Глава 20. Та, о ком пели в песнях

У него был горбатый нос и темные, завитками, как шерсть у барана, волосы. И черненые зубы. И вышитый золотом кушак, и кожаные добротные сапоги со звонкими каблуками. И он не затыкался. Вообще. Асгейр так впился в наскоро сделанные ножны, что ногти наполовину побелели, а на половину — налились багрянцем. Он сидел на мотке каната, баюкал в руках меч и ненавидел — впервые, наверное, в жизни. Иноземный купец Саилим был красив, молод, богат и несказанно добр. Он взял их на корабль просто так, как сам сказал — за красивые глаза Мелии. Асгейр захотел убить его уже тогда, а теперь каждую ночь засыпал с мыслями о том, как сносит кучерявую голову с тощей шеи. Шумно втянул воздух сквозь ноздри — с неприятным, солоноватым запахом — моря, проклятого моря! Вовсе не слез, которые позорно, недостойно мужчины вскипали на глазах. Они стояли на носу корабля и разговаривали. Рыжие волосы Мелии развевались на ветру, такие яркие рядом с сине-зелеными волнами, и зеленые глаза смеялись, и белые зубы светились в широкой улыбке. Он смешил ее. Рассказывал что-то, махая руками, притопывая — точно индюк на гумне. Иноземный купец Саилим тоже нравился Мелии. Он утешал ее и развлекал разговорами, своей неумолчной болтовней помогал забыть обо всем. О погибших в деревне, о прекрасном золотом драконе, которого Мелия хоронила, как родича, о любимой сестре, которая не только не осталась с ней, Мелией, а запретила следовать за собой и не взяла на корабль. Асгейр тогда был рад: думал, что сойдет с ума, если Мелия окажется среди северян. А теперь понял, что там он мог разобраться просто — рявкнуть, что это его женщина. Вызвать на поединок, на худой конец. Его бы, конечно, поколотили, но он бы хоть что-то сделал. С купцом Саилимом так не работало. — Разве может она быть чьей-то? — он только вскинул брови и улыбнулся, когда Асгейр, улучив минутку без Мелии, схватил его за плечо и впечатал в стену для короткого разговора. — Она ведь не вещь и не собака, друг мой. И если бы она сама не желала со мной говорить, я бы никогда не стал ее тревожить. «Ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу тебя, — Асгейр опустил голову на грудь, закрыл глаза. — Чтоб ты сдох…» «Так убей его, — вкрадчиво прозвенел над ухом голос Кудрун. — Выпусти ему кишки, напои море его кровью». Ее слова умели пробираться куда-то внутрь — щекотать изнутри, так что перед глазами всплывали все те образы, о которых она говорила. Асгейр почувствовал в руках приятное, будоражащее напряжение — как от оружия, рассекающего плоть; ощутил глазами за закрытыми веками алый кровавый разлив, его блестящую бархатную теплоту. Он увидел, как рассекает купца Саилима — от макушки до паха, чтобы тело распалось на две половины, точно колода под топором. Асгейр содрогнулся, раскрывая глаза и выныривая из видения — сладкого, как женская ласка. «Нет, — он потряс головой, стараясь привести себя в чувство. — За волокитство не убивают. Колотят, дегтем мажут — но не убивают». «А за измену? Что делают с любовником жены?» «Выламывают ребра и наматывают на них кишки, еще живому, — Асгейр вновь посмотрел на нос корабля, но Мелии и купца там уже не было. — Но он не ее любовник». «Он скоро им станет». «Молчи! — Асгейр почувствовал, как его колотит. — Мелия не такая! Даже если она меня разлюбит, она сначала скажет об этом». «Ах, конечно же…» Асгейр рывком поднялся с канатов и пошел вдоль борта. Его колотило. Он высматривал Мелию и купца по всей палубе, но найти их никак не мог. Матросы поглядывали на него опасливо и сходили с дороги. Прятали глаза. Он никогда не имел подобного опыта — не любил никого, кроме Мелии, и никогда у него не было повода ревновать — разве что к старшей сестре, ради которой, Асгейр знал, его забудут без сомнений, — но это ведь иное… — Ты раззадориваешь меня нарочно, — пробормотал он, не пытаясь говорить мысленно — на него и так тут все косятся, чего бояться? — Дуреешь без крови. — Дурею, — откликнулась смешком Кудрун. — Так истосковалась, что снисхожу