Вернутся к фанфику
О болезнях
14 января 2024, 02:04 – В первую очередь, нужно убрать людей, помещенных в состояние угрозы их жизни. Замените дежурных на самых важных постах.
Сергей открыл глаза и уставился на жёлтый “пазик”, врезавшийся в столб. Из-под его капота поднимался дым, и Нечаев поймал ощущение дежавю.
– Нет, сидеть на телефоне и ждать звонка из Минсельхоза не важно. Важно животных кормить.
На земле метрах в трёх лежал старый знакомый “Швед”.
Лежал…
– Послушайте. Предприятие перед затяжными праздниками должно было уйти в консервацию. Продолжаем все процедуры.
В поле зрения майора мелькнули чьи-то ноги в кирзовых сапогах. Кто-то вышел из автобуса. Это было неправильно. Ноги подвинули манипулятор "РАФика" и вытащили из автобуса бездыханное тело. Робот продолжил безучастно лежать.
Лежать…
– Люди в приоритете. Всех делим на три категории: те, у кого нет видимых серьезных повреждений, те у кого есть повреждения, но они не угрожают жизни в ближайшие сутки, те, у кого серьезные повреждения. Оказываем первую помощь, ждём врачей. Павлов сейчас собирает списки всех своих “неспящих”. Как только они пересчитаются, то рассредоточатся по комплексам. Но не ждите, что их будет много. Подавляющее большинство тоже спит.
Ощутив лёгкие прикосновения к своим щекам, шее, рукам, Сергей повернул голову и увидел над собой женщину с чёрными волосами и "Терешкову".
– Товарищ Шамаханская! – радостно объявила последняя. – Мне кажется, товарищ майор проснулся!
– А он полимеризован? – спросила неизвестная Нечаеву женщина.
– Нет, – ответил знакомый голос, – ему нельзя и не надо. У него какой-то полимерный расширитель.
– Тогда я продолжаю придерживаться своей теории.
Реальность уплывала от Сергея. "Терешкова" пропала из вида, как и странная брюнетка. Послышался топот ног.
– Настасья Павловна! Товарищ Шамаханская! Ваш приказ про важные дежурства распространяется на борщевик?
Борщевик…
– Зачем дежурить возле борщевика? Вы дебилы? Я разрешаю избить его палками, а после этого сжечь.
– Но это же…
– Не хочу подробностей. Сейчас выяснится, что это какой-то особо важный образец. И за ним уже выстроилась очередь… Знать ничего не хочу! Все борщевики на Предприятия отбить палками и сжечь. Не обсуждается.
Борщевик…
Швед…
РАФик…
Пазик…
Вавилов…
Полимерный расширитель…
Сбой. Восход. ХРАЗ! Волшебник!
Нечаев резко сел и осмотрелся. Он находился перед главным входом в комплекс “Вавилов”. Кажется, именно здесь он проснулся в прошлый раз, когда начался сбой. Тот же автобус Павловского завода, те же роботы валяются на земле. Тела людей… С последними было что-то не так. Они не были похожи на трупы. Кто-то их уложил на спины. Кто-то перемещался среди людей. Неужели помощь, наконец, прибыла...
– Но это очень важный образец… Очень сложный… – простонал мужчина, и майор повернулся в сторону разговаривающих.
– Поставьте на его месте камень и напишите: “Очень важный борщевик. Был”. Я не хочу больше разговаривать про сорняки!
– Вопрос! – вмешалась брюнетка. – Почему вы не полимеризированны?
– Так после смены должен был. Мы тут все такие, кто с восьми заступил. Полимеризованные пришли к девяти. А кто с "Мыслями", те, кстати, первыми попадали… Настасья Павловна, разрешите идти… Там этот… Борщевик. Надо мужиков обрадовать.
– Свободны, – кивнула обозначенная Настасья Павловна, и у Сергея в голове произошёл собственный локальный сбой.
С одной стороны, где он? Кто это? Где ХРАЗ? Почему он не в кабинете директора? Где Сеченов или его тело? С другой стороны – это Настасья Павловна Шамаханская. Он на прошлой неделе у неё котлеты ел. С чего бы ему её не знать? Почему здесь должен быть Дмитрий Сергеевич? Кто такой ХРАЗ?
– Что здесь происходит? – обратился скорее к себе Нечаев и выставил левую ладонь перед собой.
Из звезды ничто не появилось. Перчатка ощущалась просто перчаткой с кругом, подписанным: “полимерный манипулятор ХРА/З”. Щуп на задней стороне кисти слегка пульсировал.
– Дичь какая-то.
– Как вы себя чувствуете, Сергей Алексеевич? – к нему снова приблизилась та странная брюнетка.
– Как с дуба рухнувший.
– Вам повезло, что в момент сбоя “Шмель” уже подлетал к комплексу. Обычный человек вряд ли пережил бы такое падение.
– Падение?
– “Шмель” с “Турбиной” очень красиво влетел во второй этаж проходной! – прокомментировала "Терешкова". – Но вы, дорогой товарищ, оказались не пристёгнуты, и вас выбило из кресла ударной силой! Я, к сожалению, не смогла вас поймать!
