Вернутся к фанфику

О манипуляторах

8 марта 2024, 12:42
      Дмитрий Сергеевич изучал поле несколько минут. Люди, занимавшие свои места под утёсом, внушали какое-то спокойствие. В лицах он узнавал рабочую группу “Коллектива 2.0”.       – Дмитрий Сергеевич, не хочите к нам? – рядом возник из ничего старый знакомый толстяк в футболке, шортах и бутсах.       Хотя лишний вес на товарище Щеленко сейчас можно было найти с трудом. Интересно.       – Что вы, Лев Валерьянович. Я не умею и не умел никогда бегать соответствующим образом.       – Здесь совершенно не важно, что вы умеете или умели раньше, – гордо объявил Петров. – Мой движок и генератор ассетов делают всё доступным.       – Витенька, как там ваш звонок из Космоса? Уже поступил?       – Поступит в нужное время, – важно ответил Виктор. – Вы своим делом занимайтесь. Вы хотели, чтобы директор Предприятия попал сюда, а не в загрузочный сектор. Вот вам директор Предприятия.       – А я могу попасть куда-то ещё? – с надеждой поинтересовался Сеченов.       – Да, куда угодно. Нужно только знать место в сети, – продолжал бахвалиться инженер.       – Мне нужно в массив.       – Вы в нём.       – Виктор Васильевич! Мне нужно взять под контроль Альфа-коннектор. Мне необходимо выгнать Харитона. Верните меня назад. Оставьте свои обиды и помогите справиться со злом!       – Дмитрий Сергеевич, – вмешался Щеленко, – тудой вы не можете, – он ткнул пальцем под ноги. – Это невозможно. Вы того, там помёрли. Дальше загрузочного сектора вы никак. Можно только тудой выйти, – теперь палец указывал на небо.       – Куда выйти?       – Из “Коллективу”. Но вам нельзя, вас того... Шарахнет инсульт.       Сеченов взвыл и отчаянно спрятал лицо в ладонях.       – Ну-ну, – Лев Валерьянович погладил его по плечу. – Пойдёмте в футбол поиграем. Всё равно сделать уже ничего нельзя.       Щёлкнув пальцами, Щеленко переместил обоих к футбольному полю и тут же получил текстовое сообщение от Петрова: “Мне тоже очень нравится мучить академика Сеченова”.              В кабинете директора Предприятия царил всё тот же безмятежный покой. Роботы-балерины таки перенесли академика Сеченова на диван. Тело его заместителя продолжало лежать на полу.       Захаров с интересом рассматривал близняшек.       – Настя, а тебя это никак не смущает?       – Что именно?       Указав взглядом на грудь Правой, находившуюся на уровне его очков, Харитон снова попробовал обойти роботов.       – Сиськи и сиськи. Просто металлические. Это же Дима, он любит красивое, – пожала плечами Шамаханская.       – У Екатерины таких шаров не было. У балерин, даже бывших, грудь так не… В чём их проблема? Почему они меня не пускают?       Настасья Павловна посмотрела на роботов:       – Почему вы его не пропускаете?       – Объект Харитон Захаров-ХРАЗ представляет опасность для академика Сеченова, – ответила Левая.       – Я тоже думаю, что он подозрительный, – оскалился Сергей. – Молодец, Катюша.       Впрочем, и ему балерины пройти не дали.       – Ебучие пироги! Да что не так?       – Объект Харитон Захаров-ХРАЗ представляет опасность для академика Сеченова, – повторила Левая.       – Интересная задачка. Никаких ХРАЗов и ХЕРей не знаю. Я – просто Харитон Захаров.       Балерины выпрямились, синхронно изящно повели плечами, и Левая объявила:       – А нам просто не нравится, когда обсуждают нашу грудь.       – Железные леди с характером. Понял, принял. Грудь красивая, ничего против не имею. Все вопросы у меня к академику Сеченову. Замечу, безобидные вопросы.       Правая выдала нечленораздельный рык, взяла профессора подмышки и подняла на уровень лица.       – Екатерина, это достаточно устрашающе и доходчиво. Я понял. Ни с кем не обсуждать грудь.       