АНДРЕЙ, ЧТО ПРОИСХОДИТ?

      Андрей всегда долго отходит после оргазма, особенно после такого затяжного и яркого, как сегодня. Сашка знает об этой его особенности, привык к ней, но всё равно каждый раз нервничает: а вдруг у его мальчика сердце слабое, вдруг ему сейчас внезапно станет плохо, как ему тогда помочь? Медкомиссию он проходит нормально, нагрузки выдерживает, но вдруг что… Поэтому Сашка всегда немного на измене и внимательно наблюдает за ним. Вот и сейчас улёгся рядом, подложив Андрюше под голову свою руку, свою крутую бицуху вместо подушки, и с тревогой и с нежностью смотрит на бледное лицо, на слегка вздрагивающие коричневатые от недосыпа веки и длинные темные ресницы. – Нигде не болит? – осторожно спрашивает он, протирая тёплый Андрюшин живот влажными салфетками, смывая быстро затвердевшее, превратившееся в неприятную, стягивающую кожу плёнку семя. Их общее семя, перемешавшееся во время совместной эякуляции. – Нет, – хрипло сообщает Андрей, не открывая глаз, и слегка покашливает. Сашка заботливо накрывает его всё той же своей курткой, укутывает тщательно, как маленького. – А здесь как? Не больно? – запускает под куртку руку и кладёт её на белую грудь, чуть повыше соска, туда, где трепещет самое доброе и нежное сердце на свете. – Физически – нет, – уклончиво и неохотно отвечает Андрей, по-прежнему избегая глядеть на него. Сашке становится и больно, и грустно, и он почему-то ощущает себя виноватым неизвестно в чём, хотя даже не понимает толком, что происходит.       У них вообще получится сегодня поговорить нормально, или Андрей так и продолжит страдать в одиночестве, загоняясь неизвестно отчего?       Когда Сашка всерьёз собирается спросить об этом, Андрей, пригревшийся у него под мышкой, уже тихо и мирно сопит, незаметно провалившись в сон. Встал ни свет ни заря, не выспался толком, да ещё и утомился после всех этих диких плясок на Сашкином члене… Конечно, ему нужно отдохнуть.       Сашка хотел бы остаться с ним, лежать рядом и смотреть, как он спит, мягкий, порозовевший, согревать его своим телом и дыханием, поправлять растрепанные пряди отросших русых волос, заправлять ему за ушко. Но необъяснимое чувство вины, смешанной с обидой, мешает ему это сделать, велит оставить мальчика в покое. Сашка осторожно вытаскивает свою мускулистую руку из-под тёплой русой головы, взамен неё подкладывает импровизированную подушку из свёрнутой в рулон одежды Андрея и, оглядываясь, убеждая себя, что всё вроде бы в порядке, с сожалением уходит от него. Собирает с земли свою одежду, отряхивает её от сосновых иголок и неторопливо и нехотя одевается. Спускается к воде, чтобы выбросить завязанный узлом презерватив, и, вспомнив, зачем они вообще сюда приехали (не только ведь кувыркаться), заодно проверяет улов. Ничего крупного не попалось, одна рыбная мелочёвка, которую он стряхивает в ведёрко в компанию к щуке, так и не уснувшей и не покорившейся, хотя и заметно уставшей бороться с злой судьбиной.        Время к обеду, наверное, клёва больше не будет. Но Сашка всё равно меняет наживку и снова ставит удочки. Похоже, ему просто нужен повод посидеть неподвижно, пялясь на блики солнца в холодной синей воде и ни о чём не думая.       В конце концов, он тоже не выспался, тоже переживает и нервы у него напряжены не меньше, чем у Андрея. Он имеет право побыть не в себе, неуверенным, расстроенным, пришибленным, сидеть тут и релаксировать, собирать себя в кучку, залипая на прекрасные виды утреннего залива.        