Вернутся к фанфику

О маме

5 января 2024, 23:14
      Выходя из углового подъезда, Сергей сомневался, правильно ли он ответил Настасье Павловне. Академика Сеченова он знал недолго, каких-то пару лет. Да, возникала иногда интуиция, подсказывавшая порой на уровне рефлексов направление в странное русло, но опираться на неё виделось достаточно опрометчивым решением. И всё-таки Шамаханской он зачем-то сказал “да”. Она кивнула, отложила ключи в карман и продолжила кормить майора пюре с котлетами.       Как изменился Дмитрий Сергеевич? В чем это выражалось? Кем был ему Нечаев?       Перед уходом, выйдя уже на лестничную клетку, Нечаев зачем-то спросил:       – Соседи точно ничего такого не подумают? – он мазнул взглядом по соседней двери.       – Полагаете, там кто-то есть? – спросила Настасья Павловна, покосившись на ту же дверь. – Интересная версия, может быть, и объяснила бы мне многое.       – Действительно… Все, наверное, на работе.       – Да нет. Там жил один занятный сыч. Он мог днём сидеть дома, а ночью проводить в лаборатории эксперимент.       – Сыч?       – Домовый сыч. Знаете, такие милые маленькие совы, полные зла. Они, даже когда просят что-то сделать, сначала делают тебе больно. Подпрыгнет к вам один такой, клюнет, а потом подставляет лобешник: мол, чеши меня, трубочки от перьев щекочутся.       Представив почему-то Дмитрия Сергеевича в таком амплуа, Сергей рассмеялся:       – И часто он вас просил трубочки почесать?       – Этот? – Шамаханская кивнула на дверь. – Он побрился налысо, решив, что ему такие удовольствия чужды.       – А вы любите птиц?       – Обожаю сравнивать их с людьми.       – И кто тогда я?       – Эму.       – Кто?       – Это такой страус. Много бегает, огромный, жрёт как лошадь, силы недюжинной, толку мало.       – Это мне за сегодняшнюю вылазку? Заслужил, – согласился майор. – Непрофессионально сработал. Теряю сноровку. Мало практики. Никак Дмитрий Сергеевич не даст мне нормальное дело.       – Даст. Даст. Так даст, что мало не покажется… Только вам сначала надо ваше лечение завершить и только потом нервы снова трепать.       – А Дмитрий Сергеевич кто в вашем птичьем мире?       – Выпь. Болотная. Такая с длинной шеей, на тонких ножках и глазковыколупливательным клювалом.       – А себя вы кем обозначили? Лебедем? Голубкой?       – Вальдшнепом.       – Звучит, как что-то на немецком.       – А это и есть на немецком "лесной кулик".       – А. Ну какой вы вальдшнеп! Вальдшнеп – это образина Шток, – довольно объявил Нечаев и тут же был пристыжен строгим взглядом.       – Сергей.       – Что?       – Тогда я гусь, за попу кусь.       Нелепая шутка почему-то подняла майору настроение, и он, игнорируя лифт, довольный собой направился вниз по лестнице. Ближе ко второму этажу ему показалось, что он услышал знакомый звон ключей и звук открывающейся двери, но наваждение скоро прошло.       Сергей не знал очень многого. К примеру, ему было неведомо, что после его ухода Настасья Павловна вместо давно планируемого скандала решилась сама наведаться в соседскую квартиру. Не знал он и о том, что она там обнаружила в хозяйской “Груше” сообщение, написанное химиком Высоцкой уже после смерти хозяина квартиры и адресованное некоему “Диме”.       Это письмо Сергей ещё, возможно, прочитает в будущем, при правильном выборе.       И возможно, ознакомься Нечаев с текстом в "Груше" раньше, он мог бы подумать, что товарищ Шамаханская заподозрила своего супруга в измене, но всё это прошло мимо его внимания. Вечерний лёгкий июньский ветерок раздул огоньки хорошего настроения, и Сергей решил прогуляться. Ещё немного, и ему придёт направление в санаторий, ещё совсем чуть-чуть, и он покинет ненадолго "Челомей", чтобы вернуться за своим первым настоящим заданием. Ещё совсем немного. С приятным предвкушением и чистыми мыслями майор П-3 шёл по вечерним улочкам.       