Глава 19. Песни Севера

С ножа, вонзенного в стену, текло — кап-кап-кап. Густые вязкие капли разбивались о поверхность воды в плошке и расплывались в ней чернильными пятнами. Свет очага почти не доставал до этой стены, стулья и кровати стояли от нее поодаль — и все-таки каждый, входя в длинный дом кюны Сигнир, видел — с ножа течет не вода и не мед, но кровь. Об этом, должно быть, прознал уже весь Север. Только утешать никто не приходил — нет тела, считали северяне, и скорбеть не о чем. Но вот в дверь длинного дома Хладгерды постучали. Старый Весети поднялся с лавки и поплелся вдоль очага. Сдвинул тяжелый засов, крякнув от натуги, и налег на дверь. В открывшуюся небольшую щель с улицы скользнули толстые пальцы с торчащими пучками меха, обхватили дверной косяк и рванули на себя. Дверь с трудом распахнулась — ни резной навес, ни снежные валы не защищали крыльцо от наметей в такую погоду. На пороге стоял высокий человек, с ног до головы укутанный в звериные шкуры. За спиной его была чернота со всполохами снега, хотя все в доме знали — сейчас полдень. Солнце где-то в вышине горело, должно быть, в полную силу, только лучи его не могли пробиться сквозь снежный вихрь. Пустив его в дом, Весети с трудом захлопнул дверь. Сразу же стало тише. В такую погоду раструб капюшона и шарф на лице сплошь покрывались льдом и намерзшим снегом — родного отца не узнаешь. Так было и с пришельцем. Стащив толстые, мехом вовнутрь перчатки, он стал голыми руками ломать на своем лице лед, отогревать его пальцами, чтобы не оторвать вместе с ним кожу, губы или нос. Наконец, открыв глаза и рот, он поздоровался: — Здравствуй, кюна. Это ярл Хафса, — пробормотал пришелец — рослый старик со снежно-белыми волосами и почти прозрачной, истончившейся за два столетия кожей. — Пришел сказать, госпожа моя, — не лей слезы. И чары, бывает, лгут. А то ты не знаешь своего братца… Он к тебе даже из преисподней вернется. Ярл отряхнул с сапог снег и распахнул плащ — оказывается, все это время под ним была Мюрнвейд, его внучка, дочь ярла Ингмара — и лучшая подруга Сигнир. — Кюна… — она постаралась что-то сказать, но только заплакала и бросилась через весь длинный дом. — Сигни! Сигнир держалась — с самого утра, когда проснулась от того, что шум капель — звонкий и веселый, отмерявший дни до конца разлуки, — изменился и стал тягучим и жутким. Держалась, когда старая нянька Уна разохалась и запричитала, глядя на нож и чашу. Держалась, когда хохотушка Трин, с пением взявшаяся расчесывать ее косы, выронила гребень и побледнела. Держалась, даже когда старый слуга Весети молча склонил голову и сжал в руках топор для колки каменного дерева. Но когда Мюрнвейд обняла ее, Сигнир не выдержала. Да, она была кюной — да, она оставалась владычицей Севера в отсутствие брата, — да, она должна была подавать всем пример, держать голову ясной, когда другие этого не могли… Она обняла мягкие, обернутые в пышные меха плечи подруги, и три слезы — каждая обжигала кожу, как угли, — сбежали по щекам. — Не плачь, — попросила Сигнир через несколько минут — когда точно знала, что голос ее не подведет и прозвучит твердо. — Слышала, что сказал твой дед? Лейкнир вернется. «Лейкнир вернется, — повторила она про себя. — Он обещал мне». Хафса просидел у нее три дня и три ночи — убедился, что Сигнир не собирается наложить на себя руки. Уна и Трин постелили ему у длинного очага на лавке, а Весети завел сани под навес. В доме Сигнир — в чертогах, которые достались ей в наследство от матери, ушедшей к Айвенгейре, — хватало и места, и еды для гостей. Редкая роскошь, которой не каждый дом мог похвастаться. Каменное дерево рубилось тяжело и давало мало тепла, так что топить сразу несколько комнат никто бы не стал. Обычно все спали в одной общей зале, у длинного очага — вместе с псами, ледовыми гончими, воителями и прислугой. Только ложе молодой девушки да кровать новобрачных отделялись заслонками. Но чертог Хладгерды — матери Сигнир — считался одним из богатейших и крупнейших домов, почти дворцом. В нем были палаты для родичей и приближенных ярла, другой зал — для прислуги, и даже отдельные комнаты для гостей. Сама Хладгерда — Сигнир ее не помнила, но Лейкнир ей рассказывал, — терпеть