– То есть, всё, что мне привиделось, мне просто привиделось? Просто сон?
– А что вам привиделось? – напряглась Настасья Павловна.
– Ну… Сбой на Предприятии, роботы крошат людей. "Коллектив" этот сраный. Трупы с цветками вместо башки. Дмитрий Сергеевич, стёрший мне память о жене. ХРАЗ, взявший под контроль красный полимер. Взбесившийся холодильник – Элеонора.
– Сбой… На… Предприятии… – пробормотала брюнетка. – “Коллектив”.
– Валентина Викторовна? – переспросила Шамаханская.
– Надо проверять “Коллектив”.
– Отличный план, где бы его найти!
Две женщины замолкли, каждая, видимо, размышляя о “Коллективе”. "Терешкова" помялась пару секунд на своём месте, взмахнула руками и переключила внимание на осматривавшего бессознательные тела медбрата, или кто это был. Перчатка не отзывалась ни на сканер, ни на шок, ни на простые разговоры. С другой стороны, может, оно и к лучшему? Возможно, сон был, так сказать, в руку.
– Сергей Алексеевич, а что вам снилось? – Настасья Павловна подошла ближе и предложила помощь. – Там был Дим… Дмитрий Сергеевич?
– Был… – Нечаев попробовал подняться на ноги и от помощи не отказался. Его слегка покачивало. – Но вам не понравится. Это скорее был кошмар.
– Возможно, полимерный расширитель у вас в голове подключился к общей сети, и если проблема там, то мы сможем…
– Значит, ХРАЗ и Филатова всё-таки не врали! У меня действительно в башке что-то есть!
– Сомневаюсь, – ядовито заключила брюнетка.
– Что вы понимаете! Вам в голову не лазили без вашего разрешения и не ставили чёрт знает что, – майор чувствовал, как снова начинает закипать.
– Не уверена, что без вашего разрешения, – Настасья Павловна погладила его по плечу.
– Как это, не уверены! Я этого не помню!
– Сергей Алексеевич, у вас в голове много чего установлено “без вашего текущего разрешения”. Например, две пломбы, мост и зуб с микрофном. Вы точно помните, что давали на всё это разрешение?
– Да, нет, не знаю.
– Насколько я понимаю, все сотрудники “Аргентума” когда-то дали согласие на проведение с ними манипуляций, в том числе установку полимреных расширителей. А вы были в “Аргентуме” и должны были такое согласие дать.
– Это… Может быть правдой. А откуда вы знаете, сколько у меня пломб и мостов? И про микрофон?
– Про микрофон Шурик рассказывал, что у вас у каждого такой есть. А про пломбы просто предположила, извините. Небольшая манипуляция, – она мило улыбнулась.
– Что ж вы все так стремитесь мной манипулировать?!
– Ну, Сергей Алексеевич, вы же сейчас своими криками тоже пытаетесь мной манипулировать. Запугать, так сказать…
Шамаханская вцепилась ему в левую руку, словно напоминая, что на женщине он вымещать злость не будет. Откуда она это взяла? Вряд ли же часто ходила с майором под ручку.
– А жена, у меня была жена? – он почувствовал, как тонкие женские пальчики у него на предплечье сжались. – Чего вы все так боитесь?! Простой же вопрос! Ответ: да или нет.
Брюнетка сделала несколько шагов в сторону, медбрат и "Терешкова" опасливо подняли головы.
– Видите ли, Сергей… Однажды вы даже академику Сеченову рассекли бровь. Дима мне много не рассказывал про вашу реабилитацию. Но она явно была сложной… У вас часто случались приступы агрессии при упоминании этого простого вопроса…
– Я не буду злиться. Я хочу знать правду, которую от меня все почему-то скрывают, прикрываясь якобы беспокойством о моих чувствах.
– О ваших чувствах действительно беспокоятся. Ответ: “да”.
– Что с ней случилось?
– Дима сказал, что Екатерина погибла.
– Сказал? А что, есть какие-то сомнения?
– Как я поняла из сплетен, тела в морге никогда не было. По документам Екатерина Нечаева пропала без вести.
– Странно…
– Ничего странного, – вмешалась Валентина Викторовна. – Таких пропавших на Предприятии вагон и маленькая тележка. Кто-то в домну с расплавленным металлом упадёт, кто-то на болота пойдёт гулять и в трясине утопнет, кто-то сам себя взорвёт. Я слышала историю про товарища Козочкина, который разрабатывал гравиконцентраты и сам себя таким убил. Только шлепок на полу и остался.
Брюнетка бесила Сергея не меньше Волшебника во сне:
– То есть, ни в каких балерин Сеченов мою жену не помещал?!
– Если Дима поместил Екатерину в балерин, это значит, что она жива, и он пытается её в некотором смысле вылечить.
– Я хочу всё вспомнить!