И пускай Дмитрий Сергеевич не видел своего подопечного с высоты конструкторского бюро "Челомея", его съедало сомнение, заложенное недавно ушедшим психиатром.       – Дима, я считаю, что ты как обычно реагируешь слишком сильно и с неверным вектором, – отчитывал как мальчишку Сеченова из перчатки ХРАЗ.       – Она правда с тобой разговаривала?       – Товарищ Выготская молода и малоопытна. Она действительно посчитала, что моё состояние опасно для меня самого, за что была возвращена на место.       – Она была права…       – Нет. Она ошибалась! – в механических тонах голосового модуля послышалась истеричность. – Я не сам повесился, прыгнул из окна или что-то ещё. Это твои роботы, в конце концов, повлияли на смену моего состояния. И я тебя ни в чём не виню! Мне нормально! Мне хорошо! Прекрати уже всех мерить своими эгоистичными человеколюбивыми стандартами.       – Тош… А что, если она была права тогда? Или права сейчас.       – Дима. Товарищ Выготская сейчас, несомненно, права в оценке психологического состояния агента П-3. Ему нужна помощь и поддержка. Его состояние требует корректировки.       – Ты предлагаешь отдать его психиатрам?       – Не им! Мне! Только я смогу достаточно точно настроить “Восход” и оказать поддержку твоему Серёже. Дима, посуди сам, кто лучше тебя и меня знает Предприятие? Ты сможешь отпустить его на свободу. Сергей под моим присмотром будет как под твоим собственным.       Сеченов сомневался. Тёмное подозрение клевало его в самую душу. Непонятно почему, но слова полимерного Захарова сейчас не внушали никакого доверия. Дмитрий Сергеевич тяжело вздохнул. Не к добру пришла Софья Львовна. Ох, не к добру. И всё-таки, её запрос почему-то требовал удовлетворения.       – Дима, я слышу, как шевелятся твои мысли. Если тебе уж так неспокойно, отправь майора Нечаева в санаторий, хоть бы и на Байкал. И меня вышли следом. И совесть свою успокоишь, и полезное дело сделаешь.       Сеченов снимал нейрополимерную перчатку в тишине. Харитон очевидно устал от его сомнений, и Дмитрий ничего не мог поделать ни со своими мыслями, ни с подозрением, ни с ощущением предательства, преследовавшим его уже достаточно давно. Причем последнее было направлено скорее на него самого, нежели на окружающих. Сеченов покаянно винил себя в смертях, провалах и всём плохом, что происходило в его сознании.       В тот вечер он оставил перчатку прямо на столе. ХРАЗ прекрасно справлялся с выходом “на волю” сам. В его распоряжении оставались и “Груша”, и компьютер Предприятия, Дмитрий Сергеевич же позволил себе очистить мысли и не думать ни о чём. Ноги понесли его прочь из кабинета.       В последнее время Сеченов приходил домой поздно. Не то, чтобы Настасья Павловна устраивала какие-то сцены, но она была чем-то взволнована. Не “Коллективом”. К работе Шамаханская относилась хоть и смиренно, но всё-таки что-то её тревожило или даже бесило. И как она не понимала…       Говорил ему Харитон, что семья – труд не менее тяжёлый, чем наука. Но ведь раньше Настасья Павловна всё понимала и про работу, и про Тошу.       Про Тошу…       Про него все всё поймут после обновления и запуска “Коллектива”. И сам Харитон поймёт. Не просто же так он вдруг захотел попасть к Сергею. Ещё немного, и Захаров захочет снова стать человеком.       Эта мысль подняла Дмитрию Сергеевичу настроение, и на кухню он заходил, насвистывая что-то непринуждённое.       – Насть! Что на ужин?       – Что найдешь, всё твоё, – ответили ему из спальни.       – А как же: “Вот тебе тапочки, любимый муж. Борщ, чтоб ложка стояла, греется на плите”, – он заглянул в спальню.       – Давно тебя интересует что-то стоящее? – без интереса поддержала разговор Настасья Павловна.       – Ой, – он хмыкнул и совсем непривычно для себя закатил глаза: – Сегодня на обед подавали капусту. Все Рафики ей провоняли.       – Почему бы тебе не выпустить приказ, запрещающий готовить капусту?       – Кто я такой, чтобы запрещать женской груди расти?       Ему удалось, наконец, привлечь внимание. Настасья Павловна оторвалась от книги и посмотрела на супруга:       – Тебя интересует грудь?       – Ну, я же мужчина, в конце концов. Какая-то грудь меня точно интересует. Особенно, куриная в сметанном соусе.       – Ты правда голодный?       – Почему тебя это так удивляет?       – У меня только пюре с рыбными котлетами и суп, который ты не любишь…       – Ох уж эти рыбные котлеты и мясные фрикадельки. Мои главные враги!       – Твой главный враг – язва желудка.       Пока Сеченов мыл руки, на кухне под мирный перестук что-то шкворчало и журчало. Настасья Павловна вела сама с собой ворчливый диалог. “Непривычно”, – подумал Сеченов. Вроде бы раньше так… Нет. Шамаханская и раньше шептала проклятия себе под нос, словно еду заговаривала. И пускай Дмитрий Сергеевич во всё это не верил, но сами шутки ему очень нравились.       – Насть, а может, отложим на сегодня скандал? – он зашёл на кухню и облокотился на подоконник.       – Скандал? – переспросила она.       – Ну, ты же его явно планировала, а я тебе отличный повод подал.       – Твой повод я уже накормила обедом, – она мрачно поставила тарелку с супом на стол. – У меня был более интересный.       – Удиви меня.       – Я решила найти у тебя любовницу.       Сеченов растерянно моргнул и сел за стол.       – И как? – поинтересовался он, взяв ложку.       – Никого, кто мог бы соперничать с Харитоном.       – А с ним надо соперничать?       – У нас между "Павловым" и "Менделеевым" стоит огромная статуя лысого мужика. И не говори мне, что это не Харитон.       – Это не Харитон… Тебе кажется.       – Вторая такая статуя стоит в начале обходного канала. Тоже мне показалось, что это Харитон.       – Угу.       – А этот? Во дворе высотки? Я на него каждое утро смотрю и каждый вечер. И мне каждый раз кажется?       – Ага.       – Я куплю себе крест.       Настасья Павловна опустилась рядом и положила голову Дмитрию Сергеевичу на плечо.       – Дим, что происходит?       – М-м-м?       – Ты всё время где-то очень далеко…       – С любовницей?       – Если я найду любовницу, я хотя бы с чистой совестью смогу уехать в Москву, зная, что оставляю тебя на кого-то, кто будет тебя вкуснее кормить.       – Ты хочешь меня бросить из-за того, что я не люблю твои котлеты. Настя, это смешно! Почему просто не перестать покупать хек! Мама готовила из щуки и трески.       – И разверзнутся сейчас врата ада. Мама то, мама это. Мама твой желудок не нянчит! Скажи честно, ты прячешь в квартире Харитона свою маму?       Дмитрий Сергеевич поперхнулся:       – Упаси нас всех Господи от мамы на Предприятии.       – Ты же не веришь.       – Зато мама верит! Настя, больше никогда, слышишь, никогда даже не думай в эту сторону. Пусть мама и дальше сидит в Александрове и даже не помышляет приехать сюда.       Что-то интересное проскочило мыслью в сеченовской голове. Захотелось озорства, шалости, схватить Киров, Настю, Харитона и сбежать в горы, в ту заброшенную деревню, где Захаров планировал разводить пчёл и окуньков. Где…       Харитон…       – Насть, когда обновим “Коллектив”, я тебе обещаю, я всё расскажу…       – Предлагаешь мне потерпеть недельку?       – Предлагаю.              В день рождения “Коллектива” ничто не наводило академика Сеченова на мысли о возможных проблемах. Он не вспомнил неожиданного упорства, с которым ХРАЗ стремился попасть к майору Нечаеву, не задумался о частых посещениях Филатовой комплекса "Вавилов", не придал должного внимания отчётам психиатров относительно состояния Петрова.       