не могла шума застолья и воинских перебранок. Она держала для себя отдельные покои, куда брала сына во время торжищ. Даже если каменное дерево ценится на вес золота и одну ветку рубят до кровавых мозолей — кто запретит жене ярла, хозяйке чертога? Тем более такой, как Хладгерда… В ее покоях горел собственный небольшой очаг, который использовался разом и как алтарь — она научила Лейкнира, а тот показал Сигнир, как с помощью костей и углей предрекать будущее… А еще его можно было разводить, чтобы не спать в общем зале, слушая храп Весети и поскуливание собак, и не делить ложе с Уной и Тринной — ради скудных крох тепла. Другое дело — Мюрнвейд. С ней Сигнир ложилась вместе, на простыни, которые Уна прогревала котелком с парой каменных углей внутри. Угли потом возвращались в очаг, а котелок уносился вниз — остатками тепла греть саму няньку и Трин. — Так тихо без него, — оборачиваясь в край одеяла и накрываясь сверху медвежьей шкурой, поежилась Мюрнвейд. — Ты помнишь?.. — Помню. Плечи Мюрнвейд задрожали — от этого колыхался весь одеяльно-медвежий холм с его косматой шкурой. И Сигнир тоже — в темноте и тишине, вдали от людей, которых ее слезы могли ранить, — заплакала. Она вползла под одеяло, обняла Мюрнвейд обеими руками и уткнулась в пушистую макушку подруги. Сколько ночей она лежала так одна, умирая от тоски — когда с ножа капала еще просто вода, а не кровь… Лейкнир уехал три года назад. Он оставил ее ребенком, а теперь — что ж, верная примета говорила, что оставил навсегда. Взрослеть, любить, стариться и умирать — без него. — Он обещал вернуться, — прошипела сквозь зубы и перекошенные от плача губы Сигнир. — Он никогда не врал. Ты помнишь. Он вернется! — Вернется… — прошептала Мюрнвейд. Они проплакали до полного изнеможения — а потом стали говорить сиплыми от слез голосами. О том, как Лейкнир катал их на санях — как бежал, проваливаясь в снег по самые бедра. Как редкое в их краях бледное солнце сверкало во льду, и как с головы Лейкнира упала шапка, а он и не заметил. И как на крутом повороте они выпали из санок, а Лейкнир выуживал их из снега, и отряхивал, и садил на место. И как потом мчал домой, тревожно оглядываясь — вдруг они промокнут и заболеют… Как они сидели все втроем у этого самого очага, и как Лейкнир рассказывал им, что значат проступавшие на костях трещины и о чем поет пламя в раскаленных углях. Как он никогда не жалел каменного дерева, и если кто-то из них жаловалась, что мерзнет — подкидывал дров в очаг. Если слуги начинали ворчать, что это не дело, он сам отправлялся в Каменный лес. И как они ночевали втроем — Лейкнир посередине, они обе — у него под боками, с обеих сторон. Он рассказывал им обо всем на свете: о далеких странах и собственной их земле, о легендарном прошлом, о ссорах и смешных нелепицах настоящего. Они грезили наяву и сочиняли истории про самих себя. Смеялись, ворочались под одеялом и наконец засыпали — счастливые и спокойные. Пролитые слезы, впервые высказанные жалобы и разделенные воспоминания приглушили боль — скрежещущие льды тоски в груди. Сигнир ждала брата, а Мюрнвейд — любимого. Кто мог понять друг друга лучше? С кем полнее можно было разделить горе — и, самое главное, надежду?.. Будь это кто угодно другой, Сигнир бы смирилась. Но это был Лейкнир — и он должен был вернуться. На утро четвертого дня Хафса стал собираться. Отблагодарив Сигнир за приют и кров, за щедрый стол и тепло очага, он подозвал внучку. Но та, сонная с утра и укутанная в медвежью шкуру поверх ночного платья, только покачала головой. — Я останусь с ней! — Мюрнвейд отвернулась от очага и обняла Сигнир поверх платья. — Когда за тобой приехать? — просто спросил Хафса. Она и раньше часто оставалась погостить в их доме. — Когда… — Мюрнвейд сглотнула, сжала ладони в кулаки и нахмурила брови. — Когда Лейкнир вернется! Я его дождусь. Хафса вздохнул, переступил своими тяжелыми сапожищами и вышел вон. *** Минул год. С ножа по-прежнему текла лишь кровь. Но, что удивительно, ее ток так и не иссяк. Каждый день Сигнир поднимала переполненную чашу и выплескивала вязкую черную кровь на угли каменного дерева. Клубы дыма поднимались над очагом и распространялись по всей большой зале. Тринн