– Я так поняла, что это физически невозможно. Расширитель блокирует не всю память, а некие болезненные ассоциации. Я не очень разбираюсь в работе мозга. Я архитектор, а не нейробиолог, но, насколько я поняла от Димы, за те несколько лет, что полимерный расширитель блокировал доступ к определённым нейронным связям, они должны были просто разрушиться. Вам нечего вспоминать, кроме того, что у вас и так есть.
– Я хочу стать тем, кем был.
– Сергей Алексеевич, что за детский сад? Никто не может вернуться в прошлое. Вы прекрасный человек сейчас. Добрый, чуткий, правда, вспыльчивый. Вас от себя прошлого отличает только замкнутость.
– Конечно, я, блять, замкнутый! От меня все шарахаются, как от прокажённого. Я начинаю с кем-то разговаривать, а он на меня смотрит либо со страхом, либо с жалостью. Каким мне ещё, по-вашему, быть?
– Как “труп с цветком вместо башки”.
– Это, блять, как?
– Тянуться к солнцу!
– Они там не к солнцу, а к людям тянулись, чтобы их сожрать…
– Откуда бы я знала… – пробормотала Настасья Павловна. – Хотя так мой пример звучит ещё лучше. Тянитесь к людям, как труп с цветком вместо башки. А если они фигеют – кусайте их.
Сергей замолк и с интересом посмотрел на “Швед”. Тот печально лежал на земле и просился в руку. Нечаев подобрал своё первое, так сказать, оружие и взвесил. Пожарный топор ощущался абсолютно точно так же, как “во сне”.
– И всё-таки, нам нужно найти “Коллектив”, – напомнила о себе Валентина Викторовна.
– А в реальности он не под маяком?
Шамаханская склонила голову к плечу и задумалась:
– На "Нептуне" вполне может быть первый узел. Учитывая заложенные мощности… Хотя… Дима и под склеп много…
– Склеп? – переспросила брюнетка.
– Новое крыло "Павлова".
– А почему склеп?
– Потому что строится оно под отдел нейробиологии.
– Рядом с памятником лысому мужику?
– Да.
Валентина Викторовна понимающе хмыкнула, но Сергей из этого разговора не вынес ровным счётом ничего.
Добираться до маяка было решено на велосипеде. Им, как оказалось, шутливо назвали винтовое программируемое транспортное средство. В “Вавилове” таких числилось пять штук. “Водомерка”, – прочитал Сергей.
– Они могут приземляться на воду, – пояснила товарищ Высоцкая. – В “Менделееве” таких нет. У нас только “Стрекозы”. А Вавилову всё самое лучшее. Им для их рыбных ферм нужны.
“Водомерка” взмыла ввысь, и Нечаев вновь увидел Предприятие с высоты птичьего полёта. После его погони за Петровым осознать масштаб секретного объекта заново оказалось крайне интересным опытом. По сути, майор сделал что-то вроде круга. Теплицы “Вавилова” возвышались над химическим комплексом, который брюнетка окрестила “Менделеевым”. Тот в свою очередь начинался с величественного памятника “лысому мужику” и указывал на мост “Союз-Гранит”, совершенно не кишащий сейчас ни плющами, ни култышами.
Настасья Павловна выдавила что-то вроде: “Дима, твою мать, мне не кажется”.
– Простите? – переспросила сидевшая рядом Высоцкая.
Нечаеву со “Шведом” отвели заднее сиденье.
– Дима одержим им, – Шамаханская махнула в сторону памятника.
– Академиком Захаровым? – переспросила Валентина Викторовна.
– Им самым. После его смерти совсем в себя ушёл. Памятников этих понаставил. На Челомее сразу два Захаровых. Правда, меньше в размерах. А этот…
Пролетавшая над “лысой” статуей “Водомерка” позволила майору всмотреться в лицо того, кто манипулировал им последнее время. Харитон, мать его, Радеонович виделся человеком суровым и серьезным. В нём не чувствовалось какой-то мелочности, зависти, обид. Человек с большой буквы. Не удивительно, что ХРАЗу не нравилось его новое состояние. Хотя… Переписка в АПО говорила об обратном…
– Вы знаете, какие ходят слухи? – продолжала тем временем Высоцкая.
– Какие?
– У нас говорят, что Сеченов убил Захарова.
– Кто говорит?
– Да все. С кого началось, уже и не понятно.
– И многие в это верят?
– Как сказать. Жанна Аркадьевна наша разнесла эти сплетни в пух и прах. С точки зрения логики, Захаров никак не мешал Сеченову. В лучших традициях Агаты Кристи – мотива нет. Но есть и кружок “кожевников”. Они там какую-то чуть ли не историю любви и ревности придумали.
– Кто, кого и к кому приревновал?
– Я не вникала, пидерастия какая-то. Самая банальная версия, которую наш молодняк носит, гласит, что Сеченов убил Захарова якобы из-за таланта. Что-то про то, что Дмитрий Сергеевич присвоил себе все научные открытия Харитона Радеоновича, а когда тот решил рассказать об этом широкой аудитории, избавился.
– Глупость какая! У Димы достаточно собственных научных трудов.
