I. Denial

— Объект 8783 движется в направлении 5-й Авеню, не упустите его из виду. Ночная мгла поглощает худощавые улочки старых лофтов — архитектурного беспредела времен Великой депрессии. Понастроенные внешние лестницы посредственно загораживают прицел бесконечных взглядов из тьмы, и на последнем дыхании он пытается сорваться с крючка преследования. Учащенное сердцебиение гулом отдает в ушах, надоедливым звоном и даже шершавым механическим голосом. — Объект 8783 движется в направлении 5-й Авеню, повторяю… 5-й Авеню, будьте готовы нападать по команде. Теперь отчетливее звучит механический голос в радиоприёмнике, настроенном на соответствующую частоту в диапазоне нескольких миль. Без продыху скрывающийся в ночи человек продолжает внимать их словам, заведомо позаботившись о маршруте побега. Здесь пересечь людный переулок, миновать малых размеров сквер и далее пробраться на заветную 5-ю Авеню, слиться с толпой и бесследно исчезнуть. Он бы так и поступил, если бы в этих проклятых догонялках принимала участие только серая массовка — но на его судьбу глаз положил некто более влиятельный. Следовать маршруту сейчас не позволит истощение — предел сил настолько близок, что он с трудом разглядывает спасительный переулок и ныряет в него. Дыхание сбивчивое и рьяное настолько, что колет под рёбрами, и мужчина заходится в кашле, переходя на медленный шаг. Радиоприемник из последнего хрипит невнятные фразы, разобрать которые отчасти можно только прислушавшись: — След утерян, объект 8783 исчез из области видимости. Мужчина выдыхает грузно, точно сбрасывает с плеч все нажитые за несколько лет проблемы, и плетётся сквозь узкие улочки в направлении золотистых искр. Это мелькают витрины люксовых магазинов и кипящие жизнью кафетерии; это блеском отдают обвешанные гирляндами деревья, и свет отражают суровые позолоченные орлы. Там отдалённо эхом проскальзывают голоса, возвышаются к небесам застеклённые высотные здания и облицованные тёмным кирпичом старинные церкви. Отдышаться выходит лишь спустя полмили, когда блеск внешней красоты, что затмевает всё внутреннее уродство, слепит глаза. Здесь он мешается с толпой подобно растворимой шипучей таблетке — сливается, и теперь более уверенно следует в нужном направлении, в беспокойстве пальцами ощупывая в кармане пачку сигарет. Эта зависимость подобно наркотикам, что мешают в коктейль проституткам какие-нибудь помешанные извращенцы, но она дарит приятное спокойствие. Доставать зажигалку он не торопится и остро озирается, ощущая на спине пронзительный взгляд откуда-то из тени переулка. Возможно, это уже паранойя, ведь даже заглохший радиоприёмник не проявляет более признаков жизни. От духоты и больше беспокойства мужчина распахивает ворот и вдыхает полуночный воздух с примесью автомагистралей и выхлопных газов, которые ощущаются лишь моментным дуновением и тут же исчезают с вереницей дорогого парфюма. Мимо ступают со смехом молодые девушки, в дорогом полушубке и короткой юбке, от которых исходит неприятный запах алкоголя. Но это лишь мгновенье, и жизнь столь же быстротечна, как и момент взглядов встречных прохожих. По истечении нескольких минут быстрой ходьбы он сворачивает в менее оживленный переулок и останавливается возле невзрачной антикварной лавчонки с потертой вывеской, на которой каллиграфически был выведено название «Dum Spiro Spero». Взгляд задерживается на витиеватых буквах лишь на долю секунды, и мужчина усталой походкой направляется внутрь. Подвешенная к потолку при входе музыка ветра переливается томной мелодией от дуновения, и аутентичная кладезь всевозможного антиквариата утопает в рассеянном золоте свете. Из тёсанного дерева на полочках играючи общаются медведи, развешанные картины так и манят взор мечтательного покупателя мягкими мазками масел. Витает в воздухе приторно-терпкий запах ладана и смешивается с неприятными кляксами какой-то масляной смазки, которые исходят прямо от стойки продавца. За ней — миниатюрная девушка, что с усердием натирает лакированный мушкет с выгравированными на нем инициалами «Ш.