до разговоров с тобой, мое ничтожество. Но я знаю, что кровь прольется. Впрочем, так даже лучше. Из пустой ревности ты убьешь только его. А если измена уже свершится — зарубишь обоих? — Нет! — Асгейр широко распахнул глаза. — Я никогда ее пальцем не трону! — О, ну это точно — она тебя к себе никогда больше не допустит… Ты ведь почему-то хуже, чем этот улыбчивый незнакомец. Асгейр вскинул руки — в одной он все еще держал рукоять меча — и так сжал свои виски, что в них заныло. — Зачем ты это делаешь? Зачем? — прорычал он, нетвердой походкой направляясь к трюму. Какой-то матрос встал у него на пути, попытался что-то сказать — путал слова островной речи с речью северян, нервно взмахивал руками. Асгейр сдвинул его со своей дороги одной рукой. — Ты что, тоже ревнуешь? Но ты ведь не можешь! Ты сама говорила — тебе нечем любить и ненавидеть! Ступени в трюм скрипели под его ногами — Асгейр нарочно вдавливал пятку в пол, не пытаясь объяснить себе, зачем это делает. Выталкивая из мыслей досадный образ: как старался хлопать дверью и греметь посудой перед тем, как зайти к Руе — вдруг та переодевается? — Я тоже так думала, — в полутьме краем глаза он видел высокий светлый силуэт Кудрун. Она шла за ним, почти вровень, ее рукав и холодные пальцы то и дело касались его руки. — Но, оказывается, страсти бывают и от рассудка. Я думаю о том, что стои́т между мной и объектом моей жажды — и начинаю ненавидеть… Потому что понимаю, что должна ненавидеть. Ты ведь знаешь, мы, в конце концов, отражаем чувства своих Мечников — как зеркала. И ты меня так щедро напоил ими: ненавистью, ревностью, тоской… — Их нигде нет, — оборвал он ее жалобу. — Я плохо посмотрел на палубе. — О, правда? А как же покои купца? Ему выделили лучшие, ты помнишь? Вот они, за углом… Она положила подбородок ему на плечо и тихо рассмеялась на ухо. — Или ты предпочтешь закрыть глаза? Неужели ты трус, Асгейр? Он дернул плечом, отталкивая ее от себя. Пролетел через коридор. Остановился перед дверью. Отчего-то знал заранее, что будет закрыто, и поэтому рубанул — не беспокоясь ни о резных узорах доброго дерева, ни о мече в руках. Щепки брызнули в стороны. Захрустело, разлетаясь, дерево. Он влетел в каюту, которой никогда раньше не видел. Ослеп на миг от яркого света масляных ламп. Сердце упало вниз — ледяным камнем запуталось во внутренностях, сместило нижние ребра. Мурашки побежали по спине и рукам. Про такое на Севере говорят — Айвенгейра дохнула. Мелия спрыгнула с кровати — с Саилима, на котором сидела верхом. Белая, как призрак, в одном исподнем платье. С убранными — она всегда собирала косы перед близостью — волосами. С ярко-рыжими, волнистыми прядями, упавшими на искаженное злостью, красное от стыда лицо. Она говорила ему что-то, шла навстречу. От нее пахло по́том и терпкой женской влагой. Наверно, хотела его выгнать. Асгейр сам не знал в себе такой прыти — не помешала даже больная нога. Он обошел Мелию по кругу, в одно мгновение оказался над кроватью. Саилим набросил на себя одеяло, скрывая наготу. Приподнялся на локте с видом раздраженного господина, чей отдых прервали бестолковые слуги. Его полные, слишком женственно, тошнотворно очерченные губы складывались в какие-то слова, но Асгейр ничего не слышал. В его ушах шумела кровь. Он увидел отражение меча в глазах Саилима, и увидел, как недовольство в них сменяется ужасом. — Стой! — голос Мелии громом прорвался сквозь одурь, но Асгейр не послушался. Как пес, что срывается с цепи — он напряг волю, его переполнил гнев. А потом он разрубил Саилима вместе с кроватью. Правда, не вдоль, как хотел, а поперек живота. Саилим заорал — коротко и пронзительно. Внутренности и кровь брызнули наружу, а потом рухнули вниз. Вместе с купцом Асгейр разрубил кровать под ним. Набитый соломой матрас, тоже разрубленный пополам, подушки и покрывала упали в разлом вместе с половинками тела. Кровь быстро впиталась в набивку. — Что ты сотворил! — шипя, Мелия оттолкнула Асгейра от кровати и упала на колени. «Руби, — Асгейр не различил, чей