыков, новых или старых.       – Сынок, мне нужно, чтобы ты пробрался на двадцать восьмой “Кондор”, пристыкованный на ночь со стороны парка, – доброжелательно и деланно скучающе огласил задание Дмитрий Сергеевич.       – Это ночная вылазка?       Сеченов покачал головой:       – Увы, ночью мастерские закрыты, и запускаются совершенно другие протоколы охраны. О любом проникновении начальнику мастерской доложат первым… Твое задание заключается в ювелирной точности. Никто не должен знать, что именно ты забрал.       – То есть, на “Кондоре” никто не знает, что планируется учебное проникновение?       Задумчиво почесав подбородок, Дмитрий Сергеевич туманно заметил:       – Возможно, догадываются. Их там нельзя недооценивать…       – Кого? – непонимающе моргнул Сергей. – Это какая-то секретная лаборатория? Там что-то опасное?       – В некотором смысле, сынок, в некотором смысле. Поэтому, Серёж, непринуждённо проникаешь на “Кондор”. Предположим, ты бегал по парку и не заметил, как тот перешёл на более мобильную платформу…       – Дмитрий Сергеевич. Вам не кажется, что это глупо?       – Ты же после ранения в голову…       – Вы предполагаете, что я тупой?       Растерянно окинув взглядом майора, Сеченов покачал головой и продолжил:       – Ты можешь придумать свою версию… В районе восьми утра. В девять они отчаливают на объект, и тебе надо успеть вернуться. Я обеспечу завтра жаркую погоду с утра. Как только придут сотрудники, окна будут открыты. Первый этаж, третье окно от крыльца возле окна стоит кульман. Нужно просто сделать несколько фотоснимков, ну или, на худой конец, внимательно посмотреть на чертёж.       – Я высматриваю какой-то конкретный чертёж?       – Он должен быть один… они сейчас другим не занимаются, только новое крыло для "Павлова". Сынок, это обычная рутина. Ничего особенного, просто фото чертежа.       Кивнув, Нечаев приступил к подготовке. В том, что о его профессии ему сказали правду, Сергей не сомневался. Он действительно имел отношение к отряду специального назначения. Это было видно и по внушительной, хоть и атрофировавшейся за время больничного, мускулатуре, и по не пропавшим рефлексам, и по привычкам. Всё вышеописанное внутренним чутьём трубило о глупости и странности выданного задания. К сожалению, найти второе дно Сергей не мог.       Пристань двадцать восьмого “Кондора” создавала о себе представление исключительно табличкой “Проектная мастерская. Внимание! Работает ретранслятор, п-роботам вход воспрещён”. Какой ретранслятор? Почему п-роботам вход воспрещён? Кто такие п-роботы? Информации не было. Найти ответы на свои вопросы майор нигде не мог. На любые запросы относительно получения дополнительной информации Дмитрий Сергеевич лаконично отвечал что-то про незначительность.       “Это простое задание, сынок. Не создавай пока лишних сложностей. Будет и серьезное! Всему своё время”.       В итоге, ранним будничным утром П-3 приближался к двадцать восьмому “Кондору” совершенно не готовый, как он считал. Единственное, что у него получилось, это изучить местность глубокой ночью под покровом темноты и издалека.       Изображая человека, погружённого в свои мысли во время обычной утренней пробежки, Нечаев пересёк границу между платформой “Икар” и проектной мастерской. Сложностей и правда не намечалось. Небольшое трёхэтажное здание, расположившееся почти по центру платформы, потихоньку готовилось к рабочему дню. Посаженный рядом небольшой сквер наполнялся курящими сотрудниками, распахивались окна, дул слабый едва заметный ветерок, и никто не обращал внимания на случайного прохожего. Сергей свернул на тропинку к крыльцу и принялся отсчитывать окна. Первое, второе…       – Сергей Алексеевич? – из четвёртого окна помахали рукой, и Нечаев, мазнув взглядом по нужному третьему, двинулся дальше, на призыв.       В оконном проёме можно было разглядеть опирающуюся на раму миловидную женщину средних лет. Память не подбросила никаких ассоциаций, связанных с рыжими волосами, строгим взглядом или какой-либо ещё чертой. И, тем не менее, его знали. Из прошлой жизни?       – Мы знакомы? – искренне поинтересовался Нечаев.       – В этой жизни – уже нет. Сергей Алексеевич, в девять вам нужно железно быть в "Челомее". Здесь для вас смертельно опасно. Когда закончите со своей занимательной разминкой, сразу покиньте платформу. Ретранслятор включается через десять минут после отбытия.       – Что такое “ретранслятор”? – спросил Сергей и скрытно осмотрел помещение. Заветный чертёж был ему недоступен. Нужный кульман стоял боком к третьему окну.       – Специальный прибор, предотвращающий полимерные колебания и, как следствие, разрушающий сеченовские полимеры.       – И… Зачем такой?       – Чтобы наблюдать за топологией полимерных связей, нужно смотреть на них со стороны. Увы, это невозможно, если ты – часть сети.       – А зачем за ними наблюдать?       – Сергей Алексеевич, вы знаете, зачем нужен этот “Кондор”? Что именно мы тут делаем?       – Ну, разрабатываете что-то.       – Разрабатывают “что-то” на Предприятии 3826. А мы разрабатываем Предприятие 3826. Здесь закладывается сам генеральный план вместе с комплексами, поселениями, коммуникациями, рекреациями, транспортными сетями. По нашему плану потом начинается архитектурная разработка зданий. Местоположение вышек, контролирующих передачу команд роботам, также закладывается нами с тем расчётом, чтобы отклик был минимальным по времени, а загруженность канала – оптимальной.       – Не вижу, что бы здесь представляло для меня опасность, – смутился П-3, вспоминая с чего начался этот странный разговор. Какие-то архитекторы без роботов.       – Всё, включая ваш главный протез, на полимерной основе. Сергей, – женщина глянула на часы и вздохнула, – вы же не уйдёте, пока не выполните какое-нибудь глупое задание. Дмитрий Сергеевич терпеть не может оставаться с носом. Вот, – она сняла с пресловутого кульмана возле третьего окна чертёж, сложила его и отдала. – Идите, Сергей. Если хотите, забегайте, продолжим наше знакомство после окончания смены.       – Какое же это знакомство? Если вы меня явно знаете, а я вас – нет.       – Давайте знакомиться, – женщина протянула руку, – Шамаханская Анастасия Павловна, ведущий архитектор. А вы…       – Вы же знаете, кто я. Все здесь знают, кто я, – немного расстроенно произнёс майор. – Это, наверное, неудивительно. Я же здесь работал.       Настасья Павловна сощурилась, вздохнула и лукаво улыбнулась:       – А что, если я вам скажу, что знаю вас много дольше. Даже дольше, чем академика Сеченова?       – Дольше?       – С войны. Вас когда комиссовали по ранению, вы к нам из яузского госпиталя в булочную бегали. Булочки с изюмом всё покупали.       – Яузского?       – Это в Москве.       – Ничего не помню…       – Память – дело наживное. Иное и забыть хочется.       – А что бы вы хотели забыть?       – Как с вашим директором встретилась.       – Правда?       – Знатный самодур и эгоист.       – Правда?       Шамаханская устало вздохнула. Ну конечно, нет. Хотя иногда – да. Впрочем, её его заскоки никогда особо не интересовали.                            Удивительно, но Сергея Настасья Павловна действительно в некотором смысле знала чуть больше, чем его будущего начальника. Забегавшие в их булочную солдаты были совсем не редкостью. Продавщица Нора их всех всегда пропускала без очереди, а оставшиеся в городе женщины постоянно накидывали сверху копейку-другую на лишнюю сдобу для “ребёнка с фронта”.       Шамаханская ходила на “дежурство” на крышу “чекистского дома” мимо этой самой булочной. Зимой, правда, весь городской свет гасили раньше, и дорога от их бараков до высотки на Котельнической становилась страшнее. А что делать? Кто-то же должен ночью зорко глядеть за фрицами на их бомбардировщиках, пока мужчины на фронте.       Будучи начинающим архитектором, Настасья Павловна решила совмещать приятное с полезным и не только изучать небо, но и землю. Она приучила себя в ночные смены представлять, как может измениться Москва в будущем, через каких-то десять-двадцать лет, и набрасывала соответствующие проекты в альбоме. Конечно, ни о каком Институте Генплана Москвы речи быть не могло. И, хоть после университета её и распределили в Гипрогор, в мечтах о величественном городе с небоскрёбами, парками, научными комплексами, институтами и заводами она себе никогда не отказывала.       