1. Голос

      Тогда, на холме у Лагеря Полукровок, должен был погибнуть Люк.       Он был старшим. Он, в конце концов, был мужчиной — но не он встал на пути тварей, а Талия. Талия, слишком решительная, слишком храбрая… слишком упрямая. Никто не заставил бы ее передумать, даже боги — в ту ночь она была истинной дочерью Зевса.       На нее охотились в первую очередь. Тогда Люк еще не знал. Тогда он понятия не имел ни о пророчестве Дельфийского Оракула, ни о клятве трех верховных на водах Стикс. Он был рядом с Талией, он не убежал… но даже если бы он прикрыл ее собой, она была обречена.       Зевс не спас ее. Зевс почти что убил ее, одновременно сохранив дочери жизнь и убрав ее с доски — так жертвуют пешками. Талия была невыгодна всем богам.       Талия могла стать причиной гибели Олимпа, о чем Люк узнал уже позже. Дельфийский Оракул предрек, что один из полубогов, рожденный либо от Зевса, либо от Посейдона, либо от Аида, уничтожит отца и его власть. Время циклично, все повторяется: Кронос убил Урана, низвергнув отца с небес, Зевс впоследствии сделал то же самое с Кроносом. Зевс и его братья.       Долгие годы, столетия и тысячелетия, власти Зевса не угрожал никто — кроме новых религий, из-за которых древние утратили много сил и превратились в язычество и мифологию. Боги не исчезли, но были уже не всемогущими. Им приходилось подстраиваться под смертных, жить среди смертных — некоторые завели в мире людей свой бизнес, и практически все заводили со смертными детей.       Обычно таких детей бросали, а их человеческие родители редко не сходили с ума. Но и поделать никто ничего не мог — как можно что-то запретить богам?       Даже клятву на Стикс они нарушили. Зевс сорвался, влюбившись в старлетку Берил Грейс, и от связи с ней родилась Талия. Люк помнил, как встретил ее впервые: десятилетняя девочка, она уже знала о жизни намного больше, чем иные девушки в восемнадцать. Они росли вместе — выживали вместе. Именно выживанием можно было назвать их скитания, когда все, что их заботило, состояло в вопросах — где добыть поесть, где переночевать и как не погибнуть из-за чудовищ, которые регулярно на них охотились.       Охотились на Талию.       Люк был всего лишь сыном Гермеса и не представлял интереса для прочих олимпийских богов — у Гермеса было много детей, он не клялся на Стикс, что не будет заводить полукровок, и не был связан узами Гименея с ревнивой богиней, как и не с ревнивой — супруги у этого бога не было совсем. Интереса не представляла и Аннабет Чейз, девочка, которую они с Талией подобрали чуть позже: дочь Афины не могла нарушить миропорядок, и таких детей, рожденных из мысли богини-девственницы, в Лагере тоже хватало.       Но Талия… она была не просто ребенком одного из Великой Троицы, она была дочерью верховного бога.       А потом она стала гребаной сосной. Деревом, которое вроде бы живо, но…       Но боги часто решали свои проблемы именно так. Они использовали людей и избавлялись от них.