Б.» (Шеврёз Боумин), огибая латунный спусковой крючок. На вошедшего она даже не поднимает глаза, продолжая безучастно водить по тёсанному стволу мушкета. Без слов мужчина роется во внутренних карманах макинтоша, вынимая оттуда невзрачный носитель размером, наверное, с глазное яблоко, что косо смотрело на него из банки с формалином. Любой его жест — заранее обусловленный символ, и девушка моментально перехватывает ценные материалы, подменивая невзрачность объёмной флэш-картой, и медленно кивает. Здесь тоже хранилась особая авантюра, менее значимая для интересов рынка, однако служащая во благо его безопасности. Шаг вперёд и назад — со всех сторон его окружает безумная смерть, и с кровавыми прожилками в спину ему дышат нажитые враги. Только в стенах замшелого антикварного магазина он чувствует себя в безопасности, стягивая верхнюю одежду и цепляя за крючок на ветвистую вешалку. Здесь он оставляет и короткие черные волосы, зачесанные назад, — купленный где-то по дешевке парик — и серебристые нити волос с морским переливом опадают на спину. Стоя перед овальным зеркалом, нацепленном на стену одним гвоздем, мужчина снимает линзы и, не желая рассматривать врожденные дефекты, отводит взгляд. Кошачьими зрачками скользит по пыльным полкам узкого шкафа и выбирает цветовую гамму последующих ночей — это было коричневое пальто тёплых оттенков и красный вязанный шарф — теперь новый облик сохранится до следующего визита. Он кидает недолгий взгляд на увлечённую процессом девушку и медленно следует мимо неё к чёрному выходу, отрезая прошлую часть себя от нынешней. Ночной сырой воздух щиплет грудь, и ранняя неудовлетворенность и страх вместе с веянием и сигаретным дымом уносятся прочь. Прислоняясь спиной к бетонной стене антикварного магазина, мужчина прикусывает фильтр и пропускает едкий дым в лёгкие, наблюдая, как медленно тлеет и превращается в пепел сигарета. Он тонко стучит по ней пальцем, и подобно снегу осыпается отгоревшая часть. — Позволите присоединиться? — незнакомый голос приводит в чувство, и мужчина заметно напрягается, внешне в беспокойстве скрывает кошачий взгляд за ресницами. Но можно ли разглядеть нечто иное в кромешной темноте переулка, хотя огни бесконечных витрин всего лишь в шаговой доступности одного квартала? — Я не заядлый куритель, если вы могли подумать так, — хрипло отрезает мужчина и специально тушит сигарету о стену брусчатого забора, изрисованного граффити. — Удивитесь, но я тоже, — голос его низкий и скованный, но в какой-то степени властный. Сопоставление со слухами приводит мужчину в замешательство, однако сбегать он не спешит и продолжает выжидать. — Не найдется зажигалки? — Подойдите ближе, — нервно щурится мужчина в попытке разглядеть строго очерченные контуры незнакомого лица. От незнакомца веет промозглым холодом, и скрытый пышными ресницами взгляд покоится под грузно опущенными веками. Сгущённую тьму рассеивает неторопливый шаг, и подошедший на расстояние вытянутой руки мужчина выныривает из тесноты мрака. Слабый блик огня отражается в прозрачно-голубых глазах и проблеском освещает фарфоровую кожу. Перед ними покоится дитя сырых подземелий и запертых помещений — бледность кажется болезненной, и проскальзывающие переплетениями вены подобны шрамам. Незнакомец склоняется над полыхающим фитилём старой зажигалки и наблюдает, как медленно загорается край изодранной сигареты и как тлеет она. Между ними пролегает и взмывает дымовая завеса никотина, и ни один не продолжает начатый разговор. Последний, впрочем, только затягивает и спиной облокачивается на холодную и шершавую бетонную стену, косо оглядывая безмолвного собеседника. Потрепанное пальто дешёвых брендов и вязаный шарф сразу