– Молодо-зелено. У них всё может быть только чёрным и белым.
– А что там на самом деле случилось? – подал голос Сергей, всмотревшись в звезду на левой ладони.
– Официальная версия – академик Захаров пропал без вести, – ответила Шамаханская.
– Опять нет тела? – с подозрением уточнила Валентина Викторовна.
Но её сомнения поторопился развеять сам Нечаев:
– Какое тут тело, если его разъел красный полимер.
– Было тело, – отрезала Настасья Павловна, и “Водомерка” покачнулась, приводняясь возле маяка. – Дима проводил над ним реанимационные мероприятия.
Возле маяка их встретили пять упавших на землю “Дроф”, и Сергей услышал в голове гордое: “Ты – молодец, сынок”. Дмитрий Сергеевич был им доволен в тот момент. Нечаев смог, у него получилось. Сбой, устроенный предателем Петровым, прекращён. Был. Во сне. А потом, там же, во сне П-3 убил своего спасителя.
“Ты – молодец, сынок”. Конечно, молодец. Столько времени по привычке “разбалтывать” какую-то перчатку, чтобы под конец поддаться на её дешёвые манипуляции.
Поднимались они в напряжённой тишине. Нечаев всё порывался извиниться перед Настасьей Павловной, но не мог точно сформулировать – за что. К тому же, его всё время отвлекал вид на "Павлов". И, хоть следов растерзанного кита видно не было, но сам пейзаж напоминал и о кольцах, и о “Коллективе”, и об ужасном решении майора.
Сергей, конечно, понимал, что сбой всё-таки произошёл. И хоть страдали люди сейчас в виртуальном мире, угроза для их жизни была вполне реальная, просто отсроченная. Брюнетка, она же Валентина Викторовна Высоцкая – химик из Менделеева – долго и пространно что-то объясняла про близкое к коме состояние всех полимеризованных. Дескать, если их сейчас не вывести из “сна”, то смерть наступит от обычного обезвоживания организма. Можно, конечно, было посадить всех на капельницы, но у Предприятия в такой ситуации просто не было достаточного количества рук и коек.
Настасья Павловна вроде как позвонила в Москву какому-то генералу Серову. Тот дал ей двое суток на попытку исправить ситуацию и обещал, что направит помощь из Алма-Аты и Барнаула.
– Вопрос в том, какая это будет помощь, – философски заметила Высоцкая и пояснила в ответ на недоумённый взгляд майора. – Все лучшие люди и так здесь. Нужен невролог, понимающий работу “Коллектива”, чтобы без вреда всех разом вывести назад. А те, кто приедет… Копаться будут долго. Встанет Предприятие и вряд ли когда-то оправится.
– А если у нас получится поднять всех, а прибывшая помощь всё равно всё развалит? – спросил Сергей.
Шамаханская брезгливо поджала губы:
– Пусть у меня лучше будет живой муж и разваленное Предприятие, чем десять тысяч трупов, один из которых Сеченов.
Спуск на "Нептун" практически ничем не отличался от сна. Разве что, не было никакого резкого падения. Всё было плавно и спокойно.
– Вы так и будете ходить с топором? – спросила Высоцкая майора во время спуска.
– Считайте это моим счастливым оберегом, – оскалился тот в ответ.
– Вы, Родион Романович, главное помните, что у меня герани нет и не предвидится, – пробормотала Настасья Павловна.
– И у меня, – заверила Валентина Викторовна.
– Ох уж эти ваши литературы, – закатил глаза Нечаев. – Я, может, человек простой и только “Мурзилку” и “Правду” читал.
Вообще, Нечаев совершенно не хотел возвращаться к "Коллективу". Видеть снова всех этих подопытных, вспоминать о том, что он сделал с Ларисой… В принципе, Настасья Павловна и не настаивала. Сергей вызвался сам. Ему казалось правильным защитить хотя бы одного начальника. Тем более, что Шамаханская вроде на злодея не тянула, в Москву позвонила, людей спасти пыталась, котлеты вкусные делает. В конце концов, он майор спецназа, а не кисейная барышня. А что, если роботы поднимутся и восстанут?
Транспортная капсула в этот раз была прозрачной, и стеклянный лабиринт представал сразу во всём своё великолепии. Полуголые, навсегда ушедшие в Лимбо люди занимались своими делами. Настасья Павловна с интересом обратилась к пульту управления кабиной с фразой: “Это же наши, строительные,” – и привела её в движение.
Сергей мазнул взглядом по знакомым прозрачным палатам с подопытными. Кладбище разумов выглядело так же мерзко, как и там, “во сне” во время разговора с Ларисой. Стыдливо отвернувшись от толстяка, Нечаев услышал удивлённый вздох:
– Лев Валерьяныч, – воскликнула Высоцкая.
– Лёва! – вторила ей Шамаханская и принялась нажимать какие-то кнопки на пульте управления.
П-3 покосился на толстяка. Тот приветственно махал рукой. Высоцкую с Настасьей Павловной и до этого обстановка, казалось, никак не смущала и не вызывала негативных эмоций, а сейчас и вовсе повергла в подобие восторга.