Выдав, наконец, возвращённому из санатория агенту П-3 первое задание, Дмитрий Сергеевич ощутил навалившуюся на него усталость. Мир, казалось замер. Было слышно, как работает лифтовой механизм, как переступают с ноги на ногу его роботы-телохранительницы, как шевелят суставами ВОВ-А6. А ещё ужасно тянуло в сон.       “Не рассчитал своих сил,” – подумал Дмитрий Сергеевич, моргнул и не смог открыть глаз. На минуту ему показалось, что на фоне пожираемого грозовым фронтом неба стоит Харитон таким, каким Сеченов его помнил: уверенным в себе, с расправленными плечами и упрямым взглядом. На мгновение этот образ превратился в информационный накопитель, окрашенный в черный, но различить сон и явь директор Предприятия не смог и вскоре окончательно потерял концентрацию.       И начался сбой.              Харитон, на удивление всех представителей научного мира, очень хорошо себя чувствовал рядом с самой обычной печкой. Да и деревенские часто принимали его за своего после пары фраз.       – Закрой поддувало, – бросил Захаров, укладывая дрова.       – Что? – растерялся Дмитрий.       – Дима! – Харитон недовольно захлопнул дверцу зольника и пошевелил какими-то задвижками. – Как бы вы выживали, городские дети! Ты не видишь, огонь почти прогорел? У тебя всё тепло в трубу сейчас бы ушло. Осень. Холодно. Не надо так делать.       Сеченов деланно обиженно прикусил внутреннюю сторону щеки и покосился в дальний угол, где в свете торшера лежала книжка и остывала чашка с чёрным чаем.       – Тош, прости… – он попытался придумать какую-то достаточно жалостливую фразу.       – Не прощу. Учись, пока я жив.       – Я старше и умру раньше.       – Это заявление невозможно проверить эмпирическим путем. В конце концов, меня может хватить удар просто от созерцания твоей деятельности.       – Не хватит. Я тебя откачаю.       – Детский сад. Я тебе мать-наседка? Пора уже птенчику самому расправлять крылья, и вылетать из гнезда, и оставить меня в покое с моими разработками.       – Харитон, не начинай. Мне казалось, мы уже всё обсудили и закрыли эту тему.       – Ты закрыл, но наука не слушает твои приказы. Твои игры в директора мне порядком надоели.       – Мои игры? Твои игры чуть не убили Сергея.       – Дима, не драматизируй! Возможно, ты и забыл, как держать скальпель в руке, а я своё дело знаю. Ты получил своего Нечаева целым и невредимым!       – Это звучит чудовищно…       – Мне надоело делать за тебя всю “грязную” работу и слушать охи-вздохи. Так звучит наука. Смирись с этим. И с тем, что люди смертны, а раньше они умирали, не дожив до сорока...       Входная дверь открылась и через сени донеся окрик Кузнецова:       – Дмитрий Сергеевич, Харитон Радеонович! Там, это, угли уже готовы. Вы идёте? Нечаев себе уже брови спалил.                            Нельзя сказать, что у Настасьи Павловны неделя выдалась сильно хлопотливая. Ничего, что отличало бы её от любой другой недели. В конце концов, полимеризация архитекторам пока не грозила. Проблема ретранслятора решена не была, и в связи с этим двадцать восьмой “Кондор” продолжал свою деятельность без особого чувства праздника.       Особенно настроение Шамаханской было подпорчено вопросом, заданным ей главным архитектором накануне.       – Насть, как комплекс-то называться будет? “Захаров”? Дай подсказочку-то. Очень хочется выиграть…       – Во-первых, откуда мне знать? Во-вторых, с чего вы взяли? В-третьих, это просто новое крыло "Павлова".       – Да ладно тебе! Все всё понимают. Статуя эта. Она же как бы намекает.       Ощущение праздника все портили как могли. Особую роль в этом играла товарищ Высоцкая, чью переписку в "Груше" Сеченова Настасья Павловна изучила досконально, как, собственно, и личное дело. Хоть адресатом и значился в переписке некий Дима, подозревать директора Предприятия казалось глупостью. Что бы там сотрудник "Менделеева" ни “варил”, это явно было не любовное зелье, а завлекать Дмитрия Сергеевича эликсиром для воскрешения совсем уж сюрреалистично. Впрочем, что-то в этом было.       