Вернутся к фанфику

Мёртвые не завидуют живым

4 февраля 2024, 14:04
      У академика Лебедева, как и у каждого представителя когорты, на Предприятии были особые полномочия. В числе них отдельным пунктом значилась мобильная лаборатория, о которой Сергей слышал, но никогда вблизи не видел. Порой мелькал где-то в районе видимости, далеко-далеко, серебристо-белый летательный аппарат, и кто-то из окружения мог как бы между прочим пробубнить: “Опять комарики на воздушном шарике”, – но это всё, что было доступно майору Нечаеву.       Изнутри пятиэтажный небольшой передвижной комплекс максимально напоминал лаборатории Дмитрия Сергеевича на последних этажах конструкторского бюро Челомея. Разве что оборудование было не столько биохимическим, сколько инженерно-технологическим по своему функционалу. Неловко потоптавшись на месте, Сергей осмотрелся. Они с Лебедевым поднялись на последний этаж, и сквозь прозрачные стены лифта Нечаев видел, что “шар” полон людей. В основном, раненых или напуганных.       – Когда начался сбой, я работал, – пояснил Алексей Владимирович, гордо погладив по плечу “РАФика”. – мы с Терентием собирали… М-м-м… Прибор для исследования реликтового излучения.       – И он на вас не напал?       – Кто? Прибор? – попробовал пошутить Лебедев, но по выражению лица майора понял, что зря. – Вы же сами видели, роботы модели “РАФ” не нападали на людей, если не совершить против них агрессивных действий. А я, как вы понимаете, не сильно агрессивный. В общем, когда я заметил, что что-то не так, спустился и подобрал, кого смог.       Нечаев кивнул, принимая непрошеное оправдание, и спросил:       – Зачем я здесь? Меня не надо спасать от роботов. Я сам представляю опасность. Хотя вы почему-то так не считаете.       – Мдамс, – профессор поправил очки и посмотрел Сергею на левую руку. – Вы повредили свою перчатку! – озвучил он удивлённо своё наблюдение.       – Не совсем я…       – Впрочем, – задумчиво пробубнил Лебедев, – контакты не сильно пострадали. Использовать можно.       Последующее действие стремительно настигло Нечаева в лице Терентия. Брошенное Алексеем Владимировичем “Терентий, взять” побудило робота схватить майора своими манипуляторами в районе щупа и лишить сознания в считанные секунды.              – Товарищ Шамаханская, что вы себе позволяете?       Сергея разбудил вполне знакомый ему голос. На голографическом экране мерцала фотография Молотова.       – Я руководствуюсь инструкциями.       – Какими инструкциями? Которые написал ваш сумасшедший муженёк?!       – Если есть психиатрическое осви…       – Да какое освидетельствование! Он назначил главным по Предприятию 3826 вас! Это уже о многом говорит. Вы должны немедленно сдать полномочия, вызвать из Алма-Аты армию и…       – Я действую согласно инструкциям, согласованным с министерством обороны, министерством высшего образования и науки, министерством промышленности и министерством здравоохранения. Как ведущий инженер я знаю о состоянии всех комплексов. Мною было произведено информирование генерала Серова. Он начал расследование относительно работы вражеского шпиона. На время расследования все процессы на Предприятии консервируются, Предприятие закрывается, выставляется блокада. Никто не может выйти, никто не может войти. По завершению расследования Иван Александрович снимет блокаду…       – Анастасия Павловна! Кто вам дал право прыгать через голову?       – Извините, Егор Тимофеевич. Я не знала, что КГБ выше президиума ЦК. Я по инструкции…       – Что вы мне про свои инструкции! Передайте полномочия генералу Корчному!       – Это приказ?       – Рекомендация к действию, – выплюнул Молотов и нажал на “отбой”, напоследок кинув, – кошка драная.       Сергей неловко потянулся и привлёк внимание Настасьи Павловны. Покрытая красными пятнами, она глубоко дышала и зло, точно ведьма, шевелила губам.       – Звонок записан и закодирован, – сообщил Главный архивариус и неожиданно предложил, – отправить генералу Серову?       – Да. С пометкой “подозрительная рекомендация к действию”.       – Главный архивариус – тоже искин? – зачем-то спросил Нечаев.       – Порой мне кажется, что да.       В диспетчерскую заглянула Валентина Викторовна. Смерив обоих присутствующих недовольным взглядом, она брезгливо поморщилась:       – Какой изящный метод управления! Через давление! Кумовство и ор – классика управления со времён Российской империи.       – Мне иногда кажется, что их специально повышают в должностях, чтобы они покинули текущую должность и не мешали работать на местах.       – Фронда в самых верхах Предприятия! Надо же, – Высоцкая вроде как изображала осуждение.       – Это констатация факта. Дураков много, а места, где бы их можно было передержать, мало, – Настасья Павловна продолжала кипеть.       Пожав плечами, Высоцкая обернулась на писк какого-то прибора.       – Рано! – выкрикнула она и бросилась к капсуле.       Минут двадцать в лаборатории царила суета. Менделеевский химик крутился вокруг тела академика Захарова. Настасья Павловна хоть и не вмешивалась, но нервно шагала вдоль одной из стен. Ей поступали сообщения из разных комплексов, и она на них непрерывно отвечала. Сергей, как человек, которому было совершенно непонятно происходящее, предпочёл на некоторое время покинуть лабораторию и размяться.       Коридоры “Нептуна” оставались такими же пустыми. Нечаев попробовал открывать несколько дверей, но, кроме комнаты отдыха и столовой, ему ничто не поддалось. Сквозь окно в двери архива можно было заметить, что неполимеризованные дежурные взяли ситуацию под контроль, разложили спящих коллег и сами во что-то явно играли. Скорее всего, в морской бой. Майор дошёл и до “Коллектива”. Там основная масса людей пребывала в трансе, хотя можно было разглядеть то тут, то там бодрствующих. Видимо, футбол любили не все.       Ближе ко входу, в верхней кабинке, сидели две девушки. Они о чем-то жарко спорили. Завидев Сергея, одна из девиц помахала рукой, привлекая внимание, и кто-то настойчиво начал словно звонить ему в голову.       – Мужчина, – услышал он в мыслях слегка гнусавый голосок, – помогите разрешить наш спор.       – Как? – Нечаев тряхнул головой, но ощущение чужого присутствия не пропало.       – Вы же тоже в сети! – добавилась вторая звонкая женская речь. – Вам сложно?       – Да в какой сети… А, в “Коллективе”... Что у вас? Вообще, у меня плохо с моральными дилеммами.       – Ничего, – улыбнулась гнусавая. – Как вы думаете, насколько корректно в отношениях пукать?       – Чё?!       – Ну вот я считаю, что если он твоя роднулечка, а ты – его, то в пуках нет ничего такого.       – Да ну, Варь! Фу же! Для этого есть специальное место. Пердеть надо там! – воспротивилась звонкая.       – Девки. Вы чего? Какие пуки! Вас держат взаперти и ставят опыты. Вами фактически управляют. Больше обсудить нечего?!       Гнусавая кисло сморщилась:       – Тебя та страшненькая покусала? Бедненький… Нас же не выкрали с улицы, а потом насильно сюда посадили. Мы тут все подписали согласие. Нам подробно всё описали: что может быть, какие последствия, какой результат. И главное – сумму. Я работала в Барнауле санитаркой в дурке, жила в общаге с тараканами и крысами. А сейчас у меня отдельная комфортная комната на двоих и куча развлечений. И я ничего не делаю. А скоро запустят “Коллектив”, и я отсюда выйду с крупной суммой и высоким рейтингом. Понимаешь?       Сергей растерянно почесал затылок. Не так должен был происходить этот разговор.       – Так что там про наш вопрос? – напомнила звонкая.       – Ебучие пироги…. Мне кажется, что в серьезных отношениях люди должны уважать мнение друг друга. Если кому-то что-то неприятно, то так делать не надо… Но лично мне, наверное, до звезды на пердёж. Если ей надо, пускай пукает, сколько хочет…       Словно в тумане, Нечаев вернулся в коридор. Он шёл и думал обо всём и ни о чём одновременно. Когда Лариса демонстрировала ему ужасы “Коллектива”, он видел их, понимал и осознавал. Зло было очевидным. Теперь же мир перевернулся. Опять. Люди, которых ему изобразили жертвами кровавого режима, прекрасно себя чувствовали. А лишение свободы воли никак не вязалось с обсуждением флатуленции. В чём же конкретно зло “Коллектива”?       