это голос — его или Кудрун? — Руби изменщицу». Ее тонкая шея, ее усыпанные веснушками лопатки в вырезе рубахи были прямо перед ним, под ним… Мелия вытащила верхнюю половину тела. Она еще содрогалась, а может, Асгейру просто казалось. Мелия уложила тело на пол, взялась за вторую половину. — Закрой дверь! — рявкнула она, с натугой вытягивая ноги Саилима из-под матраса и обломков кровати. — Сейчас сбегутся! Асгейр послушно подошел к двери, захлопнул ее. В том месте, куда он ударил, зияла огромная дыра. Чтобы прикрыть ее, Асгейр взял красивый плетеный стул и подпер им дверь. Потом оглядел комнату, увидел корзину с фруктами в углу. Это были желтые большие апельсины, которые не гнили много дней. Он вытряхнул их на пол, а потом склонился над корзиной, и его стошнило. — Держи дверь! — Мелия приложила верхнюю часть тела к нижней — испачкалась в крови с ног до головы, ее белое платье было таким красным, как если бы… Асгейр покачал головой. Не выпуская корзину из рук и проклиная весь мир за то, что в покоях купца Саилима не нашлось даже кружки воды — лишь бутылки вина, — прошел к двери. — Что… — во рту было горько от рвоты, а язык плохо слушался. — Что ты делаешь? — Спасаю тебя! Нас… — Зачем? Я убил его, а ты его любила… Мелия бросила на него злобный взгляд и уложила руки на живот Саилима. Она начала молиться, а в лопатки Асгейра ударило — сквозь дверь он слышал ропот матросов, те уже начали долбиться в дверь. Страшная рана затянулась на глазах, а потом купец Саилим выгнулся и заорал от боли. Мелия вскочила на ноги и заголосила: — Ему плохо! Ему стало плохо! Взмахом руки и выражением глаз она повелела Асгейру отойти от двери, и тот, одуревший от происходящего, послушно отошел. *** Тсия сидела у очага, вытянув к огню ноги — хотя ей это было без надобности — и неспешно точила лезвие. В нем отражались красные и черные пятна углей. И такое же черное, безобразное лицо — Вейдарель обещала ей больше не лгать и в самом деле больше не лгала. Даже так. — Вы похожи, — сквозь потрескивание очага донесся слабый, подрагивающий голос кюны — нежной девочки, которой варг прокусил шею и плечо. Теперь она лежала в кровати, укутанная в бинты и меха. Под ее глазами пролегли круги, губы запеклись, но старая нянька — целительница — была уверена, что та скоро поправится. — Как брат и сестра. Правда, я даже приняла тебя за него там, в лесу… — Моя сестра тоже нас перепутала, — откликнулась Тсия. — Даже бросилась обнимать его. — А он? Что он сделал? — заморгала в полутьме девочка, вытягивая шею. — Саданул ее в живот. — Он, наверно, случайно… Вы похожи, — девочка покачала головой. Видимо, неаккуратное движение причинило ей боль — она поморщилась и притихла. На мгновение. — Скажи, как он сражался? Тебе сложно было его убить? — Лучше всех, — Тсия пожала плечами. — С кем я сражалась прежде. Но нет, сложно не было. — Ингмар сказал, что тебе бесполезно мстить, — коротко вздохнула кюна. — Что нельзя вставать у тебя на пути. Это правда? Ты непобедима? — Да. Да. Пару лет назад Тсия сошла бы с ума, если бы обладала такой силой. Если бы не боялась ни боли, ни смерти, ни горя. Не ведала стыда и страха. Пятнадцатилетняя Тсия отдала бы за такое душу, не подумав о цене. Что ж, Вейдарель исполнила все свои обещания — даже самые невероятные. — Он умер достойно? — кюна даже приподнялась на кровати, выбираясь из кокона шкур. Соскользнув, они открыли бинты, мягкие, без проступающих ключиц, плечи и начало груди, похожее на белое поднявшееся тесто. — Что-нибудь говорил? — Может, и говорил, — Тсия поворошила уголья. Она не чувствовала, но по людям вокруг видела — здесь зверски холодно. — Я не слышала. Он бился до последнего, и ушел в море. У нас это достойная смерть. — У нас тоже, — кюна вздохнула и поежилась. — Он тебе понравился? Тсия обернулась. Под ее взглядом девочка съежилась, натянула одеяла повыше. — Я имею в виду… — Айвенгейра возьмет его в свою свиту. Он хорошо сражался, умер в бою. Если бы меня можно было убить, мы бы умерли вместе на том утесе. Кюна