Насколько всё было бы проще, если бы Андрей всегда прямо говорил, в чём дело. Его деликатная молчаливость терзает сильнее, чем прямодушная грубость и откровенная жесткость. Сашка такой, он грубый и прямой, но зато с ним всё понятно. Андрей же интеллигент и интеллектуал, всегда боится обидеть словом или делом, всегда осторожный в высказываниях. Вот и сиди теперь гадай, что он там себе опять напридумывал и как это всё раскручивать.       Сашка клюёт носом, сложив руки на груди и нахохлившись, как сердитый воробей, когда его будит лёгкий шум – треск сосновых иголок под ногами и шорох раздвигаемых веток. Конечно, это Андрей проснулся, но почему-то не пошёл к нему, а как был, абсолютно голый, забрался на плоский камень и разлёгся там, закинув руки за голову и подставив бледное тело под солнечные лучи. Из одежды на нём только крутые солнцезащитные очки.       От этого зрелища Сашке почему-то сразу становится весело, и его обида словно испаряется. – Эй, Аполлон Бельведерский! – задорно кричит он. – Кончай писькой светить. Помоги улов собрать. – Да ничего не попалось, – лениво отвечает Андрей, даже не делая вид, что собирается пошевелиться. – Так, ты меня на рыбалку позвал – или на блядки? – Я тебя звал на рыбалку, но ты же пришёл на блядки. Пришлось всё переиграть. –  Уел, паршивец, – ржёт Сашка. – Ахххаха, послушал я вас, Андрей Михалыч! Послушал, повёлся!                 Андрей ухмыляется и делает вид, что ничего не слышал. – Не боишься, что тебя с залива увидят? – Что, мне уже и позагорать нельзя? – В чём мать родила? – А я нудист. – огрызается Андрей. – Имею право, не запрещено.       Смотреть на него обнажённого всегда невероятно приятно. Молодое, подтянутое и изящное тело, пусть и совсем не загорелое, и красивое мягкое лицо. Только что-то изменилось в нём за эти месяцы. Андрей московский сильно отличается от своей питерской версии, и Сашка не может точно сказать, чем. Да, отпустил зачем-то длинные волосы, теперь у него почти грива; да, сильно похудел, подтянулся, подсушился, но не только это. Что-то ещё неуловимое добавилось или потерялось, а что именно, так сразу и не определишь, и это озадачивает.       Сашка оставляет удочки в лодке, отыскивает в рюкзаке тюбик солнцезащитного крема и очки и спешит составить ему компанию, улечься рядом, заставляет сместиться с нагретого местечка: – Подвинься, Аполлонище! – О, Геракл припёрся, – с ленцой отзывается Андрей, приподнимая очки и щурясь от яркого света, глядит на него. – Я не Аполлон, я – Прометей. Прикован к скале и нахер с места не сдвинусь.       Солнышко греет, камень очень тёплый, рядом Андрей – слегка выспавшийся, мягкий, милый и разговорчивый. Что ещё нужно для счастья!       Сашка с лёгким самодовольством думает о том, что если кто-то реально увидит их с залива, с лодки, при всём желании не сможет сказать, что это было неприятное зрелище. Яркий смуглый брюнет, накачанный, с кубиками на животе и рядом с ним – русоволосый мальчик ростом пониже с ослепительно белой кожей, без рельефных мышц, но с точёной фигуркой. Они привлекательные молодые парни, красавчики и на контрасте отлично смотрятся вдвоём. Особенно без одежды. – Какой Прометей? – переспрашивает он, чтобы подразнить Андрея. – Ракетный комплекс? – Не позорься, Сань, ты в школе-то вообще учился? – Приходил после трень и спал на задней парте – Сашка громко зевает. На солнышке его сразу разморило. – Оно и видно. Стыдоба, нам с тобой положено знать греческую мифологию. – Почему это? – Потому что именно древние греки заложили традицию и прославили, так сказать, мужскую любовь. Про Зевса и Ганимеда слыхал? – Только про Зевса. Он там вечно чужих баб отжимал, пользуясь сверхъестественными силами. – Не только баб. Ганимед был его любовником и виночерпием. Прекрасный юноша, сын царя Трои. Зевс его похитил, обратившись орлом, забрал к себе на Олимп и сделал своим наложником, а