В лабораторию 19-06 Сергей возвращался с чётким намерением расспросить Настасью Павловну о сети и полимеризации более подробно, но в его планы вмешался Харитон Радеонович.       Опять.       Недавно мёртвый академик подавал признаки жизни из открытой капсулы.       – Ну как? Хорошо поспал? – Настасья Павловна недобро сощурилась.       Захаров под её взором подслеповато нахмурился. Он слыл человеком, не приемлющим быть в неведении, и непонятное окружение вкупе с напором Шамаханской ему не нравились.       Противостояние взглядов продолжалось недолго. Супруга директора Предприятия не выдержала первая. Когда занявший сидячее положение Харитон Радеонович привычным жестом нашёл слева от себя очки и водрузил их на нос, она повисла у него на плечах:       – Харитон! Тут… Тут… – Настасья Павловна словно задыхалась, – тут такая жопа! Ты должен нам помочь!       – А что же Дима? Он тут тоже был. Я вижу на столе семилетний "Арарат".       – Дима в самом центре этой жопы…       – Кто бы сомневался. Надеюсь, не из-за "Арарата". Спрашивать, что со мной произошло, я буду потом. Что произошло у вас? Несколько всё плохо?       – Я сейчас “мама”, – шмыгнула носом Шамаханская и отстранилась, беря под контроль эмоции.       – С сорок первого года. Или, пока со мной что-то было, вы решились на третьего?       – Протокол “мама”, – фыркнула Высоцкая. – Товарищ Шамаханская за главного. Если коротко. Вы были мертвы или считались пропавшим без вести почти три года. “Коллектив 2.0” собран. Послезавтра должен был быть торжественный запуск. Но кто-то саботировал…       – Не кто-то, а скотина Петров, – выругался Нечаев.       – Кто-то саботировал запуск, и сегодня примерно десять часов назад все полимеризованные и роботы разом подключились к “Коллективу” и отключились от реальности. Согласно словам представителя рабочей группы добровольцев “Коллектива”, все живы, но играют в некую игру. На внешние раздражители не реагируют. Предприятие в состоянии консервации. Вокруг нас на данный момент блокада в связи с расследованием. У нас есть ещё примерно сутки, чтобы всех разбудить, после этого времени блокаду снимут и запустят сюда посторонних.       Харитон Радеонович моргнул и посмотрел поверх стёкол своих очков попеременно на двух женщин.       – Я правильно понимаю, вы не нашли никого лучше покойника, длительное время не имевшего ничего общего с этим проектом?       – Тоша, если не ты, то надо вызывать неврологов и нейробиологов из Москвы и Ленинграда. У них ещё меньше опыта.       – Кто вёл проект, кроме Димы?       – Филатова.       – Где она?       – Не знаю. Но среди бодрствующих она не отозвалась…       Сергей не удержался и фыркнул:       – Она валяется где-то в "Вавилове". Рядом с долбарём Петровым.       Захаров недовольно поджал губы:       – Хорошо. А в нейробиологии кто-то толковый есть?       – Все спят.       – Задачка… – Харитон Радеонович почесал затылок. – Дано…       – Баба лезет в окно, – хихикнула Высоцкая. – Найти, как ей войти. Проведём биссектрису, опустим перпендикуляр. Через девять месяцев получим новый экземпляр.       – А вы кто? – холодно поинтересовался бывший начальник нейробиологов.       – Какая разница, Харитон Радеонович, – она изящно повела в воздухе кистью и направилась к столу. – Возможно, в скором времени тоже академик! Я только что завершила дело жизни. Если все умрут – мы сможем их воскресить!       – Она мне не нравится, – фыркнул Захаров и вознамерился встать. – Слишком много амбиций и мало эмпатии.       – Кого же это мне напоминает… – прошептала Настасья Павловна.       – Где документация по “Коллективу”? У Лебедева? В архиве?       – Пока я тут изучала… всякое, чего-то подробного про “Коллектив” не нашла. Если что-то и есть в общей сети, то получить доступ к этому можно только от Димы.       – Ох уж мне этот Волшебник. Даже помереть спокойно нельзя. Пошли тогда на "Челомей".       