и Мюрнвейд закрывали лица рукавами и сдавленно кашляли. Старая Уна ковыляла к выходу, торопливо подтягивая больную ногу. Весети отворачивался и делал вид, что подбивает щели в срубе еловыми иглами, а на самом деле — кашлял в воротник. Сигнир склонялась над очагом. Легкие наполнялись дымом, в горле першило, а глаза горели, как при самом горьком плаче. Слезы текли по щекам и темными пятнами оставались на подоле ее платья. Сигнир все равно не отводила взгляда от сердца очага, от того места, где пузырилась кровь и рождался дым. «Покажи мне его, — требовала она — у дерева, у огня, у темной влаги, у Айвенгейры. — Ты же любишь наш дом. Ты тоже любила Лейкнира. Покажи мне его!» Она почти теряла сознание, когда старая Уна наконец добиралась до двери и приоткрывала ее, впуская свежий морозный воздух. Дым рассеивался, Мюрнвейд и Тринн спокойно выдыхали, стирая слезы платками, Уна, ругаясь, пыталась закрыть дверь, а Весети бросал бессмысленную работу и тоже спешил к двери — затворить ее, у старой няньки на это уже не хватало сил. Сигнир изможденно опускалась на лавку у очага. Клала локти на широкий каменный борт, опускала на них голову. Ее тошнило от дыма, у нее гудела голова. Хорошо хоть, что слезы легко объяснялись гарью. Угли молчали. Молчала и Айвенгейра. — Утрись хоть! Горе ты мое… — после одного такого гадания Уна приковыляла обратно, подняла лицо Сигнир за подбородок и старательно оттерла платком закопченные щеки той. — Ох, и упрямая! Что мать, что брат — все вы у меня такие, что горя с вами не оберешься… — Мама тоже такой была? — язык еле ворочался во рту. — Лейкнир говорил, наоборот… — Да куда там! Она его любила, вот и была мягка, а другим спуску — ни-ни. Как решит что, так своему ярлу покоя не даст, пока не сделает. Госпожа ее еще после Лейкнира призвала, а та уперлась — без дочки не уйду. Ей пальцем у виска крутят — ты радуйся, что хоть один ребенок уродился, даром что сын! А она нет… И, гляди, какая ты славная получилась. — Это Айвенгейра помогла? — Сигнир вгляделась в словно застывшее, с обвисшими щеками лицо Уны — губы на нем шевелились словно отдельно от всего остального лица, да веселые голубые глаза посверкивали под тяжелыми веками. Уна была из тех, кто застал время до Зимы, до Айвенгейры. Лед сковал кровь в ее жилах, и старуха жила на свете больше двух сотен лет — и Сигнир иногда казалось, что та может рассказать больше, чем все пророческие руны вместе взятые. — Как же! — хмыкнула Уна. — Наша Госпожа умеет морозить и убивать, приручать души мертвых и поднимать свирепые ветра. Неживым взглядом глядит в прошлое и будущее, пророчества ее верные, хоть и острые, как ледяная крошка… Но детей не она нам посылает. Это мы ей живое тепло даем, в обмен на защиту и милость. Тут все заслуги твоей матери. Горячее сердце — горячее чрево. Ты тоже так сможешь, помяни мое слово! Жениха бы тебе только найти. Да тебе ведь никто не нравится… «А кто мне понравится — после Лейкнира? Везет Мюрнвейд — он ей не брат…» Вслух Сигнир сказала другое: — Айвенгейра не разозлилась на маму, когда та отказалась к ней уходить? — Да не то чтобы… Все мы рано или поздно к ней придем. Кто живым, кто мертвым. Хотя ты и нескоро появилась: шестнадцать лет прошло, прежде чем ярл снова праздновал, что Хладгерда с дитем под сердцем. Уна вспомнила что–то, и улыбка ее стала шире — ехидная, осветившая разом все ее черты, и особенно — прозрачные голубые глаза. — У нее еще спросил кто-то, кажется, этот рыжий одноглазый лис — Бьёдвар, он всегда на твою мать поглядывал, нравилась она ему… — мол, а если снова мальчик? В море утопишь? Так мама твоя ему так ответила: «Тогда у моего ярла будет двое сыновей — и дочь. Я не остановлюсь». — Почему так? — Сигнир выпрямилась и ударила кулаком по каменному борту. — Я ее даже не помню. Зачем так мечтать о ребенке, которого толком к груди не приложишь? Не увидишь, как он растет? Лукавый блеск в глазах Уны угас. Тяжело вздохнув, она положила сморщенную руку на плечо Сигнир и слабо сжала. — Хладгерда всегда была себе на уме… — А может, ей вовсе и не я была нужна? — кажется, в этот раз Сигнир слишком надышалась гарью — в глазах у нее двоилось и расплывалось, странный вкус не сходил с