Вид парада, как и выступление академика Сеченова, на Настасью Павловну ожидаемо впечатления не произвели хотя бы потому, что эту речь она слушала последние четыре дня в разных вариациях и костюмах. А этот “типа небрежный” вид Дмитрию Сергеевичу одобряли Штокхаузен и Вавилов несколько часов. Скучно.       Шамаханская обошла стоянку экскурсионных “Турбин”. Ни одна дверца ожидаемо не открылась. Да и что могла Настасья Павловна сделать? Улететь к чертям собачьим всё равно бы не вышло.       – Товарищ Шамаханская? – позвали её откуда-то со стороны забора.       Настасья Павловна обернулась и с раздражением смерила взглядом невзрачную женщину.       – Шамаханская – это я. А вы?       – А я Высоцкая.       “На фотографиях симпатичнее”, – почему-то с удовольствием отметила про себя Настасья Павловна, а вслух поинтересовалась:       – Чем обязана?       – Мне интересно, чем я обязана вашему вниманию. Мне начальник сообщил, что моё личное дело изучали аж на "Челомее". В отделе кадров подтвердили, что лично супруга товарища Сеченова на меня зуб точит. Вот, хочу понять, кто мой враг и что я ему, собственно, сделала.       Совершив несколько шагов в сторону постовых, Шамаханская попросила пропустить химика, и, проводив взглядом вышедшего из дверей главного входа Сергея, позвала Высоцкую за собой.       – Раз уж вы сами ко мне пришли, пойдёмте. Валентина?..       – Викторовна. Валентина Викторовна Высоцкая. Старший научный сотрудник комплекса "Менделеев". Кандидат химических наук, доцент. И куда мы идём?       – Мы идём наверх, в кузницу светлого будущего.       – Зачем?       – Раз уж вы сами пришли, хочу провести очную ставку и посмотреть, как товарищ Сеченов отреагирует на ваше появление.       – Я в центре какой-то любовной драмы?       Шамаханская обернулась на звук подлетающего к “Турбине” с майором Нечаевым "Шмеля":       – Мне сложно ответить на этот вопрос. Какая-то любовная драма точно есть. Но кто, с кем, почему и как – я не могу понять, – она открыла массивные двери и пропустила собеседницу вперёд.       – Я абсолютно точно не имею никакого отношения к вам и вашей семье, – холодно огрызнулась Высоцкая.       – И, тем не менее, “Груша” моего мужа и его мёртвого друга забиты вашими письмами некоему Диме.       Эта новость несколько ошарашила Валентину Викторовну, и она на автопилоте молча дошла до лифта.       – Я не понимаю. Эти письма… Это как дневник. Я писала их…       – Вашему гражданскому мужу. Я нашла информацию.       – Я… Я не понимаю. Академик Сеченов внимательно следил за мной? Но… зачем?       Настасья Павловна пожала плечами:       – У меня есть подозрения, и все они связаны с покойниками и вашими исследованиями. Версию с любовниками я, конечно, тоже рассмотрела. Но она какая-то нелепая.       – Это какой-то намёк на мою внешность?       – Ой. Не обижайтесь. Это укол в сторону академика Сеченова. Будь здесь хоть Мерилин Монро, хоть Вивьен Ли, я бы недолго размышляла о состоятельности любовных отношений.       – Почему?       – Вы же знаете этих научных мужей, – Шамаханская обвела руками пространство лифта. – Многие из них меряют жизнь любовными похождениями?       – Но академик Сеченов… Он же такой… Такой…       – Академик Сеченов абсолютно такой же яйцеголовый. У него бы и жены никогда не было, если бы его друг на слабо не взял.       – То есть, дело не в любовнице? Чего вы ожидаете от нашего разговора?       – Не знаю. Того, что он будет удивлён и проболтается. Я вижу, что он кого-то скрывает, но кого и почему, не понимаю. А ещё эти ваши письма...       