РАЗБЛОКИРОВАННОЕ ВОСПОМИНАНИЕ, КОТОРОЕ ХОЧЕТСЯ СТЕРЕТЬ. ОПЯТЬ ЧЕЛЯБИНСК

      Всё началось в Челябинске – и в Челябинске же заканчивается. Три года спустя чемпионат России снова проводится в этом уральском городе и прямо здесь, в это самое время в их жизни опять происходят глобальные изменения. Сашка так же смотрит в чёрную темноту зимней ночи, чувствуя себя потерявшимся сироткой, а Андрей, как и тогда, обессиленный, валяется в кровати, уйдя в себя, и молчит. Только на этот раз он больно ударил любимого и выбил почву из-под ног, а не наоборот. – Что ты думаешь? – наконец спрашивает он. – Решил – значит, делай. Что ещё я могу сказать.       Андрей отлёживается после травмы копчиком кверху и, пряча краснеющее от боли, стыда и раскаяния лицо в подушку, глухим голосом нудно и монотонно объясняет, почему он это делает, искренне старается ему растолковать. Сашка отлично всё понимает: за эти годы они уже хорошо изучили друг друга. Он и сам видит, что происходит, как Андрей закапывается в трясину всё глубже и глубже, уже ничего не хочет, теряет мотивацию и веру в себя. И с тренером у них давно разлад. Кирилл Анатольевич всегда был очень строгим и не слушал никого, кроме себя. Он привык воспринимать Андрея как малыша, как ребёнка, давить на него, а тот вырос, превратился во взрослого парня с норовом, и характеры их совершенно не совпадают, потому ужиться и найти общий язык им уже очень сложно. Сашка, наблюдая со стороны, давно сознаёт, что пора разводить этих двоих, что толку от их взаимных мучений никакого. И после нынешнего оглушительного провала на чемпионате страны Андрей, конечно, должен был сделать какие-то выводы и подумать о переменах, принять серьёзное решение.       Но решение Андрея оказалось настолько неожиданным, что Сашка, узнав о нём, чуть не упал, его будто обухом по голове стукнули. – Ты точно решил уйти к Тутберидзе? – Угу. – Значит, ты переезжаешь в Москву? Будешь там тренироваться? – Сашка уже слышал ответ на этот вопрос, и от повторения ничего не изменится, но он всё равно спрашивает. Чисто автоматически, глядя невидящими глазами на свет уличных фонарей. – Да, если она меня возьмёт.       Сашка больше не задаёт вопросов и как сомнамбула идёт к выходу. – Санька, подожди, – тихонько стонет в подушку Андрей, но тот как будто и не слышит и задумчиво закрывает за собой дверь.       Кажется, там, в номере, кто-то тихо заплакал в подушку, тоненько подвывая.       Андрей уезжает из Питера. Он не передумает. Они расстаются.       Здравствуй, жопа, Новый Год.       Что было дальше, Сашка помнит весьма смутно и фрагментарно, некая цепочка событий просто стёрлась у него из памяти. Вспоминает, что сидел на лавочке в каком-то незнакомом дворе неизвестного ему города, как будто совсем потерялся и, закатив глаза, откинув голову, негромко выл, а снег падал ему на лицо. – Что с вами? Вам плохо, нужна помощь? – спрашивает немолодая женщина в пальто и в вязаной шапочке, которая гуляет с собакой какой-то бойцовской породы, коричневой, поджарой, с тонкими и плотными лапами и влажной плоской мордой. Собака тыкается ей в колени Сашки, обнюхивая его. – Вы мне ничем не поможете… Он бросил меня, пёсик, насовсем. Мой мальчик больше не мой, – пьяно жалуется Сашка, пытаясь погладить собаку между ушей и надеясь на сочувствие животного. Собака дёргается, предупреждающе оскаливая зубы, и хозяйка оттаскивает её за поводок. – Он не любит пьяных, – поджав губы, сообщает хозяйка. – Иди-ка домой, пока я полицию не вызвала. – Оставьте меня, пожалуйста, – убито просит Санька, заливаясь пьяными слезами, и глотает водку из маленькой бутылки, зажатой в кулаке.       Женщина куда-то исчезает, забрав с собой рычащую собаку, а он как будто проваливается в чёрную дыру беспамятства, сидит, задрав голову, вперив взгляд в небеса. С тёмно-серого неба рыхлыми хлопьями падает чёрный и грязный снег.       