языка. — Признайся честно! Хладгерда любила Лейкнира пуще жизни и не хотела его оставлять, верно? Она поэтому выдумала, будто ей нужна дочь… — Что ты такое говоришь, — Уна нахмурилась и слегка встряхнула ее за плечо. — Совсем позеленела от своих чар… Нездоровится тебе, кюна! Довольно на крови ворожить… Тоже мне, выдумала… Да любая женщина дочь хочет сильнее сына, хочет своей крови дом и кров отдать… «Кроме мамы, — Сигнир без сил привалилась к широкому, согбенному стану Уны. От платья той пахло овечьей шерстью и горелым можжевельником. Но после удушливой, мертвецкой вони застоялой крови этот запах казался мягким и свежим, как летний снег под голубым небом. — Она отдала Лейкниру все — он умеет не только вызывать на поединки иноземных божков и выспрашивать огонь и кости о будущем и прошлом. Мама научила его сейду, женскому колдовству — тонкому, как нить в руках умелой хозяйки. Это насколько же надо было его любить, чтобы обучать такому — открывать самую страшную тайну…» Сигнир медленно повернула голову, чтобы краем глаза взглянуть на темное, без проблеска света пятно посреди тлеющих алым угольев. Она вглядывалась в него, пока Уна гладила ее голову, лопатки, косу. Гладила — и молчала, не пытаясь разубедить. «Я бы сама никогда так о Лейкнире не подумала, — Сигнир сморгнула большую, щипучую слезу и крепче вцепилась в подол старой няньки. — Мне и в голову это раньше не приходило… Да и все равно! Все равно, кого больше любила Хладгерда, я все равно ее не знала… Зачем ты вложила в меня эти мысли?» Да, Сигнир действительно допытывалась о Лейкнире — но ведь о его настоящем, а не о прошлом! — Я поеду к Божьему Оку, — Сигнир встала на ноги, пошатнулась от головокружения и вцепилась в длинную ладонь Уны. — Помилуй Госпожа! — ужаснулась старая нянька. — Ой, кюна, чего это ты… — аж подпрыгнула Тринн. — Сигни? — Мюрнвейд нахмурилась и в три быстрых шага подбежала к ней. — Мы ведь уже ездили летом, ты помнишь… Вода молчала, и Дерево молчало, и тем более Смерть… — Мне было видение, — отрезала Сигнир. — Впервые за все время. Что-то изменилось. — Так ведь метель, кюна, — Весети тоже подошел, держа руку на заткнутом за пояс топорике. — Я вас с Мюрнвейд защитить не смогу. Сами знаете. В метель с гор варги спускаются, караулят под окнами. Братцу вашему лютые звери так — охотой потешиться, а меня загрызут… И вас следом, если Госпожа не убережет. — Так сходи за дружинниками! — Сигнир топнула от злости — кюна она или нет? Отчего никто не желает ее слушать? — Небось до братской залы дойдешь, не попадешь варгу на зуб? Или мне Тринн посылать, вдруг она храбрее тебя? — Кюна… — укоризненно протянул Весети. В его выцветших глазах под кустистыми бровями пронеслось изумление. — Я ведь из опаски за тебя, не боле. Ты у нас последнее сокровище осталось. Как снегом за шиворот плеснуло. Сигнир пристыженно закусила губу. — Прости, прости! Я сама не своя… Голова все еще кружится от дыма. — Потому что нечего сейдом ворожить! — упрекнула Уна, обнимая ее под локоть с одной стороны — со второй взялась Мюрнвейд, поддерживая на ногах. — Если суждено брату твоему вернуться — вернется. А ты каждый день, как на паломничество. Лучше б Госпоже так молитвы справляла! — Правда, Сигни… Жуть уже берет от твоих чар, — поежилась Мюрнвейд. Они отвели ее к скамье подальше от очага и уложили. Мюрнвейд взялась натирать ей виски, а Уна свернула одну из шкур, устилавших место, в рулон и подсунула Сигнир под ноги. Весети взял со стола кувшин, принюхался. Смочил из него салфетку — уже потускневшую, истончившуюся, не жалко, — и сунул Сигнир под нос. От резкого запаха она звонко чихнула и зажмурилась. Можжевеловая настойка… — Не надо, — отвела Сигнир руку старика. — Хватит, мне уже лучше… — И слава Госпоже, — облегченно вздохнула Уна. — Весети, почему ты еще здесь? — Сигнир посмотрела на старика. — И верно! Отойди, старый дурень, не знаешь, что ли — в толпе дышать тяжко? А кюна наша и так угорела! — набросилась на него Уна. — Я не о том. — Не о том она, слышишь? — Весети шумно вздохнул в белоснежные усы. Рука его снова легла на обух топорика и сжала, баюкая. — Не о том она… К сегоднему или к завтрему готовить сани? — Завтра утром, — Сигнир села на