выделяются, но это менее волнует, нежели серебряные нити волос. — Крашеные? — украдкой спрашивает незнакомец, твердо прикусывая фильтр. — Да, — откровенная ложь, но душе спокойнее. — В последнее время ледяной блонд на пике популярности, — незнакомец понимающе кивает. — Не исключено, что это было давлением моды, но я решил провести эксперимент и отдельными прядями выкрасился в этот оттенок. Брюнеты имеют свои недостатки, цвет даже с согласованием всех пропорций взялся слабо, теперь я похож на разношёрстную собаку с пепельными плешами. — А вы? — он рассуждает о профессии, и незнакомец моментально выдавливает: — Парикмахер-стилист. Мой бизнес ниже в четверти мили, здесь я только мимоходом, — разъясняет он и нарочито продолжает: — Всегда моей мечтой оставалась маленькая, но уютная парикмахерская на углу 5-й Авеню, но элита и роскошь занимает всевозможную площадь этой улицы. Для среднего и малого бизнеса арендовать помещение в её пределах — великая значимость. По этим причинам, когда выдается свободное время после рабочей смены, я следую туда и прогуливаюсь средь витрин, продолжая мечтать о несбыточном. Ночь откровений дарит успокоение, и, только когда истлевшая сигарета начинает обжигать пальцы, незнакомец вырывается из пут мечтательности, приминая окурок носком. — Не желаете никоретте? — учтиво предлагает тот и разъясняет: — Таблетка для лечения никотиновой зависимости. Каждый раз, когда тяну сигарету в рот, чувствую угрызения совести и стараюсь бороться с этим. — Откажусь, — настороженно произносит мужчина. — Мне следует идти. — Позвольте последнее, — низкий голос звучит как приказ, нежели просьба, и он замирает, попадая под пристальный взгляд незнакомца. — Угодите перед последним свиданием: разрешите прикоснуться к вашим волосам. Их структура заставляет меня поражаться, использовали кератин? В тишине мрака ответа не следует, и незнакомец это воспринимает как безотказное разрешение, учтиво приближаясь к нему на дозволительное расстояние, которое задаёт сам. Это лишь несколько дюймов, и теперь мужчина вблизи улавливает тонкие ноты дорогого парфюма, которые отчётливо отпечатались на плаще. — Простите, — строго он одёргивает незнакомца, и тот недовольно щурится, неотступно наблюдая за пристальным вниманием к себе. — Мне всё же следует идти. Атмосфера вседозволенности ночного мрака, которая царила доселе, моментально покрывается ветвистым инеем, и рьяное дыхание обжигает колючий холод. Надвигающаяся опасность с опытом чувствуется интуитивно, и мужчина настороженно пытается скрыться в тени. Но только шаг, и крепкий хват обвивает его шею, безжалостно прислоняя к брусчатому забору, где вырисовано крупными буквами «смерть предателям». Впрочем смерть поджидает везде, и даже сейчас удушение размывает взгляд и до приступа дерёт горло. — Но я ведь не отпускал вас, — низко выдыхает незнакомец над самым ухом, перехватывая неожиданный удар снизу и моментально фиксируя оппонента. — Попытки не увенчаются успехом, — предсказывает и тянется свободной рукой к пачке мятных никоретте, в рот запихивая несколько за раз. Глотать он не спешит и выжидательно наблюдает за конвульсиями чужого тела и его отчаянными попытками глотнуть воздух. Только когда сопоставлено время и выбран подходящий момент губами он запечатывает его в жадном поцелуе, языком скользит внутрь лишь ради собственной выгоды. Мятные таблетки измельчаются до порошка — намешанный в них наркотик быстродействующий, и теперь попытки вырваться из чужой власти не кажутся сопротивлением. Угнетённая нервная система замедляет свои процессы, и зажатое в тиски тело медленно обмякает; поцелуй теперь походит на томительное удовольствие с вычурным запахом мяты. — Далеко ведь не скрыться, объект 8783 — Нёвиллет, — остекленевший и безрассудный взгляд цепляется за незнакомца, впрочем, представление их не стоит лишних минут. Мужчина был абсолютно