Часть 11

      Первая неделя в Хогвартсе была полна откровений, по крайней мере, для Тома. Первое: дети аристократов, не просто стайка напыщенных, богатых наследников, не чующих земли под ногами. Это на самом деле, будущая элита магического общества, воспитанием которой, занимались с пелёнок. И сам факт того, что они рождены в богатых семьях, говорит скорее об огромном грузе ответственности, чем об избалованности. Естественно, выражаясь образными обобщениями, они спали на пуховых перинах, ели из фарфора, и одевались в шёлк. Но никто же не будет сравнивать породистую, скаковую лошадь с ослом. Естественно, уход и условия жизни у этих животных совершенно разные, только от осла никто не требует золота на скачках.              В целом, не будучи глупым ребёнком, не сложно понять, что высшее сословие называют гадкими, зажравшимися свиньями только те, кому очень хотелось бы оказаться на их месте, хоть в магловском, хоть в магическом мире. Соответственно, если чего-то желаешь, стоит молчать и делать, а не биться в припадках слепой, бессильной ярости, надеясь, что от этого те, кто выше падут, а ты чудесным даром вселенской справедливости возвысишься на их место.       Второе: если твоя цель добиться положения в обществе – знай его законы. Любой, пришедший из-за барьера, маглорождённый, также беспомощен в новом мире, как слепой котёнок. То есть, направляясь в другую страну, каждый здравомыслящий человек, изучает особенности этого государства, дабы не попасть в неловкую ситуацию, или хуже того, не нарушить криминальный кодекс. Но почему-то, приходя в мир развивающийся по совершенно другим правилам, имеющий другие принципы и устои, мало кто пытался их понять.       Более того, для Тома стало открытием, что сами волшебники не стремились объяснить, как устроен магический уклад жизни детям, не имевшим к нему отношения, до определённого возраста. Всё, что узнавал ребёнок, кроме школьной программы, он узнавал сам, из книг или от более осведомлённых однокурсников. То есть, не будучи в среде потомственной аристократии, как это случилось с самим Реддлом, можно и не задуматься по поводу всех этих вопросов. Ведь никто не акцентирует на них внимание, да и сами богатые наследники не то, чтобы пытались ввести кого-то в курс дела. Они просто как само собой разумеющийся факт считают, что ты должен знать определённые вещи, если называешь себя магом.       Поэтому, своими первостепенными задачами Том считал выяснить, как работает это общество, и на чём оно строиться. Лучшим девизом в таком положении станут слова: «Scio me nescire» (Я знаю только то, что ничего не знаю). В дальнейшем, было неплохо разобраться почему люди призванные учить, оберегать, и наставлять, уделяют огромное внимание типам навоза, для удобрения хищных растений, отличию сонного зелья от успокоительного, и гаданию на чаинках. Но ни слова не говорят о системе налогообложения, процедуре трудоустройстве, международных отношениях, связывающих разные магические сообщества, принципах работы магического здравоохранения, и тому подобных элементарных вещах. О которых, ребёнку, в закрытом пансионе, просто не приходится думать, а после выпуска то, что ты не понимаешь элементарных вещей, уже никого волновать не будет.       Но это всё лирика. А сейчас, обложившись учебниками и кучей справочной литературы, заваливая вопросами Северуса, Том временами вздрагивал от ужаса при мысли, что все эти вещи могли просто не прийти ему в голову. И обозлившись на своих однокурсников, за сам факт их принадлежности к определённой фамилии, он потерял бы огромное количество времени, оттачивая школьные предметы, которые, кстати говоря, оказались для мальчика достаточно несложными, при должном усердии, вместо того, чтобы понять чем же эти люди отличаются от тех, кто пришёл из-за магического барьера.       Соответственно, всё время Тома занимали книги и лекции. Одним словом, он пытался наверстать одиннадцать лет отсутствия в волшебном мире, что давалось со скрипом, так как понять целую систему традиций, иную философию, и государственное устройство для ребёнка, да ещё и самостоятельно – задача, сравнимая с полётом в открытый космос на верблюде.       