вздохнула. А потом выпалила: — Лейкнир… непростой. Был непростым, да. Я видела, что дружинники его не любят, а женщины постарше побаиваются. Не знаю, почему, он никогда не делал им ничего дурного. Может, потому что он другой? Мама воспитала его другим, а потом… мне кажется, у него что-то в голове работает не так, как у других. Он замечательный. Он добрый, и щедрый, и храбрый… Если знает, что ему надо быть добрым, щедрым или храбрым… Мне кажется, вы похожи. Ты такая же, правда? — Не знаю. Зачем ты спрашиваешь? Ингмар попросил меня рассказать тебе о его смерти. Спрашивай о ней. — Я не видела его четыре года, — прошептала кюна. — Почти четверть из того, что живу на свете… Я даже начала забывать, как он выглядит. Ты последняя его видела. Ты… — Говори яснее. — Мертвая вёльва, пророчица-под-ясенем, Смерть, она никогда не врет. Она сказала, что Лейкнир вернется, просто не таким. Ты убила его. Значит, он не придет. Но старая вёльва никогда не лгала. А ты похожа на него. Когда сидишь лицом к огню, я вообще забываю, что ты не он. Я не знаю, разве сон о еде может накормить? А мне кажется, что может… Когда ты говоришь, когда смотришь в огонь, мне кажется, будто… Девочка сжала в пальцах медвежий мех и наклонилась вперед, заглядывая в глаза Тсии. Умоляя о чем-то, молчаливо приказывая, требуя и взывая к тому, что давным-давно сгорело без остатка. Кюна мало походила на человека. Впрочем, как и Лейкнир, как и сама Тсия. Их кожа была слишком светлой, прозрачной, с проступающими капиллярами. Ресницы и брови — слишком светлыми, а губы — бескровными. «Выточенные изо льда» — оказывается, на Севере такое любили и почитали за красоту, называли благословением Айвенгейры. За год пути Ингмар столько рассказывал о сказочно красивой юной кюне, которой никто не мог отказать. Которую баловали, которой восхищался весь двор. Чтобы теперь смотреть на нее и понимать, что сама Тсия, которую все детство шпыняли за лягушачий рот и белесые ресницы, выглядит почти так же. Почувствовав, что ее молчаливая мольба не имеет силы, кюна заговорила — почти закричала: — Ингмар сказал, что ты пришла убить Айвенгейру! И что если ты вернешься, я не должна сопротивляться. Если ты захочешь стать кюной — конунгом — да хоть новой Айвенгейрой — я должна принять это. Скажи, ты останешься? Ты будешь править нами? — Я не он, кюна. И тебе его не заменю. Тсия поднялась на ноги. Кюна дернулась, зашипела от боли. Но все равно откинула все шкуры и одеяла, спустила ноги с кровати — маленькие белые стопы, похожие на голубей, — и босиком по камню и давным-давно истлевшей соломе побежала к Тсие. — Ты забрала его у меня! — выкрикнула, влетая в нее всем телом — наверняка теплым, и мягким, и живым, — только ощутить этого не получалось обгорелой кожей. — Но он обещал вернуться, и вёльва сказала — почему ты теперь отказываешься занять его место?! Я не могу… Я не хочу, я не верю!.. — Иди в кровать, — Тсия глядела поверх светлой макушки, чистых расчесанных волосок к волоску прядок. — Брата тебе никто не заменит. Если хочешь узнать еще что-то о том, как он умер — спрашивай. Я отвечу. Кюна вытянулась всем телом. Заглянула в лицо Тсии. Большие, прозрачные, как изморозь на окне, глаза блестели, губы подрагивали. — Ты нас ненавидишь, правда? Ингмар сказал, что северяне причинили тебе много горя… — Нет. Иди в постель, кюна. Та не сдвинулась с места. Тогда Тсия обхватила девочку за талию, приподняла и в два шага отнесла к кровати. Посадила на ее край. Кюна вцепилась в покрывало пальцами, а в лицо Тсии — глазами. Вся ее кожа покрылась мелкими пупырышками, а губы посинели. Она дрожала, даже не замечая этого. Тсия накинула на нее в несколько слоев одеяла и шкуры, повернулась и вышла из покоев. *** Она спустилась в длинный зал, где у очага сгрудились немногие вернувшиеся ярлы. В огромных плащах они напоминали не то медведей, не то воронов. Красно-лиловые отсветы каменного дерева плясали по их обветренным, острым лицам. Когда Тсия вошла в залу, их взгляды обратились к ней. В них не было ни