уверен в том, в чьи ловчие сети угодила его мимолётная жизнь, и прекрасно осведомлён, что последует за этим. «Смерть предателям» меркнет перед глазами, и сладкая нега сна окутывает его ватное тело и туманит разум. Мужчина перед ним прожигает неровным взглядом дыру и лыбится на слабость — в этом состоянии Нёвиллет ничего изменить не может. Теперь туша его бессильно скользит по тёсанной брусчатке и головой бьётся о неровности каменных тротуаров, собственно, оппонента это мало заботит. Выступившая на виске кровь оглашает акт победы, и мужчина торжественно возвышается над ним, носком накремлённой обуви неласково пихая в бок. — Скрываться ты умеешь, — выносит он вердикт. — Но играть в прятки до победного не хватает безрассудства. Пошаговым планом не обвести жизнь, и переменчивость шахматных ходов в головах таких, как вы, стратегов, слишком не обоснована. Вы платите за эти идеалы жизнью, за вас мы расплачиваемся деньгами — суровость реалий. Я снова остёр на язык, — он закатывает глаза, и экран телефона подсвечивает его фарфоровую кожу и стеклянный взгляд. — Впрочем…

***

Веки разлипаются только поутру, когда сквозь панорамные стёкла пробивается закатное солнце следующего дня; определить точное время можно только по часам, которые он всегда носил на левом запястье, но они бесследно исчезли. Нёвиллет с трудом отрывается от холодного кафеля и небольшого угловатого ковра прихожей — его, точно подбитую дворнягу, бесцеремонно оставили возле порога. Нескованность рук или ног даже немного тревожит, и мужчина болезненно потирает запястья, пытаясь сфокусировать замыленный взгляд. Жажда мучает неимоверно, но думать сейчас нужно о времени, о том, как выбраться из… этих роскошных хором? Нёвиллет незамысловато потирает глаза — после наркотиков фантазия могла надумать лишнего, — однако место это и правда богато обставлено дорогой мебелью. Но первостепенно взгляд цепляется за белоснежные точки по углам комнаты — все они объективами направлены на него — умные IP-камеры. Неизвестно, следит удалённо владелец этих обставленных хором или наблюдает из соседней комнаты — оставаться здесь он не хочет при любом раскладе, и кроме желания покинуть это помещение ничего более не терзает его. Анализ выгодного хода занимает достаточно времени, а вредить имуществу в отместку на похищение — детский сад. Пока он полностью свободен от цепей рабства, понимает, что всё это просто игра со стороны охотника, и движут им вовсе не благие цели. Просто забава — он должен расценивать это именно так, сосредотачиваясь на поиске выхода. Камеры непреклонно следуют за каждым его ходом по ледяному кафелю, и босые ноги зябко изнывают, но он подавляет внутри любое желание задержать миг нахождения здесь. Глазами он выискивает подобие кисти и любое порошковое средство, которое мельчайшими частицами может осадиться на эпителиальные клетки отпечатков. Ранее, внимательно присмотревшись к замку на двери, он определил его тип как биометрический, значит единственный выход, помимо стороннего вмешательства, остается подбор кода. Если, конечно, устройство не выходит за грань фантастики и не обладает функцией самоочищения после каждого прикосновения. Кухня с панорамными окнами, как и все хоромы в целом, открывает вид на Центральный парк и верхушки высоток элитного Манхеттена — высота приличная, кажется, последний этаж новостройки, который два года назад продавали в Zillow за сто пятьдесят миллионов — цену он предполагает по воспоминаниям из новостных лент. Впрочем всё это сторонние мысли, и мужчина продолжает поиски нужных материалов, боясь заплутать в этих апартаментах, размер которых по подсчётам явно переваливает за пять тысяч квадратных футов. Нёвиллет находит какое-то порошковое вещество в прямо следующей спальне, на стеклянной полке, занятой под коробку с высыпанными лекарствами. Вдаваться в подробности всех распутий сейчас ему не