Потом его тормошат и бережно приподнимают под мышки. Сашка вздрагивает, всполошенно оглядывается, видит два серых расплывчатых силуэта справа и слева от себя – и начинает брыкаться. – Тихо-тихо, не буянь, – успокаивающе шепчут с одной стороны, а с другой – с трудом стараются удержать его на весу и отобрать бутылку, – Саша, Саша, будь молодцом, давай, пойдём с нами, мы отведём тебя домой. – Нету у меня дома, – всхлипывает Сашка, приподнимаясь и опираясь на плечо того, что справа, – если Андрюши у меня нет, то и дома нет. – Тот, что слева, подхватывая его, кладя его руку себе на плечо, крупно вздрагивает. – Вы же не из полиции, да? Вы пришли за мной? Может, вы – мои ангелы-хранители? – Тип того, – отвечает тот, что справа, помогая подняться. Голосок нежный, как будто женский. – Последуй за нами, сыне мой, да выведем тебя на путь истинный. – Отведите меня к Андрюше, – просит Санька, опираясь на плечо левого «ангела», и тот почему-то крепче прижимается к нему, – пожалуйста, я хочу его увидеть… он там плакал, я слышал. Вдруг ему сейчас там плохо. Он же очень переживает, я знаю. Отведёте, да? Повисает неловкая тишина. – Отведём, отведём, – наконец отзывается тот, что с женским голосом. – Ноги только сам переставляй, крыльев у нас нет, и мы не двужильные, не можем тебя на себе тащить.       И Сашка послушно топает, стараясь высоко поднимать ноги и даже почти не раскачивается… кажется.       Добрые спутники медленно и упорно тащат его, спотыкающегося на каждом шагу, куда-то, вполголоса переговариваясь, а Сашка слушает и даже начинает что-то понимать. – Ладно хоть, недалеко усвистал. Я сразу вспомнил, что видел в соседнем дворе вывеску «Красное и Белое». Ну, вот там он и отоварился. Я телепат, блин, или он мои мысли читает? – Так дурное же дело нехитрое. Прямо рядом с отелем нажрался, дебил… Не дай Бог кто его видел – это будет вообще жесть! Его же на лоскутки порвут. Олимпийский чемпион накидался в сопли прямо на лавочке, как обычный алкаш! Весь российский спорт разом опозорил! – Ниче, Родиной здесь нет, остальные сделают вид, что не заметили. Такие вещи они обычно прощают. – А если выяснят, почему он назюзюкался? – Кто им расскажет-то? И даже если узнают, тем более промолчат. Дело-то сугубо интимное. – Тебе легко говорить! Мне вот не хочется читать в телеграмм-каналах, что мой партнёр – гомик и алкоголик. – Ой, Настюх, не переживай ты так. Если до этого дойдёт, я там тоже много чего про себя прочитаю. И друзья, и родители, и родня по всему миру много нового обо мне узнают, и вообще все, кому я интересен. Такой насильный каминг-аут извне. Я ж не парюсь – и ты расслабься. – Ох, Андрюха… Блин, мне всегда так жалко вас. Прячетесь ото всех, бедолаги, хотя это ваше личное дело. Вы не то что с радужными флагами не бегаете, а даже поцеловать друг друга на людях не можете. Что же это за жизнь, а.       Пьяный Сашка наконец-то понимает, кто они, эти его таинственные спутники, которых он сразу и не разглядел-то. – Настюха, ты? Откуда? Не тащи меня, я же тяжёлый, это я тя должен таскать, – заботливо бормочет он, неровно дыша и громко икая, выписывая ногами замысловатые кренделя. – Андрюша, любовь моя, а ты чё на улице ночью делаешь, а-а, ты же должен в постели лежать, ты и так еле ходишь, у тебя же коп… копчик… – Копчик, бля, – сквозь зубы матерится Андрей, подхватывая его и заставляя идти ровнее. – Санька, мать твою, у меня сейчас другая болячка на первом плане! – К-кая? Что болит, скажи? – Ты, блин! Ты – главная болячка и зараза! Так, Настюх, пора готовиться к захвату здания. Надо как-то без палева занести туда этот дубовый шкаф.       Пока Настя сладко чирикает и заговаривает зубы администратору, отвлекая его внимание, Андрей каким-то чудом в одиночку дотягивает до лифта своего пьяного бойфренда (который тяжелее его килограммов на десять). Тот кренится в его сторону, почти кладёт голову ему на плечо – и ему приходится оживлённо и громко рассказывать какой-то анекдот, создавая впечатление, что Сашка внимательно слушает, и даже хихикать за него другим голосом. Этот театр одного актёра в целом выглядит убедительно, и никто их не останавливает. В лифте тоже есть камеры, поэтому замотавшийся Андрюха старается прислонить Сашку к стеночке как можно естественнее. – Только не наблюй здесь, очень тебя прошу, – сквозь зубы шепчет Андрей, продолжая оживлённо петь ему прямо в ухо что-то весёлое и тревожно следя и за ним, и за тем, как лифт «послушно отсчитывает этажи». – До номера дотерпи. Как он догадался? Впрочем, это же Андрей, он всё про меня знает, всё чувствует. Сашка послушно кивает и закрывает рот руками.       Ему удаётся дотерпеть до номера и даже до той минуты, когда Андрей запихивает его в ванную и приподнимает белоснежную крышку гостиничного унитаза, заставляет наклонить голову, заглядывая в загадочный белый слив. – Давайте-ка сюда, сударь, – радушным голосом приглашает Андрей, – Ватсона вызывать будем.       