Они втроём взлетели на “Водомерке”. Окутанное темнотой ночи Предприятие маняще подмигивало подсветкой с высоты птичьего полета. Высоцкая пожелала остаться в лаборатории и задокументировать результаты успешного эксперимента. Нечаев со “Шведом” снова уместился на задних сиденьях. Харитон Радеонович задавал короткие вопросы и делал пометки в раздобытом блокноте. В основном, он восполнял пробелы в своих знаниях относительно прошедших трёх лет, причём все вопросы очевидно строил так, чтобы они имели отношение к созданию “Коллектива”.       – Почему именно Лариса? Почему Дима не сам занимался “Коллективом”?       – Потому что ему предложили должность министра чего-то там. Он не смог отказаться.       – Министра шлагбаума?       – Почти.       – Эта П-Вакцина. Она же похожа на Восход?       – Общими принципами. Ты сам слышал, Лёва говорит, что там ощущается Димин почерк.       – “Восход” с припездью. Я понял. Оттого и вывести всех в реальность сложнее. А как он вообще протестировал “Восход”?       – У него был случай, требующий отчаянных мер… – аккуратно едва слышно ответила Настасья Павловна.       Нечаев недовольно поёжился:       – Я был тем случаем.       Захаров обернулся и посмотрел назад:       – Это имеет отношение к текущей чрезвычайной ситуации?       – Нет, – вскрикнула Шамаханская.       – Да, – одновременно с ней ответил Сергей.       Майору откровенно надоели все недомолвки и недоговорки. Здесь и сейчас он был заперт с человеком, который мог дать ответы на вопросы.       – Интересно, – Харитон Радеонович облизал губы. – Кому мне верить?       – Я был тяжело ранен.       – Несколько тяжело?       – У меня половина тела – протезы, а мозг частично разрушен. Подробностей не знаю. Что-то про лобные доли. "Искра" не могла справиться с каким-то проблемами. Я был агрессивен. Мне закинули в бошку ваш “Восход” и заставили забыть всю жизнь до ранения.       – Ваша история болезни будет крайне интересным чтением на ночь, но какое она имеет отношение к текущим событиям?       – Я был в той игре, где сейчас все застряли. Я могу ходить туда-сюда. Лебедев считает, что это из-за “Восхода”.       Теперь уже обернулась Настасья Павловна:       – Когда он это сказал?       – Когда я спал последний раз. Мы шли в его лабораторию, а ещё мы обсуждали ХРАЗа и Дмитрия Сергеевича.       – ХРАЗ? – переспросил Захаров.       – Тош, тебе лучше бы не знать… Но это имеет отношение к проблеме. Дима собрал полимерную копию одного человека…       – Это как? – поинтересовался было Харитон Радеонович, но его внимание отвлекла статуя у моста “Союз-Гранит”.       – Насть, что это? Там?       – Это тебе кажется.       – Ладно… – он подозрительно постучал подушечками пальцев по подлокотнику. – Тогда давай ещё раз про ХРАЗа.       “Водомерку” дёрнуло от порыва ветра, и Нечаеву на мгновение показалось, что в лучах вернувшегося из-за горизонта вечернего солнца он видит футбольное поле, людей, играющих на нём, и Дмитрия Сергеевича, наблюдающего за действом с утёса. Захаров тоже проводил странным взглядом клочок земли, пока тот не скрылся за облаками.       – Про ХРАЗа сложно, – Шамаханская задумчиво посмотрела на свои руки. – Последние пять часов я смотрела личный архив Димы и Алексея Владимировича. Прям вот объекта ХРАЗ я там не нашла. Но учитывая, что в полимерном манипуляторе может находиться только искин, двигалась в этом направлении. И нашла несколько странных статей про полимерное копирование личности человека и самообучение нейросети в рамках заданных параметров, связанных с личностью человека.       – Каким надо быть идиотом, чтобы заставить искин поверить, что он был человеком… Зачем я спрашиваю? Я же знаю ответ. Кто тот несчастный, чьей личностью Дима наградил полимер?       Настасья Павловна проигнорировала вопрос.       – Мне ХРАЗ представился Харитоном Радеоновичем Захаровым, – без эмоций отчеканил Сергей.       В наступившей тишине можно было расслышать тяжёлое дыхание. Один из трёх пассажиров “Водомерки” пребывал в ярости. Нечаев даже испытал некоторое фантомное сочувствие по отношению к человеку, сидящему перед ним.       – Настя, а он не сделал, я не знаю, мою восковую статую?       Летательный аппарат вынырнул из-за облаков и направился к сияющему электрическим светом воздушному городу.       – Восковую – нет.       – Этот ответ мне не нравится. А какую – да?       Настасья Павловна указала куда-то вперёд и вниз. Присмотревшись, Сергей обнаружил тот самый канал, по которому плыл на катамаране ещё утром, и запруду с памятником, у которых свернул к высотке.       – Ты же сказала, что мне кажется. Нет. Стоп. Это неправильный вопрос. Две статуи?       – Погоди-погоди. Сейчас будет легендарно.       “Водомерка” долетела до той самой площади, откуда майор слушал с утра речь академика Сеченова, и направилась к висячим садам на крыше конструкторского бюро. Во сне там стояла лаборатория Лебедева. На проезжей части можно было разглядеть лежавших грудой мусора роботов и отдельно разложенных людей. Между рядами ходили немногочисленные дежурные и, видимо, проверяли состояние. Зрелище было неприятное, но не такое ужасающе, как залитые кровью улицы.       – Насть, вот та статуя?..       – Тебе кажется.       – Трижды?!       – Так Дима говорит. “Настя, тебе кажется”.       – Блять… Дима… Почему их три?       – Так три года прошло.       – По статуе в год?       У Сергея в голове крутился странный вопрос. Ему казалось, будто он не то слышит мысли, не то какие-то помехи. Эфир словно был открыт, и по нему поступала информация. Много информации. Она текла размеренно и как бы мимо него, но отголоски доносились. Особенно ярко ощущалось смешанное с раздражением сожаление. Словно кто-то ругал себя.       Вавиловский “велосипед” остановился на крыше и поднял защитное стекло. Его пассажиры начали покидать свои места, когда Захаров неожиданно спросил:       – Насть, а ты мне на год холодец варила?       – Нет. Дима запретил.       – Он мне даже после смерти холодец не давал?!                                                                      День рождения академика Сеченова сюрпризом или тайной никогда не был и обычно отмечался по одному и тому же сценарию. Утром Настасья Павловна варила манную кашу без комочков. Дмитрий Сергеевич внимательно следил, чтобы крупа высыпалась в холодное молоко, чтобы сахара было три чайные ложки, чтобы соли – на кончике ножа. Чай обязательно настаивался недолго. С собой выдавались два бутерброда с докторской колбасой и яйцо. Всё это, помимо обеда и полдника в столовой, директор Предприятия, наученный в своё время горьким опытом, покорно брал и съедал чётко по часам вместе с прописанными товарищем Щеленко гастропротектором, ингибитором протонного насоса и антацидом. Такой набор был составлен в тот злополучный год, когда Лев Валерьянович стал семейным врачом целого Волшебника.       Волшебник вообще повёл себя крайне неосмотрительно: перенервничал накануне запуска линии РАФиков, слетал в командировку в Грузию, где наслаждался преимущественно национальной едой и напитками. В качестве вишенки на торте выступила последующая конференция, в процессе которой Дмитрий Сергеевич пренебрёг любыми рекомендациями относительно питания. День Рождения прошёл грустно: в окружной больнице с эндоскопом в пищеводе. Скрюченный в три погибели Сеченов мучился режущими болями.       Шамаханская тогда прибежала сразу, как до неё доползли слухи о том, что директора Предприятия забрали чуть ли не по скорой. Найдя Льва Валерьяновича, мило уговаривавшего Лизову не нервничать по пустякам (подумаешь, Сеченов говорит, что сейчас умрёт), она с нотками паники спросила:       – Ну, что? Язва? Открылась? Операция? Резекция?       – Ещё одна, – цокнул языком из угла Харитон Радеонович.       – Настасья Павловна, – покачал головой Щеленко, – чайку с галоперидолом? Всё нормально, просто гастрит и малюсенькая язвочка под вопросом.       – Понятно. Я пойду работать. Сообщите, если будет что-то важное, – вздохнул Захаров и растворился в коридорах больницы.       Домой Дмитрия Сергеевича отпустили на следующий день, но праздник всё равно вышел безрадостный. Строгая диета почти до Нового года, звонок от мамы с бесконечной нотацией и неотменённая официальная часть без какого-либо поощрения сильно портили настроение.       