– Лёва! Что ты здесь делаешь? Ты же собирался в творческий отпуск подальше от нас ото всех?
Подъёмник, которым Шамаханская всё это время управляла из кабины, поравнял два бокса. В динамиках сначала раздался треск, а затем прозвучал подхриповатый, но довольно весёлый голос:
– А я и сбёг! А шо! Тут хорошо кормят, я за эти два месяца о как похудел, – толстяк обвёл себя руками. – Тебя кормят брокколи, а ты веришь, шо это торт. Упражнениями всякими умственными можно заниматься и не беситься с этого вашего Романенко. Лариса, тоже дурёха, но я, когда вник в суть, начал нашим подсказывать, шо делать, шоб её вред тю-тю.
– Вник в суть? – переспросил Сергей, но его вопрос утонул.
– Да что тебе Романенко-то сделал? Харитон о нём никогда плохо не отзывался.
– Шо-шо. Не его эта место.
– Скажешь, что твоё?
– Да, ни! Ну, куды там? Хотя может и моё. Но я и здеся удачно оказался. Сеченов, когда увидел моё прошение о вступлении в добровольцы, так вдохновился. Сказал, шо именно взгляд изнутри ему и нужен. Избавиться захотел, – толстяк рассмеялся. – Или отомстить за больничный.
– И что ты тут увидел изнутри?
– Лариска эта – дурёха. Столько людей загубила. Это местные говорят.
– Филатова? Не Сеченов? – переспросил майор.
– Сеченов, понятно, что виноват. Сам её сюды поставил. Нейрополимер – это же такая тонкая вещь… как хуй у комара, а она его не чувствует. Вот Захаров чувствовал, и Сеченов чувствует, а эта…
– А ты скажешь, что чувствуешь?
– Та ты шо! Я ни. Ну как? Может и чувствую, но не так, как зубры.
– Тебя послушать, так ты тут должен быть главным, – хихикнула Настасья Павловна.
– А я тут и так главный. Смотри. Шалом, православные, помашите моим друзьям!
Жители других палат по команде повернулись и подняли вверх руки.
– Впечатляет, – хмыкнула Высоцкая. – И как вы получили ведущую роль? Филатова поделилась?
– Да ни. Валечка, на вопросы надо смотреть ширше, а с людями быть мягше, вот и весь секрет. Это же такой же коллектив, как в реальности, только мы мыслями общаемся,
– А как же погибшие, сошедшие с ума? – не проверил услышанному Сергей.
– Как, как… Земля им пухом! Не, ну с чеканутыми всё проще. У них изначально мозг не справился с потоком информации. Как только “Коллектив” пополнится достаточным количеством людей, у шибанашек нейронные связи должны начать выстраиваться по образцу, и выделения нейромедиаторов все выровняются. Ну их выделения. Кароче. Не знаю, как объяснить. С ними усё будет в норме.
– Такое ощущение, что вас всё здесь устраивает. И вы не считаете, что это пиздец!
– Не считаю, – развёл руками толстяк. – Тут достаточно весело. Народ душевный подобрался. Петров этот, конечно, навёл тут шороху. Всё ходил, говорил про какой-то вирус, который хочет проникнуть в его голову. Про каких-то посланников из других миров лупил нам. Потом и вовсе пропал. Ларка тоже нездоровая какая-то. То она мрачнее тучи ходила. А то расцвела, всё письма какие-то перечитывала. И ладно бы от Петрова, но нет, там кто-то другой завёлси у ней. Причём ходють они у нас тама и смешные такие. Петров всё с небом разговаривает, а оно ему будто отвечает.
– Где Петров ходит? – уточнил майор.
– У нас там, по второму уровню. Все, кто по этой вашей игре умирает, на второй уровень уходят, вот Петров как башни лишился…
– Погоди-погоди. Какая наша игра?!
Толстяк пожал плечами.
– Казаки-разбойники с роботами. Ну, мы это так поняли. В десять сегодня как массово все подключились, и давай рубиться. Вы же там сами были. К нам приходили. Мы в “море волнуется” поиграли.
– Мужик, какое море волнуется?! Я, получается, Сеченова по-настоящему убил?!
Настасья Павловна шарахнулась в сторону. Высоцкая недовольно вскрикнула что-то.
– Академик Сеченов тоже в игре… И, надо сказать, он всё ещё в ней. Он вообще сейчас пребывает в двойственном состоянии.
– Лёва, миленький. Дима жив?
– Все живы. Все, кто подключился к игре, все сохранены и живы. Товарищ майор временно на паузе.
– А как их вернуть? – спросила Валентина Викторовна.
– Эта я не знаю. Одно дело – “Восход”, он кондовый и работает в обе стороны. Захаров же делал. Другое – П-Вакцина. Она, кажется, тоже двухсторонней, но работа тоньше. Чувствуется сеченовская загогулистость. Тут нужен маэстра. Я вам, девочки, по секрету скажу, что надо вам в “морг”.
– В “Павлов”? – переспросила Шамаханская.