лавке и посмотрела на темное пятно в углях — огонь еще долго не сможет разгореться в том месте. — Ветер всегда к утру слабеет. *** С утра действительно прояснилось. Ветер улегся и прекратил снег, а сквозь плотную пелену туч на небе иногда прорывались редкие и бледные, как шелковый стежок, лучи далекого солнца. Четверо дружинников ожидали Сигнир подле саней, прижав кулаки к груди и склонив головы. Весети шел по скрипучему снегу к месту возницы. Ледяной воздух щипал щеки — безжалостно, колюче, его больно было вдыхать, а выдох в нем обращался в плотные белые клубки пара. — Личико прикрой, — приказала Уна, накидывая поверх шубы Сигнир еще одну пуховую шаль и закутывая ей до самых глаз. — У тебя кожа нежная, обморозишь. Мюрнвейд, иди сюда тоже! Кто в таком виде наружу выезжает? Ох, одного горюшка мне было мало — тебя тоже переодевать… Сигнир, утопая в складках одежды, обернулась. Мюрнвейд стояла позади нее, у самого очага, в шерстяном платье, подбитом соболем кожушке и суконном плаще. Пальцы рук, унизанные перстнями, сцеплены перед собой, глаза опущены. Сердце Сигнир оборвалось. — Не надо, — пробормотала Мюрнвейд. Наконец она подняла голову и взглянула Сигнир в глаза. — Я не поеду. — Это ж как? — Уна, уже ковылявшая к ней с одной из старых шубок Сигнир, застыла. — Не пойдешь о суженом гадать? Круглые щеки Мюрнвейд вспыхнули, словно кровью на снег плеснуло. — И ты не ходи! — она бросилась мимо Уны и вылетела на порог. Поймала руки Сигнир, упрятанные в рукавицы, в свои ладони и крепко сжала. — Сигни, это долгая и опасная дорога! Сейчас небо ясно, а пройдет миг — и поднимется буря, или ты не знаешь нашей земли? А если спустятся варги? Так мало мужчин осталось, и мы не знаем, вернутся ли остальные! Ее голос начал подрагивать от холода — ходуном ходило все тело. И все-таки — все-таки она стояла тут, дрожа и краснея, в уличной одежде. Хотя с самого начала не собиралась ехать. Сигнир вырвала руку из пальцев Мюрнвейд и сбежала с крыльца. — Все хорошо, тебе и не надо ехать, — проговорила ровным голосом. — Айвенгейра дала знак мне, а не тебе. Напряженные плечи Мюрнвейд тут же расслабились, а на замерзших губах на миг появилась улыбка. — Береги себя только! Сигнир подошла к саням. Один из дружинников, чье лицо скрывал подбитый изнутри шлем, подал ей руку. На скамье уже лежало несколько шкур, в ногах — котелок с углями. Дружинник обернул ее в шкуры так, что едва выглядывали глаза. Сигнир увидела, как Уна выходит на порог и набрасывает шубу на плечи Мюрнвейд, как берет ту за руку и тащит в дом. «Нет, — подумала Сигнир, переводя взгляд на дорогу. — Она не уйдет, пока мы не уедем». Лохматые выносливые кони встряхнули гривами, фыркнули, выпуская пар из ноздрей. Ледяные борзые залаяли, кувыркаясь в снегу. Зазвенели колокольчики, заскрипела кожа седел и доспехов. Кони побежали, пробивая широкими грудями дорогу в снегу. Полозья саней заскрипели, прокладывая колеи для дружинников. На полпути между морем и горами, на равнине, некогда испещренной реками, разливалось круглое, как монета, Божье Око. Даже после прихода Айвенгейры лед не смог сковать его темные воды: они чернели посреди белого полотна снегов. У западного берега озера снежные шапки бугрились на кромлехах — каменных столбах, испещренных рунами. Под ними хоронили королей и королев древности. А у самой воды росло дерево — огромный, разлапистый ясень, чьи корни опускались к озеру. Под ним спала Смерть. *** К полудню погода начала портиться. Весети предложил повернуть назад, но Сигнир злым взглядом осадила его. Она еще могла отказаться дома, при домашних. Но показать чужим дружинникам мимолетность, малодушие — как это сделала Мюрнвейд? Никогда! Небо затянули темные тучи, пошел снег. Коней в санях поменяли на свежих. Весети с трудом находил дорогу в белесой дымке, заполонившей воздух. Несколько раз он съезжал в сугробы, и дружинникам приходилось выпрягать коней и вытаскивать сани. Наконец, они выехали на равнину. Здесь чуть прояснилось, и в сердце Сигнир затеплилась надежда. До озера они спустились почти без препон. Дружинники — не ярлы, не жрецы, — не смели подходить к захоронениям, поэтому остановились шагах в ста от них. Сигнир выбралась из саней и