заодно и поставил разливать вино гостям на пирах. А пировали они ежедневно! – Как романтично! – За то Зевс подарил ему вечную молодость и бессмертие. – Ну, наверное, не так уж и плохо: вечно молодой, вечно пьяный, задолбанный гостями и оттраханный любовником… А Прометей тоже из этой компашки? – Сань, ты издеваешься? Это даже малые дети знают! – Ты не отчитывай меня, а расскажи толком! – Прометей стащил у Зевса огонь и отнёс его людям. За это люди его прославили, а Зевс наказал, приковав к скале. Мало того, что Прометей вечно мучился от голода и жажды, так ещё и орёл прилетал каждый день и выклёвывал ему половину печени. Назавтра, правда, она отрастала – и всё по-новой. – А Геракл тут при чём? – Освободил Прометея, когда вышел срок наказания. Снял с него оковы, а орла долбанул по башке своей палицей так, что тот сразу окочурился. Полная амнистия, короче. – О, этот миф мне нравится! – Сашка наваливается на Андрея и по-детски ласкается к нему, и щекочет, и тормошит, и «страшным голосом» требует: – Где злая птичка, что собирается клевать моего сладкого мальчика? Только покажи пальчиком, я с ней разберусь! Андрей тихо и хрипло смеётся, и от звуков его смеха сладко замирает сердце. – Ты кремом намазался? Опять забыл и забил? Сгоришь же весь, облезешь! – заботливый Сашка тянется за солнцезащитным кремом и с удовольствием начинает старательно намазывать им любимое тело: нежно, аккуратно, стараясь не пропустить ни одного участка. – Почему же ты такой худенький, – снова вслух огорчается он, когда его пальцы скользят по межрёберным промежуткам. – Щёки впали, рёбра все торчат… Скажи правду, тебе запрещают есть, кормят всякой химией?  Заставляют блевать после еды? – Да что за чушь, – Андрей явно уже наслушался чего-то в этом же духе от своей мамы и заводится сразу. – Я ем что хочу, просто считаю калории. И мне нужно держать вес, иначе я никогда не запрыгаю квады. Что вы все ко мне примотались? Нормальный у меня вес, с ног не валюсь, в обмороки не падаю.       Сашка недоверчиво мотает головой, осуждая такую резкую сгонку жира, и просит: – Перевернись на спинку, я тебя там помажу.        Андрей послушно выполняет команду, неторопливо и немного с ленцой переворачивается, прикрывая ладошкой пах и сверкая белоснежной голой попой. Этой части его тела Сашка уделяет особое внимание: намазывает кремом тщательно, с большим старанием, любовно оглаживая крепкими ладонями. Ему даже хочется поцеловать каждую ягодицу, настолько они ему нравятся. Он ограничивается только двумя звонкими шлепками, от которых подтянутые мышцы вздрагивают, а светлая кожа краснеет. Тонкая и бледная ижорская кожа Андрея краснеет от любого грубого прикосновения и долго сохраняет его следы, на ней видна малейшая царапина, не говоря уж об укусах и засосах. Это и смущает, и возбуждает одновременно.       Какая всё-таки у Андрюши классная задница, насколько она заводит Сашку. Он заигрывает с ней, шалит, проводя пятернёй в узкой бороздке между ягодицами, находит «розочку», осторожно, на проверку, вводит в неё палец, водит им туда-сюда. Андрюша сжимается и хихикает. Сашка добавляет второй палец, вводит глубоко и двигает ими более настойчиво, находя заветную точку, дожидаясь, пока смешки любовника перейдут в лёгкие возбуждённые стоны. – Поворачивайся обратно, – шёпотом велит он, и как только Андрей снова ложится на спину, нежно нависает над ним, обнимает за шею и долго целует в губы, проникая в рот языком. Андрюша отвечает охотно, целует его романтично и нежно, кладёт руки ему на плечи и поглаживает их. Он вообще любит все эти робкие замедленные ласки больше, чем все потрахушки, чем сексуальный хардкор. А Сашка не таков, ему кровь слишком быстро ударяет в башку, он всегда хочет большего, хочет от любовника всего, трахает его по-полной. Любить так любить, на всю катушку, до взрыва фейерверка, до победного конца. У них разные сексуальные темпераменты и вкусы, представления о том, чего им хочется, к этому тоже пришлось привыкать.       