2. Дети богов

      После нектара и амброзии Талии стало лучше — она и так чувствовала себя неплохо, совсем не как умирающая, но от целебных средств прошла слабость и ранее затуманенное сознание просветлело. Она попыталась расспросить кентавра, назвавшегося Хироном, который занимался ее лечением, но тот мастерски увильнул от всех вопросов и оставил Талию в комфортабельно обустроенной спальне, где среди просторного зала располагалась только одна кровать, сказав, что к трапезе ее позовут.       Дочь Зевса опустилась на эту кровать в полном недоумении. Челка упала на глаза — она машинально поправила волосы… отросшие волосы. Раньше она стриглась коротко — от длинных волос было много мороки, учитывая то, что иногда мыть их было негде. Всегда делала это сама, хотя Люк пару раз предлагал свои услуги, но Талия не хотела позволять кому-то прикасаться к ее волосам. Даже ему.       Словно в ответ на ее мысли дверь приоткрылась и в спальню-зал заглянул Люк. Талия помахала ему рукой — от двери к ее кровати было достаточно далеко, чтобы этот жест не выглядел глупо.       Люк подходил к ней так, как подходят к королевскому трону — медленно, с достоинством и благоговением одновременно. Талия бы спросила, какого черта он так выделывается, но забыла обо всем, разглядывая его — когда она была в полуобморочном состоянии, и то заметила, что он изменился, но когда полностью пришла в сознание…       Он всегда был старше нее. Ненамного, на два года, но старше, и иногда пытался командовать на этом основании (обычно безуспешно). Только внешне это различие не проявлялось почти никак, а теперь… Талия не видела себя в зеркало, и не была уверена, не стала ли взрослее и она, но это было не так важно.       Люк стал мужчиной. Стал выше ростом, хотя и так был высоким, раздался в плечах, черты лица заострились, тело утратило подростковую угловатость. До того, как Талия очнулась у Лагеря, Люк казался ей симпатичным, а теперь он был красивым, и даже невесть откуда взявшийся шрам почти через все лицо, от правого глаза к подбородку, его не портил.       Приблизившись к ней, он вдруг преклонил колени.       — Что ты… — мгновенно вскинулась Талия, но осеклась, увидев его глаза.       — Прости, — сказал Люк.       — Да что…       Жестом он оборвал ее речь.       — Ты не знаешь, в чем я каюсь перед тобой, дочь Зевса.       Талия притихла — «дочь Зевса»? Серьезно? Люк никогда не называл ее так. Они редко говорили о своих отцах и о матери Аннабет — почти никогда.       — Я не спас тебя, и это первая моя вина.       — Я сама решила…       — Ты дашь мне покаяться или нет? — возмутился Люк. Талия послушно замолчала.       — Итак, моя первая вина в том, что я не спас тебя. Вторая — в том, что я пытался тебя убить. Третья — в том, что я вернул тебя в человеческий облик.       Талия вскинула брови.       — Ты в курсе, что это звучит, как бред? Встань уже с пола!       — Умеешь же ты испортить пафос, — проворчал Люк, поднимаясь на ноги. Талия похлопала рядом с собой, приглашая его сесть, но он покачал головой.       — Когда я расскажу тебе все подробнее, ты обязательно захочешь ударить меня молнией, а если не рассчитаешь силы, то я отправлюсь жить к нашему дяде Аиду и ничего не смогу исправить.       — Что не сможешь исправить? Рассказывай! — потребовала Талия. Люк взлохматил светлые волосы пятерней.       — Ну… думаю, стоит начать с начала. С той ночи, когда ты чуть не погибла. Ты что-то помнишь об этом?       Талия обхватила себя за плечи. Она помнила, и воспоминания все еще казались живыми и реальными, будто еще пять минут назад чудовища терзали ее плоть.       — Я осталась с Эгидой… — ее голос дрогнул, и Талия упрямо вскинула голову — ненавидела проявлять слабость. — Я осталась с Эгидой, — повторила она тверже. — Ты тоже, да? Тогда ты все видел. Эти твари… и вдруг ударила молния. Такая яркая, что я на секунду ослепла, но поняла, что эта молния не погубит меня, а спасет. Потом стало темно, а потом я очнулась там, где ты меня нашел. Эта молния… это был Зевс?       Люк кивнул, сложив руки на груди и прислонившись к книжному шкафу.       — Зевс… он действительно спас тебя, если можно так сказать.       — Но я жива и цела, значит, спас? — возразила Талия.       — Угу. Жива и цела. Эти шесть лет ты была сосной.       — Что?!       — Я же говорил, что ты будешь злиться, — Люк красноречиво посмотрел на сверкнувшую рядом с дочерью Зевса маленькую молнию.       — Я была деревом?.. Шесть лет? Я была деревом?       — Это дерево охраняло Лагерь Полукровок.       — Я была сосной?! — Талию затрясло. — Так, значит, Зевс меня спас? Превратив в… в… в гребаное бревно?       — Видимо, в его понимании это было спасением…       — Стоп, — теперь Талия сделала жест, призывающий молчать. — Ты говорил, что пытался меня убить. То есть, те чудища…       — Нет! — быстро воскликнул Люк. — Нет. Совсем нет. Я никогда бы не натравил на тебя чудовищ! Но… но я отравил сосну.       — Ту самую?       — Ту самую.              — Зачем? Чтобы я не мучилась? — невесело хохотнула Талия.       — Боюсь, что наоборот… и это уже третья моя вина. Со мной заговорил кто-то невидимый…       Люк пересказал ей все, почти ничего не скрывая — о неведомом голосе, о яде, о своем плане, но только об этом. Талия слушала внимательно, хмурилась, кусала губы и злилась — вокруг нее то и дело вспыхивали маленькие искорки.       — И кто же мог хотеть меня вернуть, кроме тебя? — нетерпеливо спросила она. — Кому я нужна?       Люк уже открыл рот, чтобы рассказать про пророчество, но…       — Талия!       В дверь заглянула Аннабет — о чем говорили друзья, она услышать не могла, но их разговору помешала.       — Я так рада, что тебе лучше! Я так рада, что ты жива!       Подбежав к Талии, дочь Афины порывисто обняла ее. Не любившая объятий Талия неловко застыла, кое-как приобняла в ответ.       — Идем, начинается обед, тебе нужно со всеми познакомиться! Да ты же и в лагере ничего не знаешь! Я тебе все покажу!       Давно Люк не видел Аннабет такой радостной… и очень давно настолько не радовался сам. На самом деле свою встречу с Талией он представлял совсем не так, он думал, что сожмет ее в крепких объятиях, что будет осыпать исступленными поцелуями ее лицо, что будет говорить, как скучал, как любит ее, как счастлив… тем более, что вернулась она не двенадцатилетней девочкой, какой была, она выглядела старше и была такой красивой, как никогда раньше… но, когда он увидел ее в этом отдельном элитном домике, где никто не жил после клятвы Великой Троицы, что-то подсказало ему: нужно вести себя именно так.       У него еще будет время поцеловать Талию.