В этом бушующем потоке информации единственный, кто на самом деле не превратился для Тома в фон и тень, где-то на задворках реальности, лишь мешающий познавать что-то фундаментально новое, был естественно Гарри Поттер, и к великому сожалению Реддла, Малфой. И если первый – такое же приятное явление, как солнечный зайчик, случайно забредший в тёмную лабораторию исследователя, отвлекающий, и не дающий погрязнуть в системах и графиках, стремящийся ослепить своим мягким светом, напоминающий, что не стоит хоронить себя в толстых пыльных талмудах и записях. То Малфой, бесплатное приложение к Поттеру, стал бы отличной серой тучей, неожиданно появляющаяся на абсолютно чистом небе, и закрывающая собою тёплые лучи.       Так Том, часто отрывая уставший взгляд, покрасневших от постоянного чтения, слезящихся, глаз, просто наблюдал за тем, как старательно Гарри записывает конспект на истории магии, периодически ероша запутанные волосы, приводя их в ещё больший беспорядок. Пока все остальные, в лучшем случае, слушали лекции старого призрака, Поттер действительно пытался расходовать учебное время по назначению. На зельеварении можно было заметить, как он морщит нос, нарезая особенно неприятные ингредиенты, или как ловко орудует садовой лопаткой на уроках мадам Спраут. В целом, если сказать, что работой Тома была его исследовательская деятельность, то отдыхал он, наблюдая за Гарри.       Даже сам мальчик понимал, что его слишком пристальное внимание к однокурснику было не совсем нормальным. Но для себя, он решил, что если вся его жизнь состоит из белых листов, заполненных чёрным текстом, безразличных взглядов однокурсников, молчаливого присутствия Северуса, и темноты под веками, не раскрашенной даже кошмарами, каждую ночь. То, кто его может обвинить в том, что он позволяет себе одним взглядом прикасаться к огню? А как известно, лишь на три вещи можно смотреть вечно, и Том был согласен отказаться от созерцания оставшихся двух. Но всё это омрачалось тем, что он мог сколько угодно наблюдать издалека, как свободно завладевают Его вниманием другие люди, но сам мог позволить себе лишь редкие минуты общения, дабы не показаться навязчивым, а Малфой, тем временем, видимо даже не предполагал, насколько близко он находится к так необходимому другим, источнику тепла.       Странное воображение Тома, при мысли о Гарри и его окружении, рисовало тёмную лесную поляну среди многовековых сосен и буков, под тёмным небом, усеянным звёздами. Освещённую ярко горящим костром, распространяющим вокруг себя искры, громкий треск сгорающих веток, и обжигающий жар. Рядом с которым, беснуется в своём ритуальном танце юная ведьма, ждущая шабаш, скачущая по кругу, под звуки ей одной ведомой языческой музыки, и собственного гортанного, раскатистого пения. Окутанная вихрем собственных тёмных юбок, водопадом волос, непослушно закрывающих лицо при каждом резком движении, и буйной, первородной магией. Питающаяся энергией огненной стихии, она сама превращается в неукротимый вихрь, опасный и непокорный, как темна ночь Самайна, как устрашающие штормы Тихого океана. Над головой её, на низко склонившейся к земле ветке, сидит угрюмый ворон. На грани освещённого круга и тёмного леса, лежит грозный чёрный пёс, сотканный из мрака и тени, зорко охраняющий дикий пейзаж. И над всем этим, неумолимой, холодной громадой, возвышается ледник, отражающий на своей гладкой поверхности только алые всполохи, существующий, единственно для того, чтобы со временем, своей многотонной массой поглотить и эту поляну, и этот костёр. Отобрав у любого лесного зверя, птицы, и всей разом нечисти, саму возможность прикоснуться к жарким языкам вечно бушующего, волшебного пламени, затушив, похоронив, присвоив его себе. В этом воображаемом месте, Том чувствовал себя маленьким, никем не замеченным зверьком, бессильным перед чужим могуществом, и очарованным яркой красотой, боящимся обжечься, и желающим этого.       