Сашка без спроса кладёт руку на пах Андрюше – да, он уже снова немного возбудился, пальцы на простате сделали своё дело. Но, кажется, не нужно его сейчас трогать, он же только недавно кончил и ещё не отдохнул? Если Сашке надо, Сашка и должен сделать всё сам.       Он ныряет вниз и осторожно ведёт губами дорожку по голому светлому пузику, затем захватывает яички – правое, потом левое – недолго держит их во рту, выпускает и начинает ласкать языком и губами теплый полумягкий пенис. – Опять? – лениво отзывается Андрей, сонно поглядывая на него из-под руки, сдвинув на лоб очки. – Сань, ты меня так до смерти засосёшь! – Не опять, а снова! Дико хочу тебя, – откровенно признаётся Сашка, отрываясь от своего занятия, целуя бледное бедро и обожающе поглядывая на Андрюшу снизу. – Могу хоть весь день тебя везде ласкать. Андрюша смотрит с хитрецой, а его губы растягиваются в развратной усмешке. – Ну не всё же мне одному… Угадай, какое я число загадал? Твоё любимое…       Сашка не успел даже сообразить, о чём речь, и выговорить «шестьдесят девять», а его юный любовник уже снял и осторожно отложил подальше дорогие очки, юрким котёнком прокрутился на месте и устроился так, что теперь его круглые коленки упираются в Сашкины плечи, а густая шевелюра на тёплой голове приятно щекочет Сашке пах.       Ох, если только кто-то реально увидит их с воды… Это уже даже не нудистский пляж, это какой-то гомосексуальный бордель резвится на природе. – Геракл и Прометей отсасывают друг другу по кругу, – Андрей даже в такой пошлой ситуации не может не сыпать шуточками. – Новая редакция мифа. А я всегда подозревал, что между ними что-то было, ну должна же быть какая-то благодарность?       Сашка заставляет болтуна заткнуться, когда кладёт руку на растрёпанную пушистую голову, поглаживая её и осторожно надавливая на затылок, задавая ритм, направляя движение. Член у него большой, взять его целиком сложно и дышать при этом трудно, поэтому Сашка старается быть нежным и осторожным, контролировать ритм и глубину минета, хотя так и хочется взять рот партнёра жестко, заставить заглотить целиком, чтобы самому закричать, забиться в экстазе. Он компенсирует своё смирение тем, что сам втягивает в себя нежный член глубоко и облизывает так любовно, что Андрюшу внизу разрывает от наслаждения, тот тяжело и прерывисто дышит, активно двигает тазом и буквально вбивается в Сашкин рот. От этого Сашку плющит сильнее, чем от собственного удовольствия.       Его руки скользят вниз по бёдрам, ощупывают упругие, подкачанные спортивные ягодицы, крепко сжимают их, оставляя красные пятна от пальцев: – Андрюша… Андрюшенька…       Сердце, сжимающееся от щемящей любовной муки, кажется, колотится где-то возле гортани. Сашка настолько жарко любит своего мальчика, настолько погружён в него, дышит им, что каждый его вдох как будто звучит «Андрю…», а выдох «…ша». Он никогда ещё ничего такого не испытывал.       