***

      Домиков здесь было двенадцать штук — рядом с лесом и озером. Два стояли у основания, другие — по пять в ряд с каждой стороны, что выстраивало их в подобие буквы «U». У каждого на двери был большой медный номер.       — Каждый домик принадлежит одному из двенадцати великих богов, — объяснила Аннабет. — Ты живешь, конечно, в домике Зевса. Рядом — домик Геры, но там никто не живет и не будет жить, потому что Гера не заводит полукровок.       — Несправедливо, — буркнула Талия.              Собственное жилище снаружи показалось ей слишком вычурным и пафосным. Домик Посейдона выглядел куда проще — сделанный из серого камня с вкраплениями ракушек и кораллов. Домик Деметры увивали побеги растений, а крыша была покрыта травой. Домик Ареса выкрасили жуткой красной краской, и вместо травы крышу ограждала колючая проволока. Домик Гефеста напоминал мини-фабрику.       — Никто не живет также в домике Артемиды, потому что она богиня-девственница, но если она и ее Охота прибывает в гости, то они останавливаются там, — Аннабет кивнула по направлению.       — Охота? Вроде Дикого Гона?       — Скорее вроде амазонок, — улыбнулась Аннабет. — Остальные домики более заселены. Я живу не одна, например. И Люк тоже, здесь много детей Гермеса, больше всех, поэтому, если в Лагерь попадает неопознанный полукровка, то есть, тот, чей родитель до поры неизвестен, он живет в домике Гермеса. Хватает и детей Ареса, и Афродиты, конечно же, и Гефеста… и Деметры…       — А дети Зевса? — спросила Талия.       — Идем, а то опоздаем на обед, — заторопилась Аннабет. Почему-то говорить о детях Зевса она не хотела.