Официальная часть представляла собой приём бесконечных подарков: от министерства здравоохранения, от министра здравоохранения лично, от министерства медицинской промышленности, от министра медицинской промышленности лично, от партии, от отдельных членов, от каждого комплекса, от каждого руководителя комплекса, от каждого заместителя руководителя комплекса, от медицинских вузов, от ректоров медицинских вузов, от… Этому не было ни конца, ни края.       Дарили всегда одно и тоже: алкоголь и книги об успехах. Не то, чтобы Сеченов слыл человеком злоупотребляющим, но что ещё преподносить солидному мужчине, как не коньяк, бренди, виски и альманах Урюпинского, Боннского или Софийского университета? Радовал, правда, Алан Тьюринг, ставший после войны затворником. Он, как и Лебедев, посвятил свою дальнейшую жизнь квантовой запутанности радиоволн, вот только интересовали его больше книги. Мир от его исследований получал раз в год какую-то художественную литературу, которой не могло появиться по ряду причин. Сеченову же книги присылались независимо от их будущего статуса, но со строгой оговоркой их не демонстрировать. В один год Дмитрий Сергеевич получил “Пикник на обочине”, в другой – “Солярис”, а однажды профессор Тьюринг расщедрился сразу на две книги – художественную и научно-популярную – правда, со скрытыми фамилиями авторов. Какой-то Дуглас написал очень занимательный юмористический рассказ про путешествие автостопом по галактике, какой-то Стивен описывал чёрные дыры.       “Не стоит вам лишать британскую корону ее самородков. Один уже родился, другой скоро явится в этот мир”, – значилось в короткой записке. – “П.С. Не пытайтесь руководствоваться книгой Стивена. Чуть позже он опровергнет эту теорию”.       Спорить с Аланом было бессмысленно. Но если Дмитрий Сергеевич доживёт, а он был уверен в этом, то переманить двух талантливых людей не составит проблемы.       В общем, официальная часть Дмитрию Сергеевичу не нравилась.       – Бутылки как обычно? – немного гундося, спросил во время второго завтрака Михаэль, не забыв подчеркнуть акцентом своё иностранное происхождение.       Сеченов оглядел красивые коробки, за которые он всё утро благодарил посыльных и просил передать всего самого лучшего дарителям.       – Да, отбери себе что угодно, а остальное на Новый год, на общий стол.       – Что угодно, Дмитрий Сергеевич? – проглотил две ‘р’ Штокхаузен. – Даже если это “Арарат” и “Цинандали”?       – Ты не пьешь наш алкоголь. Там есть “Мартель”, я видел. И бордосское вино. И настоящее шампанское. Всё твоё.       – А вы?       – А мне нельзя “Цинандали”, – жалостливо, но вполне наигранно выдохнул Сеченов.       Его заместитель пожал плечами:       – Мы с вами оба знаем, что всего в меру можно.       – Его, Михаэль Генрихович, раздражает сам факт ограничения, – на весь кабинет огласил Захаров. – Здравствуй, Дима! С днём рождения!       Директор Предприятия выпрямил спину и обернулся:       – Харитон! Только проснулся? Или опять не ложился? Что интересного ночью было в лаборатории, что ты до утра засиделся?       – Радостного – ничего. Если ты надеешься, что мы тебе готовили сюрприз, то… Я даже свой день рождения запрещаю праздновать. Подаю пример, а не развращаю.       Дмитрий Сергеевич согласно и скорбно вздохнул. Празднование личных дат с таким размахом виделось ему чем-то кощунственным. Да и вообще… Если это его день, то хотелось заниматься тем, что нравилось ему, как бы банально и по-детски это не звучало. Захаров с интересом обошёл “пятачок” подарков, но взгляд его особо ни на чём не остановился.       – Как-то в этом году без фантазии, обыденно. Где эти статуэтки с тобой в виде Аполлона, где ковры с твоим лицом?       – Я тебе подарю, – ядовито отозвался Сеченов. – Ты, кстати, уже завтракал? Там на столе, в конце, торт. Возьми себе кусочек.       Харитон Радеонович не слыл большим любителем сладкого, оттого предложение показалось ему подозрительным. На конце стола, как можно дальше от Сеченова, стоял торт. Огромный прямоугольный мавзолей, вверх которого украшал портрет директора Предприятия во весь рост. Дмитрий Сергеевич на креме был узнаваем, хоть и страшен, как смертный грех.       