Его отставили в сторону и открыли проход вглубь кабинета.       – Кать, ну ты чего. Мы же с тобой вместе по пирогам скользили…       – Ебучим, – прокомментировал Захаров.       – Вам-то откуда знать? Вас там не было.       – И я там был, мёд-пиво пил. Видал, как колобка кто-то слабо бил.       – Ты! Мне не показалось, значит…       Настасья Павловна вздохнула и понуро подошла к дивану с бессознательным телом директора Предприятия. Сеченов редко спал на спине. Обычно такая поза сопровождалась уроненной на грудь книжкой или кипой каких-то бумаг. В остальных случаях он заваливался на бок, прятал под подушкой одну из рук, а другой словно искал опору. Иногда он её находил в одеяле или кромке матраса, в других случаях приваливался спиной к жене, в третьих, самых редких, притягивал Шамаханскую в объятия.       – Дима-Дима, – она опустилась рядом на колени и разворошила остатки идеальной прически. – Когда ты проснешься, я тебя убью. Трижды. Сначала за то, что устроил несанкционированное кладбище, – последовал быстрый щелчок по носу. – Затем мы тебя воскресим, и я тебя убью за попытки заниматься воскрешением. А на третий раз...       Приглушённо пискнул щебетарь, и Шамаханская, выпрямившись, вернулась к обязанностям “мамы”. “НастасьПална, включите селектор на видео. У нас есть интересная информация.”       – Какая у вас информация? – она подошла к рабочему столу и нажала на аппарате конференцсвязи две кнопки. – спешите похвалиться, что шапочки из фольги спасают от полимеризации?       – Ну, не без этого, конечно, – рассмеялся на другом конце Эдик Амперян. – Но на эту тему я позлорадствую, когда все проснутся. Мы нашли полный программный код Петрова. Теперь нам нужен живой и бодрствующий невролог.       – Допустим, он у вас есть, – вступил в кадр Захаров.       Главный программист предприятия вытянулся и запнулся:       – Х-харитон Радеонович… А говорили, что вы того… Пропали без вести.       – Я и пропал.       – Как это?       – Ну, знаете. Предприятие большое. Я заблудился. Ходил, кричал “лю-ю-ю-юди”, а они не откликались. Что вы там нашли?       – Три года?.. Кхм… В общем… Мы весь день изучаем коды Петрова.       – Как? – выкрикнул со своего места Нечаев. – Так быстро взломали?       – А он их и не паролил… Абсолютно открытый код, – Амперян предоставил доступ к своему экрану и начал открывать один за другим какие-то текстовые документы. – Такое ощущение, что он ещё и хвастается своей “гениальностью”. Везде комментарии, пояснения.       – Петух, – фыркнул Сергей и устрашающе посмотрел на близняшек. – Вы меня всё-таки пускать отказываетесь? Хочу напомнить, что мы с вами уже дрались. И победил я.       – Товарищ майор! За такое надо извиняться, а не хвастаться, посидите тихо в уголке, – Левая без малейших затруднений, по аналогии с Захаровым, подхватила Сергея и выставила в коридор.       – Товарищи супруги! Перенесите брачные игры в другое место, – рявкнула Настасья Павловна. – Эдик, продолжай.       – Мы просмотрели уже порядка сотни ассетов. И все они – порождения нейронных сетей. Я в них ничего не понял. Он создал, как бы это сказать, основанную на воображении машину генерации миров. Причём образы его система берёт из библиотек, которые копируются из сознания при первом входе в систему.       – Нейросеть “Коллектив” подразумевалась, как коллективный мир... – решил напомнить Харитон Радеонович, но был моментально прерван.       – Это не нейросеть. Это программа с отдельным ядром. Там есть заложенные сценарии развития событий. Люди попали в неё в обход “Коллектива” и до сих пор находятся. В файлах есть некая зона загрузки, начальная локация. Все умирающие направляются туда. Собственно, и выход должен был происходить в пространство “Коллектива”, но, за неимением зоны выхода, люди блуждают по границе.       – Они могут вернуться в программу?       – Нет. Для участника, завершившего сценарии-скрипты в программе, продолжения не предусмотрено. Они могут попасть назад, только когда все скрипты завершатся.       – Коллективная игра, – пробубнила Настасья Павловна. – Вышибалы.       – Я сейчас предложу страшное: нанести Диме травму и забрать право первой брачной ночи с “массивом”, но почему мы не можем запустить "Коллектив"?       – Это один из вариантов. Мы просто дадим людям место выхода. Но… Складывается впечатление, что изначально выход был предусмотрен и без запущенного "Коллектива". Эту опцию просто отключили.       – С чего такие выводы?       – Система чёрт знает на ком протестирована и отлажена. Это не альфа- и не бета-версия, а полноценный релиз. Технически, в системе даже предусмотрены участники с супер-правами. Они могут создавать механики внутри системы. По идее, мы теперь можем таких систем создать… Возможности воображения безграничны.       – Я знаю, на ком он всё протестировал, и у кого супер-права, – задумалась Шамаханская. – И это значит, что они прекрасно понимают, что происходит.       – Кто, они? – уточнили мужчины почти хором.       – Рабочая группа “Коллектива” и Лев Валерьянович лично. Никому доверять нельзя, – поймав на себе недоумённые взгляды, она с важным видом пояснила: – Они там в футбик играют.       Захаров потёр висок:       – Да-да-да-да… Под скалой… Я видел…       Теперь уже удивлена была Настасья Павловна:       – Рабочая группа не может покинуть маяк…       – Это всё… Чёрт. Возможно, померещилось. Я не могу доверять собственному разуму, пока меня не обследуют…       – Возможно, и не померещилось, – напомнил о себе Амперян. – Петров предусмотрел два разных погружения: полное – в воображение, – и частичное, дополненное. Но относительно супер-прав – я сомневаюсь. У участников рабочей группы “Коллектива” есть доступ и даже есть возврат, но права у них обычные. Нет. Люди с супер-правами ни разу не авторизовались ни в игре, ни в "Коллективе". Есть только псевдонимы. Двадцать пять псевдонимов. Двадцать три просто номерные, два странных: Роберт и Розалинда.       Что-то кольнуло Настасью Павловну в голову. В ушах заголосили знакомые интонации, игра в монетку и вопрос: “орёл или решка?”.       – Роберт и Розалинда, – хмыкнул Нечаев. – Иностранцы. Петров опять продал Родину.       Покрутив головой, Шамаханская бросила взгляд в сторону лежащего Дмитрия Сергеевича. Как будто это имело отношение к ним. Когда-то, где-то, что-то она слышала от него:       – Не уверена. Это игра. Мы имеем дело с игрой. Эдик. Где вы сидите?       – Под “лавкой”, как обычно.       – Харитон Радеонович идёт к вам!       – Я?!       – А что не так?       – Хочу напомнить, что все документы Димы по “Коллективу” здесь.       – Хорошо. Тогда, Эдик, вы идёте сюда.              Перемещаться из “игры” в реальный мир и обратно становилось всё легче. В очередной раз над ним решили поставить эксперимент.       – Не над вами, а над тем игровым миром. Вы – инструмент. Если бы я мог, я бы сходил туда сам.       – И что мне там делать?       – Что угодно. Меня интересует физиология процесса. Если сможете сам себя заставить выйти в реальный мир – это будет идеальный результат. И найдите там кого-то из них, – Захаров указал в сторону лежавших тел Сеченова и Штокхаузена.       – Они мертвы.       Харитон Радеонович нахмурился:       – Потом спрошу, – пробормотал он.       “И это ещё вопрос, какой мир реальный”, – хотел ядовито намекнуть Нечаев, но провалился и вновь проснулся в кресле Лебедева.       – Простите меня, – рассыпался в извинениях профессор. – Терентий не виноват. Всё я, всё я. Не рассчитал. Зато я вам починил перчатку.       