пошла к берегу одна. Снег цеплялся к полам ее шубки, снежинки липли на ресницы, покрывали плечи и платок. Над темной водой плыл легкий туман, клочками возникая тут и там. Порывы ветра перегоняли его с места на место. Старая Уна сказала бы: как отару овец. Сигнир никогда овец не видела. Она подошла к самой кромке воды — насколько было безопасно. Дальний край озера терялся в дымке и снеге, в наступающих сумерках. Шумно вдохнув холодный воздух сквозь шаль, Сигнир пошла вдоль берега — к могилам, к ясеню. Снег размеренно скрипел под ее ногами, баюкал, уносил мысли прочь, как биение барабанов или мерный свист дудочки. Странно, но по этому скрипу никогда не различишь, кто идет: хрупкая дева или высокий мужчина. Это в доме шаг у каждого разный, а снег скрипит под всеми одинаково… «Лейкнир, Лейкнир, — тоска, которой за год следовало улечься, резанула болью в груди. — Ты обещал!» Сигнир сдернула шаль с головы, открывая лицо. Она продолжала идти, но смотрела уже не на ясень, а через озеро, в ту сторону, где через много миль лежало, вздыхая в ледяных берегах, море. Где корабли северян бороздили его просторы. Откуда должен был вернуться Лейкнир… И запела — песня рванулась из горла сама, без спроса, как срывается с руки молодой сокол, почуяв добычу. От холода голос дрожал, воздуха не хватало, но Сигнир пела — как могла громко. Что-то среднее между молитвой и песней, не по памяти, наугад выхватывая слова, меняя мелодию так, как велело сердце. Ее голос летел над озером, дрожа в холодном воздухе. «Услышь меня… Найди меня… Вернись ко мне…» Сигнир запнулась и рухнула в снег. Он забился в рот, в рукавицы, за голенища сапог. Откашливаясь, Сигнир неуклюже от слоев одежд поднялась на ноги. Опустила глаза. Увидела, что сквозь снег выступает что-то черное, выгнутое… Подняла глаза, и поняла, что оказалась под ясенем, а запнулась, видимо, о его корень. Сигнир понадеялась, что дружинники не увидели ее позорного падения. Похлопав одной рукавицей о другую, чтобы счистить снег, она взялась за выступающий корень и, опираясь на него, начала спуск. Дерево было таким громадным и древним, что его корни образовывали что-то вроде небольшой пещеры. Тепло озера или жар земли не давали снегу скапливаться в этом месте: черная, влажная земля скользила под ногами. Сигнир зашла поглубже. Здесь было так темно, что глаза почти ничего не видели. Она наощупь нашла пообтершийся от времени камень с вырезанными на нем рунами. Сбросила шубу, сняла рукавицы. Дышать стало чуть легче. Заткнула рукавички за пояс, сняла с него маленький серпик с костяной рукоятью. Встала у камня на колени. Обхватила лезвие ладошкой, но не сжала. Было страшно. Сигнир не привыкла к боли — совсем… «Ради Лейкнира», — она стиснула пальцы и коротко вскрикнула. Вместе с болью пришло тепло. Рану пришлось оставить глубокую — кровь текла медленно, скудно. Даже капнуть не получилось — пришлось мазнуть открытой раной по камню. Вернув серпик на пояс, Сигнир обернула ладонь в рукав и начала звать: тихим голосом, древним словом. — Ты мудрая, ты знаешь больше моего, — шептала Сигнир, стараясь, чтобы голос не дрожал от слез. — Выйди, выйди, мудрая вёльва. Выйди из зева черной земли, выйди из плена древесных пут. Тебя зовет не пастушка, не служанка, не жена раба, не сестра рыбака. Выйди, выйди, мудрая вёльва. Тебя угощают не водой, не соломой, тебя потчуют не медом, не мясом тебя кормят. Тебя зову я — кюна Сигнир, и на стол твой ставлю свою кровь… Завыл варг, залаяли борзые. Сигнир вздрогнула и вскочила на ноги. Сердце бешено забилось в груди, голова закружилась от страха. Варги!.. Скорее, скорее бежать к дружинникам, гнать коней по проторенной тропе домой!.. — Сядь, доченька, в ногах правды нет, — раздался голос — совсем рядом. Сигнир застыла. Мурашки поползли по спине, стало зябко. Она медленно обернулась. Слишком темно было, чтобы что-то разглядеть: сумерки сгущались, ветер нес все больше снега. Глаз едва выхватывал в темноте невысокую широкую фигурку. Она шевелилась — раскачивалась, вырастая и опадая, как тень. — Сядь, — повторил влажный, будто булькающий, голос. Сигнир почувствовала, как ноги подгибаются. Она послушно опустилась на расстеленную шкуру. Вёльва никогда