следует, и здесь он, — правда, не при самых прекрасных обстоятельствах, — замечает в виде пушистой кисти секс-игрушку. Выводы сделаны моментально, но погружаться в них совершенно не хочется, и мужчина брезгливо сглатывает застоявшийся ком. Закрывает глаза на всё это безобразие и вынужденно тянется к желанному предмету, перехватывая столь моментально, что кончики только пальцев успевают коснуться перепачканных игрушек. Тактично он обтирает руку от подобного извращения и стремительно возвращается к биометрическому замку. Осыпается порошок на ворсины пушистой кисти и задерживается белоснежным осаждением; постукиванием Нёвиллет стряхивает лишнее, и тонкие пылинки лекарственного средства оседают на пол. Под разным углом он присматривается к замку в попытке разглядеть замыленья, однако рассеянного света от окон недостаточно. Попытка, в народе говорится, не пытка — мужчина точечными прикосновениями наносит порошок и сдувает, прищуриваясь. Зрение все ещё фокусируется болезненно и неохотно, но разглядеть неровность осаждения ещё вполне возможно — где множество раз касался палец, там и остаточный цвет был более туманным. Комбинация цифр есть, прекрасно, и на кодовой панели выделялись всего два символа — восемь и шесть. Нёвиллет незамысловато усмехается и с подозрением вводит код «8686» — всё это походит на разыгранный спектакль, но принимать роли в этом отнюдь нет желания. Он открывает дверь с тихим щелчком и на долю секунды замирает — на улице оточерствелый холод, ведь время близится к зиме. В прихожей остается тёмное пальто свободного кроя, и мужчина, не раздумывая, хватает его — пахнет чужим одеколоном, но его мало заботит аромат одежды. Только бы скорее вернуться домой.

***

Полотна ночи опускаются на город рано из-за покоящихся в безмолвии высотных зданий, и последние капли солнечного света расплываются по панорамным окнам узкой полосой. Гудящие машины с шипением проносятся спешным потоком огней, и разносятся по округе сигнализации спасательных служб. Дым валит из-под решётчатых просветов тротуара, и полосатые трубы проглядывают возле проезжей части, согревая в ненастный день. Нёвиллет зябко кутается в пальто, оттеняющее его изнеможённое лицо и осунувшиеся щеки. В кармане брюк нащупывает несколько купюр и вытягивает руку в надежде словить такси — но жёлтые монстры тянутся беспечным потоком мимо, фарами освещая стройную фигуру мужчины. Добираться на метро в час пик желания нет, и он хватается за последнюю возможность уместиться в плотно набитом автобусе. Белоснежный зверь тянется неспешно и услужливо приоткрывает дверь на остановке — люди как по команде выплывают и заплывают вновь, точно безмозглые рыбки в аквариуме. Между ними теснится и Нёвиллет, впечатываясь спиной в холодное окно, и жмётся под натиском чужих тел. Качается мерно под давлением и кидает немногословные взгляды на маячащие за окном территории — мелькнёт да исчезнет тонкая улочка, или протянутся сплошной линией плетения Бруклинского моста. Потом смолкает гул бесконечного потока автомобилей и сменяется многоцветье пастельными тонами невысоких домов. Пустеют сидения автобуса один за одним, и на конечную станцию добирается пару человек, что моментально растворяются во мгле ночи. Серебристые нити волос ускользают во тьму, и тело его шагает под эгидой мрака сквозь ряды пятиэтажных домов с узкими окнами. В аренду сдаются лишь некоторые хмурые комнаты. Нёвиллет грузно поднимается по плетённой железом лестнице и замирает возле плотно запертой двери, переминаясь с ноги на ногу в нерешительности. В конце концов стучит по-особому неловко и откашливается — лёгкие противно выворачивает от сигаретного яда, слезятся глаза. В глазок за ним наблюдают до жути въедливо, однако замок без промедления щелкает и проступает тонкая щель, откуда тянет землистым запахом и приятной теплотой. Мужчина ступает в пределы комфорта расслабленно, в