***

      Голос зазвучал в голове Люка, когда он в который раз прислонился лбом к теплой нагретой солнцем сосновой коре. Было так абсурдно понимать, что это проклятое дерево — его Талия. Эта кора, эти колючие ветки… наверное, только иголки и передавали ее суть. Талия всегда была колючей, ехидной, никогда не молчала, если ее что-то не устраивало. Люку часто приходилось лавировать между ее колючек, но ему нравился ее характер. Ему нравилось в ней все.       Он безумно по ней скучал.       «Любить и потерять… я знаю, как это»…       Голос раздался ниоткуда. Люк вздрогнул, оторвался от дерева и быстро оглянулся, но никого не увидел. Машинально завел руку за спину, готовый в любой момент выхватить лук и наложить стрелу.              «Не бойся, сын Гермеса, тебе не нужно стрелять»…       Люк сглотнул. Все это напрягало — чудовища в Лагере Полукровок бы не появились, не зря именно здесь жили юные полубоги, тогда кто говорит с ним?       «Это неважно»…       Потрясающе, он еще и читал мысли. Хотя… как же иначе, если он забрался Люку в голову?       «Я могу помочь тебе вернуть Талию»…       Вернуть Талию! Люк вздрогнул всем телом: каждый день, каждую минуту, каждую чертову секунду он мечтал, чтобы Талия вернулась, говорил с Дионисом, с Хироном, просил, умолял, злился — они же были богами, они могли помочь, не расколдовать Талию самостоятельно, так уговорить сделать это Зевса!.. Но им было все равно, а сосна, вдобавок, защищала Лагерь Полукровок. Они стали называть ее «сосна Талии». Будто это дерево принадлежало ей, а не было ею самой.       «Как?» — мысленно спросил Люк.       Ответ поразил его, шокировал, ужаснул и возмутил до глубины души, но, подумав, пришлось признать — это действительно единственный выход. Никак иначе не получится.       Только отравить сосну. Сделать так, чтобы дерево начало умирать, и тогда под угрозой окажется весь Лагерь Полукровок… и сосну нужно будет излечить, а излечить возможно лишь одним способом: золотым руном. Тогда дерево исторгнет яд. И не только яд…       «Тебя никто не заподозрит, — сказал голос. — Ты дитя Гермеса. Для тебя нет никакой выгоды… с виду».       Гермес — бог торговцев и воров, хитрый, умный, он обманом выманивал у других богов то, что принадлежало им. Люк никогда не ощущал близости с отцом, но вернуть Талию был готов как угодно. Пусть обманом. Пусть даже хуже. Он даже не хотел знать, чей голос предлагает ему этот выход, даже не поверил ему — просто понял, что предложенный план сработает. Если это будет на пользу не только Люку и Талии — ну так и что?       Отчасти Люк все же понимал, кто может хотеть, чтобы Талия вновь стала собой — тот, кто желает зла Олимпу. Под пророчество Оракула подходила не только дочь Зевса, но и сын Посейдона, и двое детей Аида, но Перси был совершенно не настроен на какое-либо разрушение, Бьянка погибла, и угрозой пока мог считаться лишь Нико, сбежавший после смерти сестры, но тот был пока слишком мал, ибо по словам того же Оракула, низвергнуть либо спасти Олимп мог лишь совершеннолетний полубог.       Невидимый некто был намерен вернуть Талию в игру.

***

      Ей снилось, что она умирает. Вокруг грохотали молнии, ее обступали чудовища, щит еле выдерживал удары, Талии приходилось отступать. Позади что-то кричал Люк, но она не слышала, только мельком, на периферии сознания, подумала, что он плачет.       Ей было все равно.       Она сама так решила. Она была дочерью Зевса, и, хотя ненавидела отца, ее происхождение словно автоматически накладывало на нее ответственность.       Когда Зевс прятался за чужими спинами? Он был кем угодно, но не трусом. Он был лжецом, изменником, бабником, худшим отцом всех времен, но он был воином и шел впереди своего войска, и его щит Эгида был так же уверенно вскинут, как и щит Талии, носящий такое же имя.       Если она после смерти попадет в царство Аида, там будут асфодели… она будет плести из них венки… может, ей понравится Цербер… она всегда любила животных…       Талия думала, что упадет вниз, в распахнутую бездну, но вдруг, наоборот, взлетела вверх, в небеса — и после этого время остановилось, исчезло, перестало существовать. И она будто перестала существовать.       А потом все-таки упала.       Ей показалось, что прошла какая-то доля секунды.       — Талия!       Голос Люка звучал… странно. Радостно, испуганно, неверяще, дрожал, как от слез. Талия открыла глаза — по щекам Люка вправду текли слезы, он стоял на коленях рядом с ней, а она лежала на земле неподалеку от Лагеря, но вокруг был день, а не ночь, и не было ни грозы, ни чудовищ… и Люк выглядел… взрослее? Будто и не он совсем, но глаза были его.       — Талия… — он проговорил это почти благоговейно. Как молитву. — Талия…       — Люк? Что ты делаешь? О!..       За спиной коленопреклоненного Люка возникла… Аннабет? Только если еще минуту назад Аннабет было восемь, то сейчас она была на вид ровесницей Талии.       — Что происходит? — прохрипела дочь Зевса. Собственный голос звучал вороньим карканьем.       Люк подхватил ее на руки. Отрывисто бросил Аннабет:       — Зови Хирона! — и побежал к Лагерю, держа Талию так легко, словно она совсем ничего не весила, и прижимая ее к себе, наверное, излишне крепко — или излишне нежно.       Но Талии было тепло. Впервые за… она не была уверена, сколько именно времени.