зла, ни отчуждения. — Айвенгейра беснуется, — дернул бородой в сторону двери ярл Ингмар. — Таких бурь давно не бывало. Почувствовала, что ты пришла. Боится. — Что будешь делать? В такую пургу ни зверь, ни человек не пройдет, — белый, как призрак, ярл Хафса покачал головой. — Она пройдет, — хмыкнул ярл Ингмар. Потом нахмурился и через очаг взглянул на Тсию. — Пройдешь же? Тсия кивнула. К ней уже спешила девочка — кажется, ее звали Тринн, — служанка, полукровная дева с косами, чуть отливавшими рыжиной. В руках у нее был рог, доверху наполненный каким-то пенным напитком. Тсия покачала головой, поднимая руку, чтобы жестом остановить служанку. Коротко вздохнув, Тринн развернулась и пошла к другому ярлу. Из рога пили все по очереди — что-то это значило, что-то о чести и обещании не обнажать оружие. Меч дрогнул в ножнах, но Тсия не взялась за рукоять. Она и так видела. Дева Мюрнвейд, дочка Ингмара. Она стояла в тени колонны, незаметная и тихая, как тень. Но Тсия сразу поняла, что под складками ее плаща — судорожно сжатые руки, напряженные, раставленные локти. Мюрнвейд выпрыгнула перед ней. Что-то крикнул ярл Ингмар. Тсия успокаивающе сжала рукоять меча. Мюрнвейд пырнула ее в грудь кинжалом. — Стало легче? — спросила, спокойно глядя сверху вниз в искаженное от слез, взбешенное лицо девочки. — Ты убила его! — Дура малахольная! — Ингмар отскочил от очага, перевернув лавку, сбил с пути какого-то ярла и обхватил дочь обеими руками за талию, оттаскивая от Тсии. — Что я тебе говорил?! Прости ее, кюна! Тсия пожала плечами и молча вытащила кинжал из груди. А дева Мюрнвейд была не промах — попала аккурат в зазор между пластин в том месте, куда год назад вонзил копье Лейкнир. Ярл Хафса коротко вздохнул. Остальные ярлы переглянулись, но ничего не сказали. — Иди к Сигнир! — ярл Ингмар глянул сверху вниз на дочь, которая молча, упрямо выкручивалась из его рук. — Лейкнир принял бой и умер как воин! Не за что мстить! — Почему она не умирает?! — взвизгнула Мюрнвейд, скашиваясь на Тсию заплаканными глазами. — Она драугр?! Чудище?! Почему вы вообще пустили ее на порог! Убийца! — Я отведу ее, — ярл Хафса, покачиваясь, прошел к Мюрнвейд. Осторожно, как малого ребенка, обернул в свой лохматый плащ. Мюрнвейд тут же обмякла и расплакалась, утыкаясь лицом в грудь деда. Тот, чуть пошатнувшись под весом полнотелой девы, зашагал в покои Сигнир. Тсия встала над очагом, над горящими углями. Ингмар вернулся на свое место. — Прости ее за эту выходку. Лейкнир был ее нареченным. — Где Айвенгейра? — За Инеистыми горами, — Ингмар взял кочергу и прочертил яркую алую полосу в углях. Затем ткнул и очертил круг чуть пониже. — Здесь мы. Она недалеко, только ее сторожат. — Фирнэ Диандах? — Вечный Воитель, — кашлянул один из ярлов. — Непобедимый. Богоубийца. Тсия глядела на пылающие линии в углях. — Это все? — Нет, — Ингмар сжал губы и нахмурился. — Двадцать лет назад — ну, или чуть меньше — у Айвенгейры появилась новая забава. Тсия подождала немного. Угли то вспыхивали ярко, то притухали, словно живое дыхание. Но постепенно их свечение делалось все более слабым. Поняв, что ярл Ингмар не собирается продолжать — и никто из ярлов не подхватывает его речь, — Тсия спросила: — Что за забава? — Твой отец, кюна. Тсия медленно повернула голову и посмотрела на ярла, который выпалил это. Молодой, напряженный, как туго натянутый лук, он судорожно перебирал в пальцах подол свалявшегося плаща. — Продолжай. — Молчи лучше, — рявкнул ярл Ингмар. — Твой отец умер на полпути из Ланэрваля. Сама небось знаешь — искололи его стрелами, как сугроб под скосом крыши сосульками колет. Наша кровь медленная, умираем мы долго. Но Айвенгейре его своеволие давно не нравилось. И она хоть после смерти решила его наказать — подняла тело в виде драугра, живого мертвеца. С тех пор все приказы ее он нам доставляет. Ну, когда не пророчество нужно, это к жрицам больше, а конкретные — столько-то людей возьми, да вот этому ярлу башку снесите, много больно о весне думает. В общем, не тревожься — это