В ночь, когда начинающему архитектору не посчастливилось встретиться с будущим директором Предприятия, ничто не предвещало беды. Даже наоборот: выпал густой снег, и температура наконец-то приблизилась после затяжных морозов к нулю.       – Красавица, – позвал Настасью Павловну подхриповатый голос, и она услышала за спиной характерное поскрипывание снега.       – Неужто война закончилась и пьяницы вернулись на улицы? – хмыкнула Шамаханская и прикинула свои шансы на спасение.       – Закончилась… – как-то печально, едва слышно пробормотал преследователь.       – А нам, значит, забыли сказать, что фрицы к нам больше не летают, – отмахнулась она, одновременно сокрушаясь, что убежать по такому глубокому снегу не выйдет.       – Не знают “они”, что нам сказать. Вымерли там все… Или почти все…       – Вымерли, значит, – Настасья Павловна резко остановилась и развернулась. На неё удивлённо уставились два светло-карих глаза.       Вообще, из отличительных черт своего преследователя Шамаханская смогла разглядеть только органы зрения и породистый нос. Все остальное было скрыто шапкой и намотанным поверх воротника серой шинели шарфом.       – Хочу заметить, что брать у меня нечего, – “зашла с козырей” она. – В сумке только термос и бутерброды.       – Брать, – странно повторил он.       – Ну что? Снасильничать хочешь? Пошли тогда наверх. У нас под крышей опорный пункт. Там печка какая-никакая и раскладушка есть.       В округлившихся от удивления глазах Настасья Павловна прочитала неподдельный ужас.       – Снасиль… нет-нет-нет-нет! Я просто! Ничего такого!       – Просто шёл за незнакомой женщиной ночью по подворотням Москвы?       – Нет… меня выгнали…       – Жена? Из дома?       – Друг… – преследователь смущённо почесал затылок. – Из лаборатории… Велел сутки не возвращаться…       – Из лаборатории… друг…       – Я – врач.       – Что же ты, врач, и не на фронте?       – Был я там… А потом меня вызвали. Из-за эпидемии…       – Какая-то загадочная эпидемия… Ладно… Врач… мне на дежурство пора. А ты домой иди.       Настасья Павловна развернулось и упорно двинулась по направлению к высотке, с которой вела наблюдение за небом. Шаги за её спиной возобновились. Хоть она и не оборачивалась, но спиной чувствовала сосредоточенный взгляд и тяжёлое неслышное дыхание.       – Скажешь, что живёшь здесь? – поинтересовалась Шамаханская, когда за "врачом" закрылась дверь в подъезд.       Он помотал головой.       – Значит, воровать или насильничать?       Шапка вместе с головой снова отрицательно покачнулись.       – Вроде и не пьяный… Мужик, иди домой.       – Можно я тут останусь?       – У тебя дома нет? Или там не все?       – Есть… Но там… Не то… Тихо… Людей нет… – он явно хохотнул. – Да, у меня не все дома.       – Чёрт с тобой… Пошли.       Каморка под крышей промёрзла, и Настасья Павловна сразу бросилась к “буржуйке” в центре комнаты. Мужчина же, потоптавшись в проходе, прикрыл за собой дверь и, разматывая на ходу шарф, прошёл к кривому комоду, старательно восстановленному каким-то местным умельцем.       – Да… – восхищённо выдохнул он. – Тонкая работа. Люди удивительны в своём мастерстве. Ты не находишь?       После вопроса последовала пауза, но, видимо, в ответе мужчина не нуждался и без смущения продолжил:       – Представляешь, один умелец лет сорок назад выпустил это произведение искусства, продал какому-нибудь купцу, и началась удивительная история одного комода. Путешествие из мастерской в небольшой двухэтажный дом где-то на московских улочках. Переезд из комнаты в комнату, обветшание во времена революции. Бесславный поход на помойку и, наконец, спасение дворником.       – Шерлок Холмс и Огюст Дюпен аплодируют стоя, – закатила глаза Шамаханская.       – Понравилось моё сочинительство? Харитон говорит, что я большой фантазёр. Не хочешь спросить, кто это? Это мой друг. Блестящий учёный. Я считаю, что не менее гениальный, чем я, только в отличие от меня его не разбрасывает по всем наукам сразу. Я, знаешь, недоделанный какой-то. Сегодня мне нравится, как работает человеческое тело, завтра схожу с ума от механики, послезавтра…       – У тебя в голове, наверное, очень шумно, – вздохнула Настасья Павловна и распрямилась. – Сейчас здесь станет теплее, но ты, судя по потоку сознания, и так согрелся. Чувствуй себя как дома.       