И каждый раз, когда глаза слипались от усталости, когда тело вопило о необходимости сна, когда сознание отказывалось воспринимать ещё хоть строчку какой-либо информации, Том вспоминал эту картину. И понимал, что только став большим и бесконечно сильным, он будет иметь право войти на эту поляну, бросить вызов каждому из тех, кто на ней присутствует, только тогда, он сможет покорить любую из земных стихий, а вернее только одну. Из дикого, забитого, бездомного щенка, превратившись в Кроноса, Баала, Одина, Длань карающую, и дарующую, и ничто не станет на пути его познания и величия, и только тогда, он станет право имеющим...       Так, больная детская психика, не знавшая тепла и привязанностей, сотворила уродливую химеру. Приняв чужую доброту, за знак судьбы, свою собственную первую симпатию, превратив в жуткую зацикленность, обещавшую переродиться в слепую одержимость, уничтожив любую возможность питать тёплые чувства к другим живым существам, обнаруживая недопустимую опасность и конкуренцию там, где она не предполагалась ни одной из сторон. При этом, сам Том этого не осознавал, но упорно продолжал стремиться быть ближе к источнику того, что вызывало ноющее чувство не пустоты, не холода, не безразличия.       После случае с уходом Гарри прямо посреди урока, Реддл понял, что прямая конфронтация – очевидно плохая идея. Поэтому, старался общаться с Поттером, в моменты, когда он был один. Но такое было крайне редко, можно сказать только тогда, когда сам мальчик стремился сбежать от своих друзей, что стало чаще происходить, когда первокурсников, наконец, начали отпускать без сопровождения.       Стоял холодный, осенний вечер, даже слишком холодный, для конца сентября. Том возвращался в гостиную с Астрономической башни, куда часто ходил полюбоваться видами холодных шотландских пустошей и Запретного леса, окружавшими школу, когда недалеко от башни Гриффиндора услышал интереснейшую беседу.       - Гарри, ты не понимаешь, я разговаривал с Регулусом, он был в Париже на Пер-Лашез, он слышал его, он видел его! И боюсь, он в полном восторге.       Аккуратно выглянув из-за ниши, в которой Том предусмотрительно спрятался, он увидел брата Беллы, который метался вдоль створчатого окна на верхнем пролёте пустой лестницы, ведущей в башню львов, и молчаливого Поттера, с угрюмым видом подпирающего стену под горящим факелом.       - Прекрати истерику, Сириус. Ты ведёшь себя так, будто этот немец поселился на Гриммо, и леди Вальбурга каждый вечер моет ему ноги. Ты снова развёл панику на ровном месте. В любом случае, чтобы устроить то, о чём говорит герр Гриндевальд, нужно лет восемь не меньше, чтобы он сам себе не воображал. - Несмотря на сказанные слова, сам Поттер, очевидно, нервничал.       - Ты издеваешься? Если будет война, она коснётся твоей семьи больше, чем моей. Не у меня отец занимается защитой населения. И то, на что ты думаешь уйдёт восемь лет, при должном таланте займёт не больше пяти. - мальчик резко остановился напротив друга, и обвинительно ткнул его пальцем в грудь.       - Мерлин, Блэк, от тебя просто несёт паникой, поумерь свой пыл. – Гарри резко оттолкнул от себя руку Сириуса - И тем более, даже если ты прав, то у Европы есть ещё полдесятилетия, чтобы подготовится. А ты, за это время, мало того, что станешь старше и сможешь полноценно принимать участие в решении семейных вопросов, но и сто раз успеешь образумить Регулуса. Знаешь, говорят, что те, кто не имеют своих целей, будут помогать в достижении чужих, давай понадеемся, что твой брат наконец найдёт применение своим талантам, и прекратит искать идолов для поклонения. Если я правильно помню, пару лет назад он был страшно увлечён Дамблдором, ну прошло же, как видишь.       Судя по тону, собеседники, явно по разному, оценивали обсуждаемую ситуацию.       - Не сравнивай, пожалуйста, увлечённость туманными идеями всеобщего блага, терпимости, и любви к ближнему, завуалированно продвигаемые школьным учителем в неокрепшие умы, с призывом к революции, и свержению власти, путём военного переворота и незаконной подтасовки результатов выборов, от неадекватного фанатика, увлечённого идеологией превосходства чистой крови, и пускающего слюни на вполне реальный геноцид. - Если можно вопить шёпотом, то Сириус делал именно это.       - Во-первых, ты сгущаешь краски. Как по мне, мы тут говорим о молодом политике с радикальными взглядами. Допустим, сейчас он обещает чистокровным семьям абсолютное господство, и безнаказанность перед низшими сословиями, но обещать, не значит жениться. Наш нынешний Министр тоже был крайне красноречив, а теперь палата Лордов вывозит весь тот маразм, который исторгает из себя палата общин, и пытается помирить здравомыслие с гласом народа. Поговори с Люциусом, он тебе лучше объяснит, почему слова политика во время его восхождения к власти, сильно разняться с действиями, после её достижения. - Гарри, очевидно, взял себя в руки и пытался адекватно донести свои мысли, не переходя на личности.       - Ты меня паникёром выставить пытаешься? - Сириус скептично вздёрнул бровь, разглядывая Поттера.       - Друг мой драгоценный, ты и раньше спокойствием не отличался, но после общения с львами, ты стал слишком уж мнительным – градус конфликта спадал, и впервые за весь разговор, на лице мальчика появилась улыбка, а напряжённые плечи слегка расслабились – Пока молодой и перспективный немец, пытается продвигать свои взгляды в незыблемой Германии, ты решил развести панику в отдельно взятой английской школе. Напоминаю, то, что твой брат поприсутствовал на каком-то закрытом собрании, ещё не значит, что он ринется на защиту услышанных там идеи. То, что Вальбурга не оставила Регулуса калекой, после того как он ей вешал на уши всю эту дурно пахнущую лапшу про превосходство и величие, говорит только о выдержке твоей неподражаемой maman. А, что ты, в целом, хотел, чтобы сделал со всем этим одиннадцатилетний первокурсник, в моём лице, я вообще не понял. Я думал, мы стащим мётлы, и полетаем до отбоя, а ты мне тут развёл страсти французского двора. – Гарри, в жесте полного недоумения, развёл руками.       - Ладно. Я тебе этого, конечно, не говорил, но допустим, ты прав, и я слегка преувеличил. И пошли уже быстрее, меня Прюэтты научили, как взламывать кладовку со школьными мётлами, ещё успеем часик полетать. Только аккуратно, а то попадёмся, и отправят нас на отработки к Слизнорту до конца года.       - Сириус, я конечно бесконечно ценю твою способность развести драму, достойную королевского престола, но почему сразу нельзя было начать наш разговор с конца? – Поттер уже во всю улыбался, очевидно, предчувствуя весёлый вечер.       - Запомните, уважаемый, если вам показывают бесплатный концерт, молчите и хлопайте. – Блек эффектно взмахнул копной, слишком длинных для мальчика, волос, и гордо направился в сторону лестницы, как истинная прима, покидающая сцену, на что Гарри только рассмеялся, и поспешил догнать друга.       Том судорожно вжался в тёмную нишу, стараясь слиться со стеной. Но к счастью, весёлая парочка пошла по противоположной от него лестнице, оставив Реддла переваривать услышанное. Мальчик, конечно, успел прочитать пару заметок о некоем Гриндевальде в «Ежедневном пророке», но информации в них было крайне мало, и по пренебрежительному тону автора статьи, Том решил, что этот человек ничего особенного из себя не представляет. Что ж, видимо, он ошибся, и стоило получше разузнать об этом персонаже, раз он вызывает такой ажиотаж у представителей старых семей.       А вот с Поттером, который надумал в темноте летать на старых мётлах, на которые то и при свете дня, и под надзором преподавателя, садиться было страшно, нужно было что-то делать. Идти к декану? Не вариант, иначе эта чрезмерно отважная личность действительно отработок не оберётся, а это значит, что шанс провести с Гарри время вообще будет сводиться к нулю. Северус будет зол на Блека за то, что тот поддержал эту слабоумную идею, и без мордобоя не обойдётся. Люциус исключался по определению, так как Том просто не мог с ним общаться, без желания покалечить. Оставалась Беллатриса, к которой Реддл относился достаточно нейтрально, чтобы при таких обстоятельствах обратиться за помощью. Она и брата усмирит, и на слишком деятельного друга сможет повлиять.