– Ни. У Лебедева с Приваловым есть кликуха для некой лаборатории здеся. Изолированные ото всех три лаборатории. Загляните туда. Очень уж интересно, шо-таки там спрятано. А рядом будет Аналитический центр. Всё что найдёте по “Коллективу”, всё тама.
– Лёва, пойдём с нами!
– Та ни, куда я голый. Нас должны по протоколу только после общего запуска выпустить. К тому же, у нас скоро футбик.
– Какой футбик? – поинтересовался майор.
– Виртуальный.
Лев Валерьянович Щеленко появился на Предприятии 3826 по большой протекции и обязательным квотам с земель союзных республик. Числился он в отделе нейробиологии, хотя направление у него было крайне размытым, а исследования отличались видимой оторванностью от предмета исследования отдела. Несколько раз Харитон поднимал вопрос о целесообразности пребывания столь странного сотрудника в его подчинении, но всякий раз они с Сеченовым не могли придумать достаточно весомой причины для увольнения и перевода куда-то ещё.
– Может, вам всё-таки в вирусологию? – холодно отрезал как-то Захаров, изучая мутную статью про вирусы нервной системы.
– Та ну я не уверен, мне и тут нормально, – отмахнулся Щеленко. – Но если вы настаиваете, профессор…
Харитон настаивал не очень долго. Вскоре он что-то такое усмотрел в отчётах по исследованиям Льва Валерьяновича и всё-таки оставил того под своей опекой.
– Дима, я не могу это объяснить. Он вроде что-то и знает, а вроде и нет. Мутный, в текстах чёрт ногу сломит.
Среди прочего, Щеленко настаивал на своих дежурствах в качестве терапевта Окружной больницы. Сложные срочные вызовы Домова и Фурмана его интересовали мало. Лев Валерьянович с большим интересом откликался на самые обычные простуды, ветрянку, краснуху и то, что в целом вызывало отвращение у всего остального медперсонала.
– Я не понимаю Харитона, – пожаловался как-то Дмитрий Сергеевич Шамаханской. – Я специально посадил этого прохиндея ему. Уж кто-кто, а Тоша должен был найти способ доказать профнепригодность этого навязанного нам “гения”.
Настасья Павловна пожала плечами. Объект сеченовского возмущения был на тот момент ей знаком преимущественно по регулярным посещениям больницы вместе с близнецами. То Кира подцепит какую-то гадость, то Кирилл, и часто вместо педиатра сидел Щеленко, который достаточно точно ставил диагнозы и выписывал рецепты там, где у родного отца даже времени взглянуть не было. Впрочем, однажды и Дмитрий Сергеевич оказался пациентом у Льва Валерьяновича.
Как типичный представитель сильной половины человечества, Сеченов температуру в тридцать семь и пять переносил плохо. Ну, как плохо…
– Настя, срочно парацетамол, горячий чай, мой шерстяной пояс и мамино верблюжье одеяло, – бубнил он вяло по внутренней связи.
Впереди всегда были выходные, и академик планировал за них отлежаться.
Настасья Павловна, всякий раз, выслушав на “Груше” голосовое сообщение, вздыхала. Вечер переставал быть томным. Парацетамол лежал в аптечке в ванной, чай – в шкафу, а традиционные пояс и “мамино одеяло” – на своём месте в гардеробе. Тот факт, что их торжественное поднесение передавали ей в руки, означал, что дальше будет пьеса: “Настя, я умираю”.
В тот раз вирус, к слову, оказался непростой. И “ужасное” тридцать семь и пять к воскресенью переросло в тридцать девять и два. На пару часов температура сбивалась, но потом снова росла. Захаров предусмотрительно обходил их квартиру в те выходные стороной и, как казалось Настасье Павловне, что-то скрывал. В понедельник “умирающий лебедь” засобирался на работу.
– Мне нужно, – вяло объявил он и театрально хлюпая носом, побрёл, придерживаясь за стены, в ванную.
– Хорошо, – согласилась Шамаханская и позвонила в окружную больницу.
– Ты же понимаешь, что любой врач на Предприятии поймёт, как важно моё присутствие там, – на последнем слове Сеченов поднял палец вверх.
Его жена изучила штукатурку:
– Ты уверен, что тебя там уже ждут?
– Уверен.
– Хорошо. Ты какие ленты больше любишь? Мне кажется, на зелёном будет хорошо смотреться оранжевый.
– Какие ленты?
– Атласные. На еловых венках. “Любимому мужу от скорбящей жены”. Или нет. “От дорогого Предприятия любимому директору”. Или вот. “На кого ты нас покинул”. А фото возьмём прошлогоднее из “Комсомолки”. Ты там хорошо вышел. Нос не сильно большой. Я думаю, Коля на год посадит красивые такие пионы. А я сделаю холодец.
– А я? Я тоже хочу холодец, – Сеченов рассеянно сел на пуфик в коридоре и зябко поёжился.
– А тебе мы перед фоторамкой поставим стакан водки, накрытый чёрным хлебом.