ледяной покойник, а не твой отец. Чужак. Бей, не раздумывая. — Немертвый воитель, Вечный Воитель и, наконец, сама Айвенгейра, — вслух подсчитала Тсия. — Это все? — Все, кюна. Даже ледяные гончие и варги не ходят за перевал Инеистых гор. Уши, нос, пальцы — все чернеет и отмерзает за десяток минут. Ветра сшибают с ног. Под снежными шапками — расщелины и провалы. У самого подножия есть Ледяной Чертог — что-то вроде храма, куда уходят родившие женщины, жрицы Айвенгейры. Это последний оплот живых людей, но лучше тебе к ним не заглядывать. — Ясно. — Знаю, тебе не терпится с ней разделаться. Но у меня к тебе есть одна просьба… Тсия согласилась. Затем обвела взглядом дюжину мрачных лиц, подсвеченных снизу пурпуром и кумачом, зачерненных грубыми, густыми мазками угольных теней. Она прикрыла глаза, зная, что дальше будет. Ингмар взял рог из рук Тринн. Запрокинув голову, сделал последний жадный глоток. Выплеснул остатки на уголья. С шипением к крыше взвились едкие клубы черного дыма. Остальные ярлы повыхватывали ножи и начали их рукоятями звонко ударять по каменному борту очага. — Двести лет вёльвы потчевали нас обещаниями, — проревел ярл Ингмар. — Что придет сын Севера и дочь Юга. Что смехом и скорбью, чарами и клинком, холодным зимним днем и жаркой приморской ночью — двумя частями единого целого они породят героя. Воина с железной кожей, с бесстрашным сердцем, с силой десятерых. Не думали мы, что этот воин окажется девой… Да что там: мы давно перестали верить в песни старух. Но твой отец, Яргир Корабел, поверил. Он уплыл на Юг и породил тебя. Ингмар обвел взглядом прочих ярлов и широким жестом указал на Тсию: — Вот она! Моя дочь только что всадила ей в сердце нож, и нож погнулся, не пролив крови! Некоторые здесь видели, как сражается Яргирова дочь — скажете, что нет в ней силы десятерых? Есть! Она в поединке убила Лейкнира, вышибла из его рук копье Айвенгейры. В чем вы еще сомневаетесь? Боитесь, что если она проиграет — Ледяная Госпожа предаст вас участи худшей, чем смерть? Ярлы молчали, но Ингмар не мог успокоиться. Он продолжал рычать: — Да разве наша нынешняя участь лучше смерти? Довольно! Тсия повергнет обоих воителей, а затем расправится с Айвенгейрой. Вернет тело деве Идвенн, милосердной, и та вернет в наши земли весну. И, ледовые гончие вас разорвите, я буду среди тех, кто эту весну встретит! — Так, кюна? — Хафса, щуря выцветшие глаза, через всю залу взглянул на Тсию. Она ответила ему прямым взглядом: — Я пойду и убью Айвенгейру. Ярлы заревели, загрохотали рукоятями кинжалов по камню. Они ликовали. Тсия молчала. *** Мелия твердила матросам, что у купца Саилима оказалась какая-то внутренняя болезнь — что он плевался кровью, кричал, бился в конвульсиях и сломал кровать. Что они с Асгейром пытались спасти его, но все тщетно. Конечно же, матросы ей не поверили. Но и глядя на окровавленный меч в руках Асгейра спорить не стали. Только в ближайшем порту попросили покинуть корабль — что-то там наплели, так же неправдоподобно, как Мелия. — Мне не следовало его убивать, я знаю. Но и ты бы могла… — Что могла? — не оглядываясь на него, маленькая, шустрая Мелия сновала среди прохожих на торговой улочке. Подволакивая больную ногу, Асгейр едва успевал за ней. — Признаться мне. Предупредить. Я… — А ты сам не понял? С самого убийства Саилима она говорила с ним так — отрывисто, холодно. Так, будто ненавидела. И Асгейр только одного понять не мог: почему она не велит ему убраться прочь? — Почему ты меня защитила? Выгородила? — Асгейр боялся поднимать этот разговор на корабле — вдруг матросы услышат, зачем лишний раз раззадоривать… А может, просто боялся, но сейчас, глядя, как она отходит от него все дальше, понял — откладывать больше не может. — Раз разлюбила меня и полюбила его… Мелия встала как вкопанная. От неожиданности Асгейр влетел в ее лопатки, испуганно отшатнулся. Мелия обернулась. Старушка, врезавшись в ее плечо, начала ругаться, но бросив взгляд на взбешенное лицо — умолкла и ускорила шаг. — Я выросла с тобой и ты