Лифт неприятно дёрнуло, и на секунду погас свет, но то ли противовес по инерции продолжил тянуть лифтовую кабину, то ли аварийные протоколы не успели вступить в силу, и две женщины всё-таки смогли подняться на последний этаж.       “Внимание. Произошла авария. Всем оставаться на своих местах. Идут восстановительные работы”, – раздался из динамиков знакомый голос.       Настасья Павловна сделала несколько аккуратных шагов в коридор – и споткнулась о лежащего лаборанта ВОВ-А6.       – Что?..       Со стороны кабинета директора Предприятия раздался грохот.       – Вы понимаете, что происходит? – спросила Высоцкая.       Женщины переглянулись и с опаской покосились на громоздкие дубовые двери.       – Что бы ни происходило, там два самых сильных робота на Предприятии. Если они не справятся с угрозой, то мы уж точно, – попыталась уговорить себя Шамаханская.       Они переглянулись. Двери, впрочем, оказались закрыты не до конца, и, слегка увеличив зазор, Настасья Павловна не увидела ничего такого. Обычный солнечный день, лаборант, упавший на пол и разбивший своим весом стол. Левая переминалась с ноги на ногу.       – Дима? – Шамаханская открыла дверь шире и вошла. – Я помню, ты просил тебя не тревожить до вечера, но есть разговор.       Сеченов не подал ни единого звука. Роботы-балерины повернули головы на вошедших.       – Дима?       В кабинете было тихо, однако нечто смутило Настасью Павловну. Помимо упавших “Вовчиков”, что-то ещё ощущалось неправильно. Высоцкая вскрикнула и шарахнулась в сторону. Проследив за ней, Шамаханская увидела лежащего на полу Штокхаузена. Как будто он шёл из левого коридора к столу директора, когда кто-то или что-то ударило его по голове.       К столу директора…       – Дима!       В несколько шагов Настасья Павловна преодолела расстояние до кресла и обнаружила Сеченова там. Он полулежал на столе с закрытыми глазами. Никаких видимых повреждений, следов крови или чего-то подобного, словно просто спал.       – Дима, – она попробовала приподнять его голову и нежно погладила по волосам. – Если ты меня слышишь, подай хоть какой-то знак.       – Он дышит? – спросила Валентина Викторовна.       – Да, – растерянно ответила Шамаханская.       – Штокхаузен тоже. Но на раздражители не реагирует. Нашатырь бы сейчас. Но что-то мне подсказывает, что и он не поможет. Вы в роботах разбираетесь?       Помотав головой, Настасья Павловна прикоснулась губами ко лбу Сеченова. “Ну хоть тёплый”, – подумала она.       – Интересно, почему лаборанты лежат, а эти две стоят? – продолжила Высоцкая. – Что вас отличает от лаборантов? – спросила она уже непосредственно у роботов-балерин.       – Вся наша конструкция, – ответила ей Левая.       – Лаборанты по конструкции отличаются от “Сипух” и “Дроф”. И я не вижу ни одной в небе. Все упали.       Роботы-балерины переглянулись, видимо, подбирая ответ:       – Возможно, нас отличает отсутствие подключения к "Коллективу". Чтобы подтвердить эту гипотезу, вам нужно найти робота “Терешкову”.       – Хорошая гипотеза. Я тоже об этом подумала.       В кабинете ненадолго наступила тишина. Высоцкая о чём-то размышляла, а Настасья Павловна искала в лице Сеченова хоть какие-то отголоски сознания. Краем глаза она отмечала, как на селекторе загорались огоньки входящих звонков, висели там какое-то время и снова отключались. Но звонки Дмитрия Сергеевича её сейчас волновали мало, какая-то мысль оцарапала её на мгновение и затерялась. Что-то про падающих “Дроф” и “Сипух”.       Очередной огонёк загорелся на селекторе, и Левая обратилась к Шамаханской:       – Вам надо ответить. Это вам.       – Мне? По селектору директора Предприятия?       – Вам по общей связи. Протокол “Мама” вступил в силу.       – Какой протокол?!       