Нечаев посмотрел на свою левую руку:       – Не скажу, что в восторге. И какую сущность в виде гномика мне подселили в этот раз?       Кровь, видимо, резко отлила от лица Лебедева, потому что тот побелел:       – Н-никакую. Просто искин.       – В прошлый раз тоже был просто искин.       – В прошлый раз? Ах. Вы про ХРАЗа. Да… Печальное последствие неудачного эксперимента.       – Угу, – Сергей раскрыл ладонь и вызвал манипуляторы перчатки. Почти белые проводки в тканевой оплётке выстроились в привычный узор и приготовились принимать команду. – Ну что, хуерга полимерная. Ты тоже искин, основный на чьей-то личности? Из чьих писем тебя собрали?       Перчатка, казалось, завибрировала. Её провода выпрямились и втянулись назад в звезду.       – Сергей. Откуда мысли про искин на основе личности?       – Настасья Павловна сказала. Она это вычитала в архиве.       – Кто? В архиве нет ни одной Анастасии.       – Она вроде архитектор.       – Когда и где вы с ней разговаривали?       – Это не важно. Это не здесь, а там, – Нечаев постучал указательным пальцем правой руки по виску. – Вы же сами говорили, профессор, что я могу легко туда-сюда ходить.       Алексей Владимирович замер и облизал губы. Глаза его испуганно потемнели, и взгляд заметался по разным объектам лаборатории. Наконец, он кивнул сам себе:       – Товарищ майор, назовите случайное число.       – Любое?       – Абсолютно.       – Два триллиона семьсот сорок девять миллиардов пятьдесят миллионов сто восемьдесят тысяч тринадцать.       – Спасибо, товарищ майор, – Лебедев отвернулся и еле слышно добавил: – Ответы сошлись…                                                        В тот год, когда Дмитрий Сергеевич привязал к себе “молодую глупую девчонку”, как называл в то время Настасью Павловну Захаров, Сеченов выслушал про себя ото всех множество самых разных нелестных слов. Мама, к примеру, услышав о пополнении в семействе и о истории знакомства будущих родителей, называла Шамаханскую шалашовкой, а сына – кобелём. Будущий директор Предприятия сопротивлялся и непоколебимо всем давал понять, что настроен он серьезно, а чужое мнение его вообще не интересует.       Харитон упрямо настаивал на эгоизме своего старого друга и непонятно вздыхал. Шамаханская и сама не делала жизнь легче. Она искала пути к отступлению. Сеченов ей не казался человеком серьезным в семейном плане. Настасья Павловна вообще была уверена, что достопочтенный доктор аж трёх наук скоро “перебесится” и найдёт что-то более интересное.       Конечно, Сеченов не забрал будущую мать в никуда, в казахстанские горы и степи. Но сам месяцами пропадал где-то южнее алтайского хребта. Всё в процессе стройки захватывало его: и котлованы, и шахты, и стройгородок. Комната в бараке, которую они по старой привычке делили с Харитоном во время первых приездов, была увешана ровными аккуратными чертежами и пометками автора. Когда они ещё только возводили первое административное здание, Настасья Павловна уже бережно заложила на бумаге и химический комбинат, будущий "Менделеев", и медицинский исследовательский институт. Всё, как Дмитрий Сергеевич попросил и описал. Часть Предприятия 3826, но только в прямых ровных линиях с аккуратными подписями, убаюкивала академика перед сном и встречала по утрам.       – Странный вы, – заметила как-то повариха Танечка.       Она тогда напросилась в гости по какой-то совершенно непонятной Сеченову причине, затем попросила чаю “для сугреву”, а после так перегрелась, что даже немного разделась.       – Не рассказывай мне, что ты не понял, зачем она пришла, – устало решил Харитон.       – Понял, конечно, – согласился Дмитрий. – Когда она чаю попросила. Но не говорить же девушке – пошла вон.       – И ты притворился дурачком.       – Это удобно.       – А мог приятно провести время.       – Харитон, что за аморальщина? Я женат.       – Прости. Об этом сложно помнить.       – Что ты имеешь против Насти?       – Ничего. Я полностью на стороне бедной девочки, которую ты втянул в свои статусные игры.       – Мои… статусные… что?       – Я прекрасно понимаю, что жена – это плюс к рейтингу в мире большой политики. Мне казалось, что ты не такой человек.       – Я действительно не такой человек.       – Скажи мне ещё, что безумно любишь и жить без неё не можешь.       – Товарищ Захаров, к чему вы клоните?       – Вы же академик, товарищ Сеченов, подумайте. Ваш внешний вид никак не передаёт ни изменившееся семейное положение, ни особое состояние души.       Захаров изображал холодную отстранённость до конца той поездки. Почему-то отсутствие кольца на безымянном пальце левой руки волновало его больше, чем саму жену.       Вернувшись в Москву, Дмитрий Сергеевич первым делом заехал домой. Его матушка по обычаю разогрела обед, подготовила шесть свежих рубашек на неделю и два костюма. Приём пищи всегда проходил под незамысловатые беседы о событиях в Москве и за её пределами. Мама слыла мастером светских разговоров. Вот только в тот день что-то пошло не по плану. Или, можно сказать, товарищ Сеченова планы относительно этой трапезы поменяла. Стоило её сыну занять излюбленное место, а тарелке с борщом коснуться стола, как обсуждение высаженных тюльпанов странным образом перетекло в дела семейные:       – Тебя пока не было, у соседки дочь с мужем разбежались. Помнишь Марию? Вы в молодости гуляли много, – мама поставила на плиту сковородку с котлетами из щуки и повернулась к столу. – Помнишь?       – Угу, – согласился Дмитрий Сергеевич, мыслями частично оставшийся где-то на стройке.       – Красивая девка, – вздохнула мама.       – Угу, – Сеченов взял в руки ложку.       – И умная.       – Угу, – он зачерпнул жиденького дымящегося супа.       – Дим, как надолго ты запланировал этот свой брак?       – В смысле запланировал? – ложка карикатурно замерла в районе третьей пуговицы.       – Солнышко, я всё понимаю. С твоими амбициями нельзя было так просто оставить детей с матерью. Если бы это вылезло, могли хорошо бы испортить репутацию. Но ты же у меня сознательный мужчина, а она тебе не пара. Не то, что Маша.       – Что значит “не пара”? – немного удивлённо переспросил Дмитрий. – Откуда это вообще взялось?       – В первую очередь, Дима, в семье важна любовь, и, когда её нет, рассматриваются другие аспекты. Ты же не будешь спорить, что между вами нет никакой любви. Настенька – женщина со сложным характером. Красивая, конечно, но холодная и своевольная. Тебе надо, чтобы всё было по-твоему. А она не сможет просто скромно и беспристрастно на важных обедах строить красивые глазки. Она не будет дома сидеть и обеды тебе варить. Она уже даже на работу вышла.       Ложка с немелодичным звоном вернулась в тарелку:       – Мама! Я же сказал дома сидеть хотя бы до полутора лет!       – Сказал он. Видишь. Своевольная.       – Мама. Я тебя попросил её удержать.       – Я тебе не сторож, а она дееспособная одинокая женщина.       – Она замужем. И что значит “нет никакой любви”? Вот откуда тебе знать, кого я люблю, а кого нет?       – Я – мать. Я тебя знаю лучше тебя самого. Харитона своего ты любишь. По первому его зову летишь.       – Он звонит из лаборатории! Если что-то случилось, значит, это по работе.       – Куда ты после самолёта направился?       – Домой…       – Домой. И дом у тебя здесь, а не там. Твой отец, пока был жив…       – Мама, это запрещённый приём…       – Твой отец всегда говорил, что дом там, где я, – мама села рядом и приобняла сына за плечи. – Поэтому, Дима, тут всё пропитано им. Стол, книги, табакерка. Я ничего не меняю. Это то, что мне осталось. Я там, где остался он. И ты тоже здесь. Ты не бежишь к Насте с самолёта, не пишешь ей пылких писем, и я уверена, что не думаешь ночами. Между вами нет любви. Когда ты гулял с Машей…       – Мама! – Сеченов вырвался из хватки и подскочил. Взгляд его блуждал по кухонным шкафчикам. – Ты не права!       В их с братом жизни матушка была главным эмоциональным триггером всего. Никто так не мог играть на нервной системе Димы Сеченова, как она. Стоило ей только сплести несколько предложений, как Дмитрий Сергеевич, схватив портфель с документами, сбегал из отчего дома и садился на первый подошедший автобус. Мысли его поначалу путались и кипели, а путь петлял. Мама всегда задевала все самые тонкие нити его души одновременно. Нейронные связи в голове метались и требовали спокойного места, но отпускать его не могли.       В этот раз Сеченов обнаружил себя на Таганской кольцевой, когда, “рыща” по карманам в поисках сигарет, вдруг нащупал ключи “чужой” квартиры. Что они там делали, он не знал, но отчётливо помнил момент, когда Настасья Павловна ему их передавала.       Скважина входной двери звучала плавно и нежно. Полумрак прихожей приглашал ступить навстречу приключениям. Шагнув, Дмитрий Сергеевич не предполагал никаких испытаний, и всё-таки столкнулся с двумя парами глаз. Людмила Петровна и Павел Александрович одновременно выглянули из кухни и холодно его поприветствовали.       Отец Настасьи Павловны в принципе человеком был доброжелательным. Коллега по цеху, так сказать, физик-гидравлик. А вот мачеха… Складывалось впечатление, что мачехой обзавелась не Настя, а её супруг. Людмила Петровна окинула Дмитрия холодным взглядом и кивнула мужу. Павел Александрович только пожал плечами, поторопился ополоснуть две чашки и выйти в прихожую одеваться.       Ещё до того, как замок щёлкнул, Дмитрий Сергеевич обнаружил свою супругу в маленькой комнате, спящей на кровати рядом с двумя детьми. Кирилл успел перерасти свои сестру на пару сантиметров и лежал чуть дальше от матери, нежели Кира, но оба своим видом почему намекали Сеченову, что сами по себе являются неприступной крепостью на пути к Настасье Павловне.       С исследовательским интересом и немного со странным смущением директор строящегося Предприятия обошёл комнату и обнаружил в комоде две пары мужских носков и нижнего белья. В шкафу свисали с плечиков две белые рубашки и один костюм.       – Мама, – осознал Дима и обернулся.       Шамаханские все втроём смотрели на него мутными и непонимающими взглядами. Дмитрий Сергеевич на минуту подумал, насколько он чужой в их картине мира. В голове возник образ совсем другой Шамаханской – одинокой, работающей, но неуловимое ощущение, вызвавшее чувство вины, прервалось тихим вопросом:       – Ты голодный?       Сеченов помотал головой и пробормотал что-то вроде:       – Я сыт. Ты вышла на работу?       Она закрыла глаза и устало вздохнула, но всё-таки ответила:       – Производственная необходимость. Больше некому.       – Это кто сказал? Хотя… это неважно. Если ты рвёшься работать, тогда я оформлю перевод.       – Куда перевод?       – На Предприятие 3826.       – С ума сошёл, – вскинулась Настасья Павловна. От усталости не осталось и следа. – Я не поеду в Казахстан с двумя детьми в бараки.       – Поедешь.       – Что за татаро-монгольское нашествие наоборот? Я не хочу жить в степи.       Сеченов сощурился, шумно выдохнул и метнулся в другую комнату к кульману с пока ещё пустой миллиметровкой. Она возмущённо треснула от его хватки и, развеваясь на воздухе, сменила комнату.       – Вот. Нарисуй, где хочешь жить.       – Дим.       – Хоть Москву новую. Я тебе всё построю.       – Дим. Что с тобой? Зачем я тебе там?       Сеченов тогда не нашёл ответа. Мама, как обычно, надавила на все нужные точки, и он, ведомый эмоциями, сотворил нечто. Его безумно возмутило, что уже третий человек вот-вот озвучит свои сомнения в его способности любить. Но, что бы Харитон себе ни вообразил, что бы мама ни придумала, чтобы этот демон-Настенька ни решил, Дмитрий Сергеевич не будет плясать под чужую дудку.       Отложив в сторону миллиметровку, которую тут же с интересом начали рвать и пробовать на вкус Киры, Сеченов посмотрел на комод с украшениями.       – У тебя есть ненужная длинная цепочка?       – Есть, – Настасья Павловна поднялась, подошла к комоду и достала из деревянной шкатулки с каким-то сказочным мотивом золотую цепочку.       – Щедрая душа, – прокомментировал Дмитрий Сергеевич, достал из портфеля кольцо, и, неловко продев одно ювелирное изделие в другое, повесил на шею. – Вот. Мне неудобно носить кольца на руках.       – Дим. Она женская.       – И что? Тебе неприятно, что я ношу кольцо так?       – Да нет. Что люди подумают, когда увидят? Я тоже кольцо не ношу…       – Почему? – хотелось задать этот вопрос с вызовом, но как-то запоздало вспомнилось, что за все эти полгода он ни разу не обратил внимания.       – У меня же аллергия на золото…       Он взял ее руки в свои и осмотрел шелушащиеся ладони:       – Не помню, чтобы ты говорила.       – А я и не говорила. Всё получилось как-то быстро и скомкано. Да и мешают эти кольца на руках. Дим, что случилось?       – Давай купим тебе серебряное.       – Хорошо. Если это важно.       – И цепочку.       – Хорошо, – Настасья Павловна улыбнулась. – Жгутиком. Чтобы кольцо попадало вот сюда, – она высвободила одну руку и указала на ярёмную впадину. – Что случилось-то?       Он отмерил пядью расстояние от ложбинки между её ключицами до выступающего позвонка и притянул Шамаханскую к себе.       – Мама мной манипулирует.       – Только мама?       – И Харитон.       – И всё?       Сеченов буркнул что-то супруге в макушку, но оно смешалось с голодным урчанием желудка.       – Ты же сказал, что ты сыт.       – Я соврал. Есть чем меня накормить?       – Есть котлеты.       – Надеюсь, не рыбные.       – Говяжьи.       Пока на одной кухне в раскалённое масло опускался обваленный в сухарях говяжий фарш, на другой – Екатерина Дмитриевна Сеченова рассматривала сковороду со сгоревшим рыбным.       – У нас с тобой не дети, а безобразие, – жаловалась она фотографии покойного мужа. – Младший не пропускает ни одной юбки. Старшего еле женили. Друг его ещё этот.       В прихожей раздался телефонный звонок, и женщина отложила ненадолго своё дело.       – Добрый день, Екатерина Дмитриевна, – вежливо и важно поприветствовал Захаров. – Диму можно?       – Ох, Харитоша, – елейно пропела она, – нет его.       – А где он? В институт уехал?       – У Настеньки.       На том конце недовольно цокнули языком и вздохнули:       – Вы с ним не говорили?       – Конечно, поговорила. Я – мать, как я могла его не предостеречь. Но ты же знаешь, какой он своевольный. Убежал.       – Я понял.       Харитон повесил трубку, и Сеченова довольно улыбнулась своему отражению в зеркале.       – Понял он! Я – мать. Я знаю лучше, что нужно моему сыну. Я, а не тридцатилетний хмурый мужик.       Она вернулась на кухню и вновь посмотрела на фотографию мужа:       – Лёгок на помине Харитон этот. Странно, что опять не начал свою песню про Настю. Не нравится она ему, видите ли. Неверная, неблагонадёжная, ленивая. Манипулятор хренов. Я таких насквозь вижу. А хоть бы и прав был. Мы, Серёженька, Диму еле женили. Если эта сбежит, новой не будет.              

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!