– Не хочу водку… – он натянул себе на плечи какое-то пальто.
– Дим. Ну, кому нужны твои подвиги?
– Мне… Это моё Предприятие. Я его строил всю сознательную жизнь.
Окинув затуманенным взглядом прихожую, Дмитрий Сергеевич гордо поднялся на ноги, слегка покачнулся и надел поданный ему тёмно-синий махровый халат. Его суровый вид должен был внушать уверенность в задуманном и твёрдость принятого решения, но Настасья Павловна упорно видела лохматого упрямого обиженного мальчишку. С такими во дворе играть не очень любят, когда они начинают “гнуть свою линию”, а Сеченов был очень своевольным.
– Тебе, между прочим, тоже пора собираться на работу, – сухо объявил академик.
– Я предупредила, что задержусь, – Настасья Павловна гордо прошла на кухню и вернулась к куриному бульону, который остывал с вечера. – Дим! Тебе груди на волокна потеребить или целиком оставить?
– Я буду обедать в столовой, – он, прикрывая бессилие, грациозно опустился на стул возле холодильника и даже попробовал закурить.
Пачка сигарет, зажигалка и пепельница общим скопом отправились на подоконник, заменённые на бульон, в котором одиноко плавал кружочек морковки и половинка яйца. Сеченов скривился, но ложку в руку взял и даже изобразил голод, но странно дёрнулся. Шамаханская, сжав в тонкую полоску губы, обвила его плечи пальцами и проверила щекой температуру.
– Знобит?
Он упрямо помотал головой.
– Знобит. Вон и температура поднимается. Дима, любимый, морковку и яйцо съешь, допей бульон и иди в кровать.
– Мне надо на работу.
Потеряв терпение, Настасья Павловна взревела:
– Никуда твоё Предприятие не денется! Там работают взрослые образованные люди, а не школьники или едва закончившие вуз малолетки! Люди умеют отвечать за свои действия! В конце концов, есть Харитон! Ничего, высунет нос из своей нейробиологии и поводит пальчиком, куда кому и что.
– Харитону Предприятие тоже не нужно. Ему нужно только эксперименты свои над людьми ставить.
– Удивительное дело. Ученый хочет проводить эксперименты. Никогда такого не было…
– Насть…
В дверь позвонили. Бросив короткое “доедай”, Шамаханская направилась к входной двери, встречать врача. Волею случая в тот день на смене был Щеленко. Надо заметить, что хоть среди коллег редко обсуждали кого-либо из когорты в качестве пациентов, но всё же все знали, что, к примеру, Вавилов после тюрьмы относится к своему здоровью крайне осторожно и во время частых болезней дела ведёт из дома, а вот Лебедев болеет крайне редко, зато с фанфарами и причитаниями. Ходили определённые слухи и про Захарова. Впрочем, Харитон Радеонович считал своё тело чем-то вроде грандиозного полигона для экспериментов и в связи с этим всегда предупреждал любые зачатки болезней. Единственный, кого реально и обсуждали, и одновременно таились, был директор. За всё время существования Предприятия, он брал больничные от силы раза два. Коллеги объективно не рисковали предлагать ему даже возможность постельного режима, ссылаясь на какой-то давний случай, когда Сеченов якобы кого-то уволил. Правда это или городская легенда – народ доподлинно не знал, но старался не рисковать.
Вызов на дом к академику Сеченову будоражил воображение Льва Валерьяновича. Заходя в просторную “трёшку”, точную копию квартиры Вавилова по планировке, Щеленко догадывался, что-то будет не просто. Встретившая его на пороге жена подтверждала подозрения своим видом.
– У вас война? – спросил врач шёпотом, переобуваясь в предложенные тапочки. – Знаете, шо-таки моя мама всегда говорила по утрам моему папе? Моня, когда я говорю, шо ты должен прыгать в вулкан. Ты должен говорить: “Да, дорогая”, с улыбкой на лице.
Настасья Павлова громко выпустила воздух из лёгких и проводила Щеленко на кухню, где директор занял эффектную позу у окна, успев даже закурить.
– Шо же вы, Дмитрий Сергеевич, на полигоне в среду всё-таки помёрзли? Я же ж вам говорил, шо надо горилки тяпнуть, – запричитал Лев Валерьянович и открыл свою дорожную сумку.
– На каком полигоне? – напряглась Настасья Павловна, и под её взглядом вид у академика из грозного стал виноватым.
– Так тот же, за “Королёвым”, – непринуждённо ответил Щеленко. – Де новый луноход катают. Он у них там в снегу застрял.
– Настенька, я одним глазком просто посмотрел… – покаялся Сеченов.
Шамаханская сощурилась:
– Ты в среду пошёл на работу в одном драповом пальто и пыжиковой шапке.
– Так мне только перебежать через дорогу…
– А в "Королёв" тебе как перебежать?
– Я из дверей сразу же в машину, а из машины…
– А из машины?!
– Та на полигоне он был несколько часов. Говорю ж, луноход застрял, они его чинили.