мне дорог, — медленно, с трудом подбирая слова, процедила Мелия. — Но я никогда не клялась тебе в вечной любви, я тебе ничего не должна. Да, ты мне дороже незнакомого человека, который мне приглянулся. С которым мне было легче. С которым мне хотелось… Она закусила губу, но Асгейр уже понял — ее заносило, она нарочно ковыряла его рану, доставляла боль. — Ты все испортил. Они могли бы довезти нас намного дальше. Но что ты прикажешь мне делать — испепелить тебя? Сказать матросам выкинуть тебя за борт? Нет. Все, идем! Она отвернулась и зашагала по улочке. Асгейр не мог ее отпустить. Она выбросил вперед руку, схватил, утопил в своей ладони ее тонкое запястье: — Мне оставить тебя? «Скажи, что я тебе нужен. Что этот купец был блажью, что ты от горя с ним…» — Я никогда не просила тебя следовать за мной, — Мелия взглянула на него искоса, сквозь упавшую на глаз рыжую прядку. — Но я не буду бросать тебя одного в чужой земле. Хочешь — оставайся со мной. Она выдернула запястье из его ослабевших пальцев и пошла дальше по улице. Ни один корабль не шел прямо до Кедверуна — самой северной пристани в мире. Сначала нужно было взять корабль до Иэлиры, холмистого острова, а оттуда уже — ладью вдоль берега до северных пристаней. Пока они об этом расспрашивали, люди в порту странно поглядывали на них, иноземцев, одетых по чужой моде. Пытались продать что-то — одежду потеплее, припасы, но когда понимали, что за душой у них ни гроша — махали руками. Мелия долго считала что-то в уме, потом вздохнула. — Нам не хватит, никак. Надо заработать. — Я могу податься к кому-нибудь в телохранители, — предложил Асгейр. — Или поискать, где тут сражаются за деньги… — Это долго! — раздраженно отмахнулась Мелия. Потом, задумавшись, скинула с плеч накидку — Асгейр невольно дернулся следом за ней, но трогать не посмел. Мелия расстелила накидку в углу широкой площадки и стала показывать фокусы: создавала огоньки, перемещала предметы, гадала. Зеваки бросали медные монетки на разостланную накидку. Асгейру же Мелия приказала стоять рядом с мрачным видом, чтобы никто не додумался приходить и требовать долю за место. Выступать ей пришлось три дня, и это еще ничего. Один раз к ней приехал паланкин с какой-то дамой — Мелия забралась внутрь и выбралась через десяток минут с половиной нужной суммы. Оказывается, дама хотела, чтобы ей погадали. Наконец, им удалось снять каюту — одну на двоих — на корабле до Иэлиры. Асгейр надеялся, что это поможет им снова сблизиться, даст толком поговорить. Зря. Мелия целый день стояла на палубе, разговаривала с матросами, расспрашивала про северян. Асгейр ждал ее в каюте, в полутьме. Сквозь дерево доносился глухой плеск волн. — Что, умираешь от ревности? — однажды Кудрун возникла перед ним — впервые за долгое время. Приподняла ледяными пальцами его лицо за подбородок, с усмешкой заглянула в глаза. У нее самой они были обжигающе ледяными, как снег, в который опускаешь горячие руки. — Что тебе надо? — усталость навалилась на плечи. Он столько гонял безутешные мысли в затекшем, болезненном разуме, который изнутри давил на виски, чтобы теперь оправдываться перед еще одной женщиной. — Что мне надо? — Кудрун хихикнула — на грани истерики. Ее ласковые, вкрадчивые пальцы в мгновение отвердели, стиснули его подбородок, исчезли — и прилетели раскрытой ладонью по щеке. — Что мне надо?! Асгейр зажмурился. В голове зазвенело от силы удара, но он не поднял руки, чтобы заслониться. — Я — Клинок! Твой Клинок! Что чувствуешь ты — то зеркалом отражается во мне. А ты сходишь с ума от ревности! И я следом за тобой… у тебя есть я, я могу принести тебе славу, я могу дать тебе то, что твоя Мелия никогда больше не даст — ты ей противен, ты ей не нужен… — Мне все равно, — слабым голосом откликнулся Асгейр. Больше всего ему хотелось рухнуть на постель, закрыть глаза. — Пусть хоть ненавидит меня. Я просто буду ее защищать. Но голос Кудрун ввинчивался в уши, сверлом бил сквозь висок до пульсирующей болью точки в самом центре головы. — Ах, какая