раньше ей не откликалась… — Слушай, — прохрипел голос в темноте. — Слушай меня внимательно, и забудь все, что знала прежде. Сигнир обратилась в слух, даже вытянулась вперед. Снаружи выли — варги? Собаки? — она уже не могла понять. Она знала, что время утекает, что времени, когда можно спастись — все меньше. Но ей нужно было узнать. Она ведь ради этого сюда пришла… — В краю тепла и солнца, в сердце благословенного острова в камне и тьме родилась женщина. Ее нашел человек: в жилах у него морская вода и лед, кожа у него дубовая, а сердце железное. И горит между ними страсть — пламя до неба. Югом и Севером, смехом и скорбью, чарами и клинком, холодным зимним днем и жаркой приморской ночью — двумя частями единого целого они стали! И в их горниле сгорит наш Север… И Айвенгейра сгорит… — Зачем мне это?! — Сигнир ушам не поверила. Она вскочила на ноги — ей показалось, что она услышала человечий крик за воем ветра. — Я пришла узнать о своем брате, а ты мне рассказываешь про это?! Да этому пророчеству две сотни лет, его все дети знают!.. — О брате? — удивленно переспросила вёльва. — Ох, дура… Вернется к тебе твой брат, да не так, как ты ждешь. Слушай! Не это важно, а важно — они уже рядом, те, о ком в пророчестве говорится, и земля дрожит и стонет, чувствуя их приближение. Слушай меня внимательно, девочка, другого раза не будет: когда они придут, когда придет тот великий герой, чтобы погубить Айвенгейру… «Лейкнир вернется, — Сигнир закрыла глаза, схватилась за платье на груди. — Лейкнир вернется!..» Все остальное — пророчества, Айвенгейра, все на свете — померкло перед этой мыслью. Лейкнир вернется. Вернется. Вернется! Ее ударило — чем-то таким тяжелым, что сшибло на землю. В нос ударил резкий, мускусный запах звериной шкуры. Горло и плечо сжало — так сжало, что перед глазами от боли запрыгали цветные пятна. Сигнир завизжала — воздуха не хватило, засипела только. Что-то огромное, лохматое прижимало ее сверху, трепало ее плечо и шею так, что голова перекатывалась по земле. Сигнир судорожно нащупала на поясе — сначала серпик, но он был без надобности, затем — кинжал в ножнах, рванула — рука едва шевелилась под тяжелой тушей, — всхлипнула — ударила вверх… И еще раз, и еще, и еще — как учил Лейкнир, пока сама не стала мокрой от крови, а варг, скуля, не скатился с нее. Сигнир судорожно перевернулась на живот, встала на колени. Одной рукой продолжая сжимать кинжал и опираясь ей о землю, второй схватилась за шею. Все было мокрым и липким, но в чем — в слюне или крови? Она не могла разобрать в темноте. Варг сверкнул на нее глазами — красно-зелеными, огромными, как навершие меча. Ощерил желтые клыки, но, видимо, решив, что для него одного добыча больно кусачая, выпрыгнул из ямы. Сигнир всхлипнула и сжалась, упала лбом на землю. Сердце выскакивало горлом от страха, пальцы дрожали. Где дружинники?! Почему не сторожат ее?! Слезы унялись в одно мгновение, как в голову пришла мысль: а может, уже и нет никаких дружинников?.. Сначала захотелось так и остаться тут лежать, не шевелясь. Но потом подумалось — а если волк вернется, а она лежит лицом вниз? Если укусит, вцепится? Если придет не один?.. Сигнир задрожала, поднялась на ноги. Шея и плечо нестерпимо болели. Выставив вперед кинжал — короткий и узкий, совсем не такой нужен, чтобы отбиваться от варгов, — она начала карабкаться вдоль корней наверх. «Пусть они будут там, — умоляла она — и про себя, и вслух. — Пусть добивают, нет, ладно, не добивают — отгоняют стаю… Пусть увидели варга и уже бегут ко мне… Пусть, пусть, пусть…» Она выбралась из ямы и увидела, что вокруг совсем стемнело — только белые крупные снежинки метались перед глазами, да сквозь них мелькал одинокий яркий огонек. Варги огней не жгли. Запинаясь о сугробы, Сигнир побежала на огонек. — Кюна! — кто-то схватил ее в темноте за плечо и швырнул. В бок ударило до обидного больно, но когда Сигнир поняла, что она — в санях, на лохматой медвежьей шкуре, на глаза едва не навернулись слезы. Она перегнулась через борт и увидела… Горло пережало, глаза широко распахнулись. В снегу лежало трое — три тела, все близ саней. Один только дружинник остался на ногах — сжимал в руке факел, размахивал им перед