– И ты, конечно, тоже чинил! В драповом пальто! Как ты себе больше ничего другого не отморозил! Середина февраля! А Харитон! С тобой был? То-то он меня стороной обходит! Я вам всем устрою!
– Настасья Павловна, где я могу осмотреть больного?
Сеченов сам, ухватившись за спасительное предложение, юркнул из кухни в спальню и закрыл за Щеленко дверь.
– Лев Валерьянович, вам не кажется, что вы…
– Не кажется, я – человек советский. У меня и крестика нет. Снимите халат, – воткнув в уши оливы стетоскопа, привычный всему Предприятию простак словно испарился.
Раздражённо поведя плечами, Дмитрий Сергеевич покорно снял халат и поднял майку.
– Очень хорошо… – хмыкнул Щеленко и достал тонометр. Затем последовала очередь градусника.
– Можно мне наконец на работу? Почему все меня сегодня унижают?!
– Дмитрий Сергеевич, – Лев Валерьянович всё ещё не выходил из серьезного образа, – вы можете и на работу пойти, и на полигон. Руки-ноги у вас есть, кровь по венам пока течёт. Вы взрослый, самостоятельный, дееспособный человек. Но как врач я вынужден вас предупредить, что вы больны и я буду рекомендовать вам постельный режим, о чём оповещу отдел кадров выписанным больничным. Дальше вы вольны принимать любое решение.
– Товарищ Щеленко, а вы не слишком много себе позволяете? – Сеченов добавил стали себе в голос.
Лев Валерьянович смерил его полным любопытства взглядом и снова преобразился:
– Загадочный вы человек. Мне же ж как. Мне совершенно никак, пойдёти вы на работу, не пойдёти. Я дальше на седьмой этаж к вашему соседу пойду. Но жинка-та ваша расстроенная ходит. За вас переживает. Бабе, ей же надо о мужике своём заботиться. С ним вместе житьё его и своё переживать. А вы если сами своё житьё жить будете, она о ком-то ещё заботиться начнёт, кому ейная забота понравится. Красивая она у вас, – на последней фразе Щеленко собрал свои инструменты и вернулся на кухню.
Сеченов ещё какое-то время слушал доносившиеся из кухни напутствия по своему лечению. Самый обычный список из жаропонижающих, лёгкого антибиотика, чая, каши с малиной, бульона с курицей и постельного режима до пятницы.
Наконец, дверь за Львом Валерьяновичем закрылась, и Настасья Павловна демонстративно молча вошла в спальню. Дмитрий Сергеевич потерянно сидел на краю кровати и следил за тем, как она облачается в толстые колготки, чёрные брюки и синий шерстяной свитер с высоким горлом. Тепло и самую капельку элегантно.
– Насть, – он позвал её, когда следующей на очереди должна была стать косметичка в кухне.
– М… – послышалось невразумительное мычание.
– Я хочу на волокна, – Дмитрий Сергеевич нащупал пальцами край одеяла.
– Что?
– На волокна хочу.
Неловко фыркнув, Сеченов резким движением лёг и спрятался под одеялом.
– Хорошо, – его нежно погладили по торчащей макушке. – Это всё?
– Нет. Не красься сегодня.
– Почему?
– Я директор и это приказ.
Она хохотнула:
– Да, ваше превосходительство. Что-то ещё?
Выглянув из-под одеяла, он обнаружил её совсем близко, стоящей на коленях возле кровати и выискивающей его лицо.
– Ты – ведьма.
– Хорошо. Кира придёт в половине четвёртого, она тебя покормит. Кирилл после четырёх. Я постараюсь к половине седьмого, если отпустят.
Шамаханская выходила из квартиры непривычно поздно. Почти в десять утра. В это время двадцать восьмой “Кондор” уже кружился над каким-то объектом. Опять придётся подниматься на “Стрекозе”. За этими мыслями её застал открывающийся лифт. Захаров поднял взгляд от бумаг, которые читал и, кажется, бегло окинул взглядом кнопки лифта.
– А вы на седьмой этаж нажмите, Харитон Радеонович. У меня как раз будет время залить клея вам в замочную скважину.
Захаров расправил плечи и вышел навстречу:
– Где-то написано про вредительство… Кажется, в Административном кодексе СССР.
– У меня хорошая зарплата, я выплачу штраф.
– Что ты хотела, чтобы я сделал?
– По башке ему дал и в тепло уволок.
– Настя, человеку под полтинник!
– Харитон, мы в ответе за братьев наших меньших. Особенно если у них вместо мозгов – звёзды.
Подняв на лоб очки, Захаров помассировал переносицу:
– Он с возрастом становится всё тяжелее.
– А ты прям молодеешь. Мне кажется, вы оба устали. Вы за это лето никуда даже не съездили.
Харитон кивнул:
– Работы много.
– Ещё один с работой. Вас эта работа убьёт и в труху перемелет. Обоих.
Она вызвала лифт и дала понять, что разговор окончен. Захаров полез в карман за ключами и замер:
– Насть, я тебе обещаю, я посплю немного и посмотрю, что да как.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!