Какого ещё Ватсона? Сашка с пьяным простодушием заглядывает в унитаз, почти всерьёз гадая, каким образом и в каком виде оттуда вылезет напарник Шерлока Холмса в историческом костюме, когда внезапно чувствует во рту чужие пальцы, которые жёстко захватывают его язык и давят на него. Сашка хрипит, задыхается – и его выворачивает, он очищается, выплёвывает из себя вместе с водкой и желудочными соками весь этот несчастный день, всю боль разлуки, остаётся пустым, очищенным и несчастным.       Андрей заставляет его выпить большую кружку воды, снова прочищает ему желудок, и повторяет процедуру, пока из Сашки не начинает хлестать почти чистая вода и тот не стонет, моля о пощаде. Тогда оба переползают в комнату, где их уже ждёт разъярённая Настя, и в изнеможении валятся на кровать под её гневные крики. – Сука, пацаны, я вас на клочки порву! Вы что, совсем края потеряли?! Александер, ты окончательно охуел и страх забыл, что нажрался как свинья в ночь перед произвольной? До завтра потерпеть не мог? А ты, герой-любовник, – легко поддавая Андрею коленкой под зад, – какого хера ты его раздраконил? Я его зачем к тебе посылала – чтобы он тебя подбодрил! А не затем, чтобы ты его в синюю яму столкнул! – Насть, ну я же не думал, что… – Что, что ты там не думал! Ты, блять, понимаешь, что нам произвольную завтра катать? А он на ногах не стоит! – Я буду как огурчик, – икая, искренне клянётся трезвеющий Сашка, но его никто особо не слушает. – Что нам делать-то теперь, сниматься? Блять, ничего не знаю, если завтра он будет не в ногах, сам влезешь в его костюм и будешь катать программу за него! – Тогда сразу прощайся с медалью, – горько вздыхает Андрей, – место за десяткой устроит? Я смогу только проехать от бортика к бортику, загнувшись буквой зю, вот как сегодня. А поднимать тебя и бросать даже и не проси. – Ах, ты!.. – Ребятушки, ребятки любимые мои, не ссорьтесь, – не открывая глаз, примиряюще бормочет пьяный, добрый и любящий всех на свете Сашка, готовый расцеловать обоих. – Настюша, золотце, не ругайся с Андрюшей, он скоро нас покинет, останешься у меня одна. Он у нас почти маасквич, только тсс, – и Сашка многозначительно прикладывает палец к губами.       Минутное молчание. Потом он слышит сдавленный смешок Андрея. – Прости, – сразу же кается тот, – у тебя лицо такое забавное, прямо как на том меме. – Потому что я и сейчас ни хера не поняла! Какой ещё москвич, что он несёт? Чего я ещё не знаю? Говори быстро, что ты наделал! – Просто сказал ему правду. – Какую ещё правду? Изменил ты ему, что ли? Да что из вас всё клещами тянуть приходится! – Настюш, я буду переходить к Тутберидзе. И да, уеду в Москву. Ну, если она согласится меня к себе взять.       Напряжённая тишина. Сашка внимательно прислушивается, ожидая, что же Настя скажет. – Решил уже, да? Окончательно и бесповоротно? – Да. – Чёрт… Ну, поезжай, конечно. Сильный штаб, тебе там помогут. Правильно делаешь, карьеру нужно спасать. Не заканчивать же тебе. – Насть, ну ты чегооо… Ну не пла-ачь, солнышко… – судя по шуму возни, по судорожному, внезапно оборвавшемуся всхлипу, Андрей успел вскочить на ноги и обнять Настю прежде, чем она собралась зареветь всерьёз. – Да не, всё нормально, Андрюх (всхлип). Обидно просто. – Почему? – За Питер обидно, что такого фигуриста теряет. И за нас с Саньком. Я ведь очень тебя люблю. – Я тебя – тоже. – Всегда казалось, что ты нас поддерживаешь, что мы втроём катаемся. Как помнишь, Бестемьянова, Букин и Бобрин. Пара и одиночник. – Помню. Только Бобрин встречался с партнёршей, а не с партнёром. – У нас всё не по-людски… И ты всегда на Сашку положительно влиял, он ведь бедовый. С тобой и мудрее стал, и спокойнее, и добрее, и вообще расцвёл, как пион. – А тебе спасибо, что помогала мне, держала его в ежовых рукавицах, чуть что – заставляла нас прощать друг друга и мириться. – Ой, Андрюх, а как же Саша? Ты – и он… – Ну вы же не переходите в Москву, так что… – Но вы всё ещё – пара? Встречаетесь? Ты его не бросаешь? – Конечно, нет, – пьяный Сашка негромко вскрикивает, и две ладони – мужская и женская – ложатся ему на голову и осторожно скользят по волосам. От них исходит тепло, разное, но одинаково приятное. – Значит, план такой, – Настя ещё раз всхлипывает и деловым тоном распоряжается: – Я – в аптеку за лекарствами и в магаз за минералкой. Будем его реанимировать. А ты, пока я бегаю, объясняешь этому синяку, что ты по-прежнему его любишь. Верни его к жизни, понял?!! У тебя на всё про всё только полчаса. Начинай сразу, как только я уйду, не трать времени попусту. Сашка замирает в ожидании, закрыв горящее лицо руками, прислушивается. Хлопает дверь – значит, Настя ушла, они остались наедине. Он напряжённо ждёт: что же сейчас будет?