Шамаханская махнула рукой в сторону раскладушки, накинула сверху своей шинели дежурный ватник и вышла на крышу.       “Симпатичный так-то. Мог бы и снасильничать”, – размышляла она, изучая низкое, затянутое тучами небо. Сегодня однозначно никто бы не прилетел – вымерли они там или, наоборот, разродились. А если этот чудак прав, то зачем вообще все эти дежурства? Сколько таких девушек сейчас попусту мёрзнет на холодных крышах московских и не только домов.       Мысли медленно потекли дальше, к домам, которые можно было бы попробовать спроектировать так, чтобы их верхушки, разрезая облака, упирались в чистое звёздное небо, к храмам, которым хотелось вернуть былое величие, к паркам и бульварам, способным укутать первопрестольную в зелёные летние шубки.       Дверца на крышу, отворившись, скрипнула.       – У тебя такое выражение лица, как будто ты думаешь о чём-то поэтичном, – объявил “преследователь”. – Героическая женщина, оставшаяся в городе, пока её мужчина на фронте. Стараешься сохранить через город домашний очаг. Дай угадаю. Ты – библиотекарь или редактор. Что-то гуманитарное.       – Поэзия, значит… – недовольно цокнула языком Настасья Павловна. –“Чародейкою зимою околдован лес стоит”… Я осталась в городе, потому что я архитектор, который любит этот город.       – Да? Подумать только, технарь среди снега на высоте птичьего полета!       – Не просто технарь, – она искоса глянула на "врача" и игриво продолжила, – но ещё и женщина, у которой нет никого на фронте. Никаких обязательств и…       – И? – он покосился в сторону, и лицо его заострилось, невольно наводя на мысли о лисах. – Вы предлагаете мне, как вы это назвали, “снасильничать”? Ай-яй-яй. А мы ведь даже не знакомы!       – Тю! Да разве это повод для знакомства.       “Преследователь” расхохотался:       – Ты не похожа на “такую” девушку.       – Вокруг война, зима и эпидемия. Я именно такая для этих обстоятельств. Мы просто встретились и вскоре разойдёмся.       – И всё-таки, – он повернулся и слегка склонился к её лицу. – Я – Дима.       Настасья Павловна лукаво отвела взгляд, но не отстранилась:       – Настенька.       Издав непонятный горловой звук, Дмитрий аккуратно, словно на пробу накрыл своими губами женские. В действиях его не было ничего резкого или смущённого. Не поцелуй – размышление.       – Настенька, значит, – заключил он, закончив.       – Ой, только давай без банальностей про царевен и княгинь, возвращённых к жизни.       – И такое говорят?       – Ага.       – Нет, Настенька. Один мой знакомый любит повторять, что всякая Настенька – демон из преисподней.       Теперь настал черёд Настасьи Павловны смеяться. Стягивая с головы пуховый платок, она хихикнула “засчитано” и, поманив за собой, ушла назад в комнатушку.       – Покинуть пост! Какая безответственность! А как же фрицы? – наигранно воскликнул Дмитрий, заходя следом.       – Ты же сказал, что они все вымерли.       – А ты не поверила.       – Сегодня слишком низкие тучи. Странно, что меня не отозвали… Даже свет в городе не погасили…       Шамаханская подвинула поближе к печке стул. Пуховый платок опустился на плохо собранную спинку, следом за ним с её плеч туда же слетели ватник и китель.       – Рыжая? – хмыкнул “преследователь”, изучая женский силуэт и наспех собранный хвост из волос.       – А что?       – Мы, врачи, крайне суеверные люди. А у рыжих всё всегда идёт наперекосяк, – Дмитрий подошёл ближе и освободил чужие волосы от тугой промышленной резинки. – Где вы только краску находите в такое время, – довольно добавил он, расправляя пряди в некое подобие прически.       – Миловаться будем, или тебе моего поставщика хны сдать?       – Вот как? Уже миловаться, а не насильничать?       – Мы же познакомились.       – Хм…       Взгляд у Дмитрия потускнел, словно обратился куда-то в себя. Он осмотрелся и рассеянно сняв свой китель, кинул его на пол возле печки. Там же, найдя рядом пару поленьев, “преследователь” закинул их в топку.       – Война, чума, голод и смерть…       – Ой, только не говори теперь, Дима, что ты не в настроении и у тебя голова болит. Жизнь идёт своим чередом.       – А тебе не противно находиться рядом с человеком, вокруг которого одна смерть?       – Я словно сама студентку уламываю. Что ты хочешь услышать? Давай заделаем жизнь?       Дмитрий кивнул и расправил лежавший на полу китель:       – Твоя правда. Садись.       – Там раскладушка есть.       – Я с них падаю.       Настасья Павловна кинула ему со стула свои ватник, платок и китель:       – Романтик хренов.       Он обворожительно улыбался: немного по-детски, капельку наивно и во многом хитро, как старый лис. Дамский угодник и сердцеед, решила для себя Шамаханская. Влюбляться в таких нельзя, лучше холодным вечерами томно вздыхать, вспоминая, как о приключении, нежели страдать. Даже если она и ошиблась в любовном аспекте, у таких людей всегда есть что-то важнее семьи и любви.       Руки у Дмитрия были необычными. Пробегавшие по женской коже мурашки поднимались от обжигающих прикосновений узловатых пальцев, то тут, то там покрытых следами не то химических, не то термических ожогов. Сдавленные, почти проглоченные вздохи вырывались из женской груди от скользящих прикосновений раскрытых ладоней. Он старательно исследовал всю её: след от оспины на шее, родинку под ключицей, длинный шрам через живот.       – Руки – твой единственный инструмент? – зачем-то спросила Настасья Павловна, ощутив совсем не робкие прикосновения между бёдер.       – Ой. Боишься, что я только пальцами ловок?       Ничего она не боялась, просто весь его образ, выражение лица, даже одежда буквально кричали о чём-то таком, за что хотелось ужалить, укусить, подколоть. И только в глазах читалась тоска, и не по женщинам или семье, а по чему-то возвышенному и далёкому.       “Нет, этот человек не создан для отношений”, – убедила себя в который раз Шамаханская и отдалась ощущениям одного ночного приключения.       Конечно, он был не новичком в этом деле. Дмитрий знал, что делать с женщиной, как её целовать, где сминать, чем ублажать, и она позволила себе ненадолго добавить к мечтам о “собственном” городе статного взрослого мужчину в качестве мужа. Ненадолго. Минут на двадцать.       Наслаждаясь истомой, Настасья Павловна вновь обратила всё своё внимание на его руки. Выступающие косточки и чёткие голубые вены, исчерченные линиями подушечки и никак не помещающиеся в её ладони длинные пальцы. Такие действительно могли принадлежать только врачу. Правда, было в них что-то ещё и от механика, и от инженера... Словно собрали заново.       – Тебе тоже нравятся? – Дмитрий отвернулся от созерцания всполохов огня, проступавших сквозь щели буржуйки, и переплёл свои пальцы с её.       – Тоже?       – У меня красивые руки, я знаю. Я вообще неотразим.       – И самовлюблён, – Шамаханская потёрлась щекой о его плечо. – Ничего, что я тут рядом лежу?       – Внешность – это тоже инструмент. Она располагает к себе людей, не разбирающихся в науке. Когда ты умное чучело, тебя уважают только “свои”.       – А тебе нужны “чужие”?       – Мне нужны?.. Понимаешь, Настенька, я хочу, чтобы все люди работали вместе! Чтобы не было распрей, войн… Единый коллектив!       – Понятно… – она попробовала освободить свою руку, но не смогла.       – Правда? И тебе не нужно никаких дополнительных объяснений?       – Зачем? Я понимаю, о чём ты говоришь.       – И ты не хочешь со мной поспорить или согласиться?       – Зачем? Это твой путь, и ты его выбрал для себя. А я лишь мимолётное свидание холодной ночью. Начни я отговаривать тебя, и буду очередным препятствием на твоём пути. Соглашусь – стану последователем. А мне… не интересно. Я лучше останусь безмолвным зрителем.       Протянув многозначительное “м-м-м”, Дмитрий в некоем порыве, поцеловав её ладонь, прижал к груди и над чем-то задумался.       – Какая странная ночь, – забормотал он. – Под нами мой китель, нас укрывает твой китель. Москва тонет в снегу…       Они тогда так и расстались – за ничего не значащим его бормотанием перекусили хлебом с сыром, вышли бок о бок под начинающее подниматься за тучами солнце и разошлись на Яузких воротах. Дмитрий двинулся в сторону НИИ мозга, а Настасья Павловна – на Таганку.              

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!