Хотя нет, что-то подобное он почувствовал, когда впервые встретился с Андреем через месяц после его отъезда в Москву. Тогда зоркое любящее сердце помогло сразу отыскать его среди огромного потока людей в аэропорте. Неприметный невысокий и худенький парень в черной куртке (и куртка-то была не та, в которой Андрей улетал), с наброшенным на голову чёрным капюшоном худи – мало ли вокруг было таких? Толпы! Но Сашку словно иголочкой кольнуло: это он! Это его Андрей! По одному ему понятным признакам – независимой, лёгкой и пружинящей походке, по непринуждённой позе, осанке, какой-то своеобразной манере двигаться, привычной с детства, даже по тому, как он прятал в карманы руки, – Сашка со спины узнал любимого и побежал за ним, расталкивая всех встречных, ни о чём не думая, а сердце вот так же стучалось где-то в горле, и казалось, вот-вот разорвётся от сладкого страдания, и он упадёт замертво. Андрей здесь, в одном пространстве с ним! А вдруг не он? Вдруг Сашка обознался? И даже когда парень в чёрном повернулся на его заполошное «привет!», Сашка от волнения не сразу признал в нём любимого мальчика. Нижняя половина лица Андрея была скрыта чёрной медицинской маской – он принимал меры, чтобы не заразиться и не заболеть – но глаза Сашка узнал, они остались такими же: серые, красивые, добрые, лучившиеся теплом и любовью. – Здравствуй, Саня! – просто и радостно приветствует его Андрей, протягивая к нему руки, предлагая обняться. – Ты как? Всё хорошо? Наконец-то встретились. – Что? А, да… Наконец-то… – Сашка от восторга почти ничего не слышит, он прижимает любимого к груди, стискивает в объятьях, замирает от любви и нежности и жалеет только об одном: что не может зацеловать его в пух прямо здесь, прилюдно. Впрочем, он компенсировал недостачу, получил это и много больше, когда они заселились в отель и остались наедине. Хорошо, что другие фигуристы уехали на обзорную экскурсию по городу: их с Андрюшей общий счастливый крик узнавания в процессе соприкосновения телами после долгой разлуки, их невольные громкие пошлые стоны во время первого соития, неловкого и торопливого, слышно было, наверное, на весь этаж.       Сашка навалился так стремительно и загнул любовника, поставил на колени возле кровати, заставив распластаться животом по покрывалу, так внезапно, что Андрюша даже джинсы с себя стянуть не успел. Сашка сам от них избавился, сдёрнул вниз вместе с трусами. Ремень джинсов болтался где-то в районе колен, и пряжка всё время мешала Сашке, тоненько звякала и колола ноги, но тот почти не обращал на это внимания. Он занимался бледными овальными ягодицами, любовно щупая, сжимая и оглаживая их ладонями, и с невероятным удовольствием следил за тем, как его напряженный и плотный член в тонком, скользком от смазки презервативе гуляет между ними туда-сюда, то ныряя в жаркую и тесную пещерку, то немного выходя оттуда. Сашка жадно трахал своего ненаглядного, до боли, до слёз желанного Андрюшу и, сжимая зубы, чуть подвывая, старался затянуть процесс, отложить неизбежный момент, когда всё закончится, когда придётся выйти из нежного тела, отпустить его. Андрюша в задранной до подмышек кофте, сверкающий оголённой белоснежной спиной, скулил и извивался под ним, сжимал в кулаке ткань пододеяльника, закусывал губу и хриплым голосом жалобно стонал, когда большой Сашкин член проникал в него слишком глубоко и распирал, разрывал изнутри. Этот неуступчивый и вредный мальчик в постели становился послушным и податливым, мягким, как подтаявший пластилин, и любовник мог лепить из него всё, что хотел. Сашка смотрел на него такого – и сходил с ума от желания и щемящей нежности, как сходит сейчас. Весь остаток дня и всю ночь не отпускал любимого, крепко обнимал, держал за руку, целовал в плечо, в щёку, в висок даже в полусне: он был такой же голодный до любимого тела, как и сегодня.       Только вот Андрюша в тот раз был другим. Соскучившийся, радостный, желающий его, готовый отдаваться. Сегодня он какой-то другой, отстранённый, задумчивый, всё время как будто не здесь. Размышляет о чём-то, а это дурной знак. Когда Андрей грузится – это всегда не к добру.       Что же с ним всё-таки происходит?