Закатив глаза, Высоцкая подбежала к селектору с другой стороны от директорского кресла и нажала кнопку ответа:       – Шамаханская на связи, – объявила она и с интересом уставилась на Настасью Павловну.       – Настенька! Я надеюсь, я первый! – из селектора донёсся голос главного архитектора Предприятия. – Настя, тебя все ищут! Или сейчас будут искать. Тут такое творится!       – Ч-что? Г-где?       – Роботы. Все роботы, кроме "Терешковых", прекратили отвечать на команды и просто попадали. Но это ерунда. Люди! На улицах все просто лежат. Я обменялся парой сообщений с "Павловым" и "Менделеевым", там почти все дежурные тоже в лёжку. Причём не только рядовые. Ни один из руководителей комплексов не отвечает. Ни один из когорты! А пару секунд назад по главному каналу связи пришло сообщение с протоколом “Мама”. Я открываю, а там письмо о том, что теперь главная ты.       – Володь… От кого письмо? Что за письмо? Я ничего не понимаю.       – Инструкции от Сеченова. Я так понимаю, ты просто находилась в очереди. Причем явно не первая была. Там до тебя и Лебедев, и Привалов, и Кузнецов, и Вавилов, и Золотухин. Куча народу! Никто не отвечает. Я сам попробовал с некоторыми связаться.       – Я не понимаю… Дима не дурак – делать меня главной. Он знает моё отношение ко всему этому. Я же… Наведу тут порядок…       – Настенька, я думаю, в этом и смысл. Если на Предприятии всё настолько плохо, что все руководители погибли, то нужен кто-то, кто свяжется с Москвой и начнёт процедуру эвакуации и восстановления.       – Они не погибли…       – Это вопрос пары дней, – вмешалась Высоцкая. – Без еды можно пролежать сравнительно дольше, чем без воды. На Предприятии просто нет такого количества койко-мест и медперсонала. Нужна помощь хоть из Алма-Аты. И чем раньше, тем лучше.       Шамаханская кивнула и ещё раз всмотрелась в лицо Дмитрия Сергеевича. Он действительно не доверил бы ей Предприятие просто так. И назвал ещё так глупо: “Мама”. У Настасьи Павловны не было своего позывного в эфире или какой-то особой должности. Они ей не были нужны. Она просто хотела днём выполнять свою работу, а вечером заниматься личной жизнью, книгами, фильмами, детьми, Сеченовым.       Пару лет назад, когда Харитон ещё был жив, Предприятие принимало гостей из Европейского космического агентства. Настасья Павловна привычно улыбалась и считала часы до окончания очередного мероприятия, когда швейцарский представитель спросил у директора, как его супруга относится к деятельности секретного объекта. На что Сеченов пошутил, что его жена смотрит на комплексы, как на детскую. Тут игрушки, там конструктор, сям химическая лаборатория. До поры до времени мама ходит, спотыкается, но в какой-то момент она должна устало взять веник и всё, что дети вовремя не убрали – выкинуть. Ну и заставить всех наконец-то взяться за нужное дело.       “Мама” – пошутил он четыре года назад, а ей сейчас брать веник и выметать все упавшие “Дрофы” и “Сипухи”?       Упавшие…       Сергей!       – Володь! А "Шмели" тоже упали?       – Мне кажется, да…       – Ты на “Кондоре”? Мне нужно, чтобы ты спустил нас вниз.       – Куда-то конкретно?       – Куда академик Сеченов отправил майора Нечаева? – спросила Настасья Павловна у Левой.       Та замялась:       – Это секретная информация.       – Направление мне дай. Юг, север, запад, восток!       Правая дёрнула кистью и положила руку Левой на плечо. Они снова обменялись какой-то информацией.       – В “Вавилов”. Агент П-3 должен был приземлиться у главного входа в "Вавилов".       – Спасибо, – оставив ещё один короткий поцелуй на лбу у Дмитрия Сергеевича, Шамаханская выпрямилась. – Вы и дальше будете охранять его?       Роботы-балерины кивнули.       – Тогда переложите его на диван. У него и так поясница больная.       

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!