Последний этаж высотки на секунду затих, чтобы через мгновение огласиться громким смехом. Захаров, можно сказать, ржал как конь.       – Это так прекрасно, – утёр он слёзы, вернув контроль. – От кого это?       – От партии. Возьми кусочек. Я разрешаю. Любой.       – Я не могу выбрать. Всё выглядит так вкусно, – продолжал проглатывать смешки Захаров. – Так и съел бы целиком.       Харитон вскоре ушёл, чтобы снова появиться ближе к вечеру. Он успел переодеться в лёгкую рубашку и, видимо, выспаться. Судя по безмятежному лицу и горящим глазами, глава отдела нейробиологии сделал себе выходной день.       Дары директору Предприятия постепенно, под силой влияния Штокхаузена, растаяли, при этом ни административная, ни научная работа за весь день, состоявший из благодарностей, пожеланий и интервью, никуда не сдвинулась. Припав лбом к стеклу, Дмитрий Сергеевич невидяще изучал небольшую запруду канала. И с ощущением пустоты крутил в голове мысль: “Что-то туда просится”.       Во всех столовых по случаю дня рождения директора сегодня было специальное бесплатное меню, которое, впрочем, самому Сеченову было нельзя. На обед Настасья Павловна занесла суп с вермишелью на курином бульоне, печёное яблоко и оставила на полдник паровые котлеты с картошкой. Вроде и не голодно, но уныло, особенно когда для сотрудников на выбор и шашлыки, и люля, и жульен. Дмитрий Сергеевич из всей официальной части любил именно эту, когда можно было в компании огромного количества людей отдохнуть душой.       “Ты сам виноват”, – возник в голове ядовитый голос Шамаханской. – “Я тебе говорила в июле себя поберечь и не гулять так широко на конференции в Батуми”.       “Ну, во-первых, у них там так принято”, – отвечал мысленно он. – “Если бы я отказался, я бы обидел хозяев”.       В реальности жена на него махнула рукой. По возвращении с конференции его уже ждали и кисель, и бульон.       – Ты ужинал? – вырвал Дмитрия Сергеевича из диалога с собой Захаров.       – Да. Тош, включи свой творческий гений. Что туда поставить?       Харитон Радеонович, поморщившись, пригляделся:       – Не статую. Максимум, стелу. И так громоздко. И я просил не подрывать мой авторитет этим прозвищем.       – Никто не слышит. Штокхаузен внизу в качестве моего заместителя принимает поздравления и ест от души.       – Ты вроде никогда не страдал грехом обжорства.       – Раньше мне всё было можно. А теперь нельзя.       – Как ребёнок. Я тебе разрешаю. Ешь что хочешь.       – Очень смешно. Правду говорят злые языки: ты мне не друг.       – Однозначно. Пошли. Там одна ложнорыжая сказала, что ты все равно ничего не делаешь, и тебя надо брать.       – Я не хочу, чтобы меня брали. Я хочу изучать процесс поликонденсанции биополимеров для нашей новой структуры. Ну или, на худой конец, нужно увеличить разрядность шине “ватрушки”.       – Они и так стремительные как понос. Куда быстрее?       – Нет предела совершенству, – хмыкнул Сеченов и хитро улыбнулся. – Тоша! Пошли отсюда! Давай сбежим!       – Дим, ты же директор!       – А ты врач. Давай, я тебе дам денег, а ты мне напишешь справку, что я временно нетрудоспособен. Как у них там. У коварных капиталистов!       Захаров возвёл к потолку усталый взгляд, и Дмитрий Сергеевич подхватил со стула свой пиджак.       – Тоша, я всё решил! Завтра с утра пораньше запрёмся с тобой у тебя в нейробиологии и будем…       – Не получится, Дим. Завтра и послезавтра у тебя другая программа.       Прямая спина едва сгорбилась, и загоревшиеся было глаза потухли.       – Ну вот. Опять. Никакого праздника, сначала закрыли, потом шарик не дали, ничего нельзя. Моя жизнь будто не моя. Хочу, чтобы меня было двое…       – Ладно тебе разыгрывать драму. Завтра двумя машинами едем в горы. Кузнецов тебе отличный подарок нашёл. С той стороны горного хребта есть заброшенная деревня. Лес, речка, дом с печкой. Прекрасное место.       – Двумя машинами?       – В одной я, ты, Настя и Киры. В другой Саша, Нечаевы и Ломов. Будем рыбачить, грибы собирать, у костра греться.       – Ладно. Ваш план на выходные тоже ничего.              

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!