собой. А из темноты на него глядели зеленые звериные глаза. Вот один варг выскочил из тени — схватил тело — и уволок во тьму, оставив длинный кровавый след за собой. — Спасай кюну! — рявкнул дружинник. Свистнул хлыст — Сигнир перевела взгляд на место возничего, и чуть не заплакала от облегчения — Весети был жив… — А ты?! — снова оглянулась на дружинника. Неужели он хочет остаться один: в метели, наедине с варгами? — Да увози же ты ее отсюда! Кони побежали, заскрипели полозья. Сигнир упала в меховую полость и зажмурилась. — Весети, что случилось?! — Варги, — прохрипел старик, нахлестывая коней. — Как я и говорил, кюна! Задрали собак, уволокли коней, дружинников… отродясь столько варгов с гор не спускалось! Да у нас парочка осталась, остальные к морю побежали — будто гнал их кто… Лошадь заржала — пронзительно и страшно. Сигнир раскрыла глаза: на спине лошади сидел огромный, черный, лохматый зверь. Весети вскочил и ударил его по хребту топором. Волк обернулся, рявкнул, сверкнули клыки… Сигнир завизжала — в который раз, до хрипоты. Варг стащил Весети с козел, они вместе повалились вниз, под полозья. Весети застонал — страшно, надрывно. Обезумевшие от страха лошади понесли, сани подпрыгнули — на Весети, на варге… — и перевернулись. Сигнир упала в снег, перекатилась несколько раз. Ее оглушило. Не смея подняться, она заплакала — горько, отчаянно, протапливая снег слезами и пылающими щеками. «Лейкнир! Она сказала, что ты вернешься! Так вернись же! Сейчас же!!!!» Она завыла тихонько. А потом ее вдавило в снег — ударило между лопаток так, что стало невозможно дышать. Горячий мокрый нос ткнулся в ее затылок, рывком опустился вниз. Горячее смрадное собачье дыхание опалило кожу, оставило мокрый липкий след. Сигнир затряслась всем телом. Сейчас вцепится… Хруст. Варг заскулил — коротко, истошно. Сигнир охнула, когда вся туша разом рухнула на нее. Через мгновение тяжесть исчезла — целиком. Кто-то схватил ее за плечо, почти без усилий поднял на ноги. Сигнир почувствовала, как заваливается на бок, что ноги ее не держат. Кто-то отпустил ее плечо и в падении перехватил за талию. Вжал в себя — в вываренную кожу доспеха — носом. Сигнир ватными руками обняла кого-то за талию — уже догадываясь, уже понимая… Медленно подняла голову — шея почти не гнулась. Она знала. Она узнала. Холодное, как изо льда вырезанное — без бороды, без шрамов, — красивое лицо с длинным носом, с тонкими губами… Сигнир уткнулась в грудь Лейкнира лицом и заплакала, обнимая его изо всех сил, цепляясь отчаянно, насмерть. — Спаси меня, спаси, спаси, — умоляла она. — Ты пришел, ты жив, я знала, знала, знала! Лейкнир погладил ее по голому затылку — невесомо, торопливо. Запахнул в край своего плаща и потащил к саням. Когда и кто успел перевернуть их? Сигнир не поняла, но ее уложили в меховую полость, обернули к несколько слоев шкур, прижали к груди. — Жива? — спросил голос — он показался Сигнир знакомым. — Жива, — ответил голос у нее над головой — не голос Лейкнира, женский хриплый голос с диковатым говором. Сигнир вздрогнула. Рядом с санями на огромном коне сидел ярл Ингмар, а за ним блистали щитами, шлемами и доспехами воители. У каждого в руке — по огромному факелу, у многих — варжьи головы у седел. Смотреть было страшно, но Сигнир все же перевела взгляд на того, кого приняла за брата. Рядом с ней сидела женщина: молодая, красивая, только с косой короткой и куцой, кто же такие носит? В одной руке она сжимала рукоять меча, второй приобнимала Сигнир. Одетая по-мужски, она и держалась, как мужчина — как-то деревянно, слишком прямо. И одета была легко, не по-северному: а может, она как ярл Ингмар, вообще не боится холода?.. Но главным было не это. Окинув ее облик беглым взглядом, Сигнир вновь вернулась к лицу. Лицу, которое могло принадлежать ей самой — или их общей с Лейкниром сестре. В перепуганном, воспаленном уме Сигнир одно на диво быстро сложилось с другим. Дочь конунга Яргира от той иноземки. Та, про кого говорилось в пророчестве. Та, про которую вспомнила мертвая вёльва. Та, про которую сказано: убьет Айвенгейру, приведет на Север весну… — Где мой брат? Где Лейкнир?! Сигнир извернулась в санях, заглянула в глаза Ингмару и все поняла.