преданность. Какая одержимость. Да ты не мужчина, Асгейр! Ты вшивый пес, готовый лизать бьющую тебя руку. Она наконилась вперед и обхватила его щеки ледяными руками, сжала так, что заныли скулы. — Ты можешь не желать моего тела, можешь не хотеть глядеть на меня, но ты должен быть моим и только! Ты уже напоил меня кровью, я уже не просто железка в твоих руках, — Кудрун ощерилась. — Связь Клинка и Мечника — особая связь, они обязаны быть первыми друг для друга, должны делить плоть и кровь, должны посвятить жизни друг другу. Ты все переломал, мы уже с тобой изломаны — хуже некуда. Я всегда буду отражать в тебя твое пренебрежение, твою ревность, твое малодушие. Но я предупреждаю тебя — мое терпение истекает! — А если я не хочу? — Асгейр обхватил ее запястье рукой и сжал так сильно, что живая женщина бы вскрикнула — но Кудрун молчала, и он решил добить ее словами. — Мне нужна была твоя сила, а не ты! Никто не предупреждал, что надо будет делать что-то с твоей больной любовью! — Поздно! — прошипела Кудрун, а в уголках ее глаз собрались злые кипучие слезы. — Ты получил силу, так теперь изволь платить. А если откажешься… Если решишь унизить меня так… предать меня… Помни, ты уже связан с Клинком плотью и духом. Я завладею твоим телом и заставлю убить всех, кто тебе дорог, кто отвращает тебя от меня, а потом убью и тебя самого! Выпущу внутренности, чтобы ты, умирая в муках и барахтаясь в собственных потрохах, вспоминал, как ошибся! — А что тогда станет с тобой? Когда я умру? Кудрун не ответила. Ее мерцающие бешеным блеском глаза начали гаснуть. Она медленно осела на пол, на колени у его ног. Уперлась лбом в край кровати. Асгейр снова ощутил мерзкое, свербящее чувство — не должна северянка становиться на колени, ни перед кем… Он потянулся, чтобы взять ее за плечи и поднять, но Кудрун заговорила: — Я ли виновата, что мне достался ущербный Мечник? — прошептала она слабым, влажным голосом на грани шепота. — Ты никогда не сольешься со мной в бешеном танце мечей, в вихре битвы, ты всегда будешь помнить о своем увечье. Не познаешь истинного наслаждения искусства. А я никогда не почувствую, как это — быть человеком. Даже сталь может желать и бояться, это умеют даже безмозглые жуки и планктон в море. Но любить, сожалеть, мечтать, обожать — только живое, из плоти и крови, человеческое существо. А ты дал мне лишь ревность и отчаяние. Так стоило ли это того, чтобы быть? Асгейр вздохнул и обхватил ее обернутые в меха плечи ладонями. Поднял — ватную, не сопротивлявшуюся, — и усадил на кровать рядом с собой. Поколебавшись, обхватил за плечи и прижал к груди. Она не плакала. Наверно, не умела. Но Асгейр чувствовал, как она подрагивает в его руках, как прежде дрожала в ножнах. Все эти громкие, хлесткие, обидные слова. Нужные лишь для одного простого, ясного как день приказа-просьбы: «Люби меня! Прошу тебя, у меня никого нет и не может быть, кроме тебя!» Асгейр глядел на нее, ослепительно-прекрасную, в платье из шерсти тончайшей выделки, в волчьих шкурах и резных, благородных браслетах на худых запястьях. Все детство он мечтал о подобной женщине, но знал — северянка ему никогда не достанется. Он — пришлый, ублюдок чужеземной женщины. Северянки вручают свои сердца лишь настоящим северянам, ждут их десятилетиями, если надо. Гордые. Стойкие. Ледяные. Кудрун вышла из самой смелой его грезы, но… Похоже, он врал самому себе. Ничего дороже заливистого смеха, легкомысленного, точно приморский ветер, нрава и копны пламенно-рыжих волос не было в его жизни. — Я не могу ее оставить, — прошептал Асгейр. — Уж извини, что я у тебя такой увечный. Но ты могла отвергнуть меня там, в пещерах, так что в своей неразборчивости вини только себя. И уйми ревность. Даже если Мелия нужна мне, я ей совсем не нужен. Мы дойдем до конца ее пути, а потом пойдем туда, куда ты мне прикажешь. Да, он не выбрал ее добровольно. Не отвернулся ради нее от всего мира. Но дело обстояло куда проще: его солнце отвернулось от него, и он, пусть и от безысходности, будет теперь с Кудрун.