***

      Трапезная не имела ни стен, ни крыши — только белые мраморные колонны, рядом с которыми пылали факелы. Она стояла на холме, и отсюда было хорошо видно море. Столиков, как и домиков, было двенадцать. Кроме подростков-полубогов, к обеду собирались сатиры, наяды и дриады, и всего Талия насчитала около сотни людей и нелюдей.       Все тут же уставились на Талию — она ощутила себя неуютно, но гордо расправила плечи: пусть смотрят, ей нечего стыдиться. Наоборот, в каком-то смысле она героиня.       Из-за одного из столиков поднялся мужчина в гавайской рубашке — невысокий, полный, с вьющимися волосами, такими черными, что казались отливающими фиолетовым. Аннабет почтительно шагнула в сторону. Мужчина приблизился к Талии, разглядывая ее так пристально, словно хотел заглянуть (или мог заглянуть) ей под кожу, в самую душу.       — Талия Грейс, значит, — проронил он. — Мне ты больше нравилась, как сосна.       — Простите, что разочаровала, — вырвалось у Талии прежде, чем она успела подумать.       — Мистер Ди, — быстро вмешалась Аннабет. — Можно, Талия поест за нашим столиком? С чего ей сидеть одной?       — Зевс не снисходит к богам ниже себя, — ухмыльнулся мистер Ди. — С чего бы так поступать его дочери? Твой столик там, девочка. — он указал подбородком по направлению.       Спорить она не стала — сама хотела побыть в одиночестве, подумав надо всем, что узнала, еще раз. Над словами Люка, над собственным отношением к этому, над тем, чего она вообще хочет… и над тем, почему она сидит одна. Если за трапезой за столиком Зевса никого нет, следовательно, и в домике Зевса никто, кроме Талии, не живет… почему? Зевс был самым любвеобильным из всех божеств, сравнилась бы с ним разве что Афродита, но и Афродита не заводила стольких побочных детей.       Талия чувствовала кожей присутствие некой тайны.       Поесть одной ей не удалось — вдруг к ней подсел темноволосый парень с зелеными глазами; обычно цвет глаз так просто не разобрать, но у него они были очень яркими.       — Привет, — сказал он. — Меня зовут Перси Джексон. Я сын Посейдона.       Посейдон был братом Зевса, следовательно…       — Ты мой кузен? — хохотнула Талия.       — Вроде как, — улыбка у него была хорошая. Красивая. И глаза красивые, не просто яркие — глубокие, и не просто зеленые, а цветом похожие на море.       — Тебя директор не ругает, хотя ты не за своим столиком, — шепнула дочь Зевса. Перси пожал плечами.       — Наверное, прямо сейчас ему лень скандалить по пустякам. Да и на тебя он накинулся не потому, что ты — это ты; в смысле, он тебя не знает, ты не успела ему насолить. Зато твой отец ему ого как подгадил.       — Интересно, — мрачно сказала Талия, — кому он не подгадил.       Перси тактично промолчал.

***

      Люк нашел Талию вечером — она стояла у «своей» сосны, прижавшись лбом к стволу, так же. как он сам часто стоял все эти бесконечные два года. Плечи дочери Зевса вздрагивали, и, заметив это, Люк застыл в нерешительности — хотел подойти к ней, но Талия никому не позволяла видеть свои слезы.       — Я в порядке, — проворчала она, очевидно, услышав его шаги. — Буду в порядке… через минуту… подожди…       Подождать он не смог — в один шаг преодолел расстояние между ними, опустил Талии на плечи свою куртку и сгреб ее в объятия со спины, зарывшись носом в отросшие черные волосы, пахнущие свежим ветром и озоном.       — Я же сказала…       — Я приходил сюда почти каждый день, — сказал Люк. — Почти каждый вечер. Если мог.       — К сосне?       — К тебе. Конечно, ты меня не видела и не слышала, но мне хотелось думать, что хотя бы слышишь. Не прогоняй меня сейчас, Талия. Только не сейчас.       — Я не плачу, — упрямо сказала она, хотя речь о слезах и не шла. — Просто… просто столько всего сразу. Лагерь… боги… сосна эта идиотская… ты стал старше… и Аннабет… а я нет… Перси — мой кузен… Мистер Ди, Дионис… он же мой брат… — она нервно хихикнула. — Но здесь больше нет детей Зевса, и детей Посейдона тоже…       «Это из-за пророчества», — хотел сказать Люк — но не сказал. Вместо этого аккуратно развернул Талию к себе лицом, и она позволила ему это, не сопротивляясь. Ее глаза были все такими же синими — как два кусочка неба.       Такая родная и такая чужая.       — Откуда это? — Талия провела кончиками пальцев по его лицу, очертив шрам.       — Неудача на поиске. Аннабет уже рассказывала тебе о поисках? Я облажался, когда мне поручили вылазку в сад гесперид. Жутко выглядит, да?       — Нет, — она мотнула головой. — Наоборот. Поверить не могу, что ты такой.       — Какой?       — Взрослый.       — Я старше тебя всего на два года.       — Вот только прошло шесть лет. Я даже не уверена, сколько мне теперь лет. А тебе двадцать.       — Талия, — Люк прижался лбом к ее лбу, — ты не представляешь себе, как мне тебя не хватало.       — Да уж, — она сжала в пальцах ткань его безрукавки. — С сосной не поболтать.       От тела Люка исходило тепло и некая сила, которой прежде Талия не знала. Уверенная мужественность, притягательная и влекущая.       — Мне не хватало твоего упрямства, — продолжил он. — Твоей язвительности. Твоей красоты…       — Красоты? Издеваешься?       — Ты не представляешь, насколько ты красивая, — серьезно сказал Люк. — Я был малолетним идиотом, который не умел говорить комплименты.       — А теперь умеешь?       — Теперь…       Медленно, очень медленно склонившись к ней, Люк осторожно коснулся губами губ. Талия застыла от неожиданности, но почти сразу ответила, приподнявшись на цыпочки — она ни разу не целовалась, но была уверена, что сделает это с ним.       Это всегда был Люк.       Если ей кто-то нравился — это всегда был Люк Кастеллан.