укрытые тонким флёром жилые покои. Они встречают его запылённостью белоснежных потолков и старыми занавесками, слабым креплением вешалки на потёртых обоях. За ноги хватает девочка, что сжимает в руках затасканного кролика и молчит, большими глазами субтильно взирая сквозь зашедшего гостя. — Я вернулся, — в голосе проскальзывает сиплость, и Нёвиллет равняется с ней взглядом, всем телом прильнув к малышке. — Прости меня, Фурина… Девочка молчаливо продолжает взирать куда-то сквозь, вытаскиваясь из крепких объятий, тянет за воротник его одеяния, уклончиво избегая заботливого взгляда мужчины. Изнеженный и затисканный кролик, который с шорохом опадает на пол, стеклянными бусинами сопровождает их, и легкая ухмылка привносит в атмосферу тоскливого страха. Фурина косо озирается на игрушку и несладко отпихивает в сторону, продолжая стаскивать пальто с плеч мужчины. — Ты дотянешься до вешалки, принцесса? — но девочка продолжает настойчиво взирать сквозь него, пальцами цепляясь за ворот. — Хорошо, я отдам тебе его. Чужой запах остаётся невнятными следами на одежде и со временем рассеивается, и мужчина следует на кухню, в волнении заглядывая в холодильник. На полках ещё оставались несколько яиц и приготовленный несколько дней назад гарнир. По пятам за ним следует Фурина, всё так же безэмоционально зажимая в крепких объятиях горло игрушки; от подобного вида тревожно сглатывает Нёвиллет. — Есть особые предпочтения на ужин, принцесса? — он зовёт её ласково, и взгляд девочки апатично скользит по пустым полкам. Мотание головой — отрицает, и мужчина терпеливо прислушивается к её капризам. В запрятанной в шкафу коробке шуршит пакетированный рис; бурлит на зажжённой плите вода. Мужчина засекает время по настенным часам и устало падает в мягкое кресло, локтем скрывая глаза от блёклого света. В стенах узкой квартиры замолкают тихие шаги девочки, и шелест кленовых листьев за окном сходит на нет — в ушах продолжает верещать механическим голосом. Минут двадцать бессмысленных раздумий проходит незаметно, и отвлекает его невесомая поступь голых ног — девочка пялится на распахнутый ворот его рубашки и апатично отводит взгляд. — Уже готово? — ребёнок легким кивком выводит его из комнаты — щелкает конфорка, утихает газ. — Спасибо. Голодна? Она не откликается, но каждое желание он умело считывает по телодвижению или мимике: сведенные строго брови и капризно поджатые губы; она морщит нос от ласковых прикосновений к макушке, а потом расслабленно провожает его взглядом. Мужчина разрезает покоящиеся не первые сутки в холодильнике овощи и аккуратно выкладывает ломтики на блюдце, раскладывает по тарелкам рис и несёт приготовленный ужин на обеденный стол. Фурина мостится на мягком диванчике, впивается пальчиками в обитые тканью подлокотники и вытягивает шею навстречу ароматной еде — в разных оттенков синего глазах просыпается жажда. — Ты помыла руки перед едой, принцесса? — она обиженно хмурится и сползает с мягкого трона, упрямо следуя в сторону ванны. Заботливая улыбка застывает на лице Нёвиллета, и он тоскливо поджидает её возвращения, чтобы совместно разделить трапезу. — Теперь приятного аппетита, Фурина. Вилка безжалостно впивается в порезанные овощи, и девочка тянет их в рот с немой благодарностью, сквозь пышные ресницы бросая взгляды на сосредоточенного мужчину. Взволнованно она жуёт, и обида вместе с привкусом насыщения растекается в необъятном сознании пониманием — самое главное, что он возвращается домой. Голодно урчит живот Нёвиллета, и мужчина неохотно отрывается от бесполезного созерцания одинокой точки в углу. Будничность ситуации до болезненности напрягает, и провальный побег давит морально, приводя в действие механизм отрицания — как будто не я, не со мной. Маленькая рука ласково пихает его в бок, и разноцветные зрачки прямо взирают куда-то сквозь него — он подхватывает её на руки и тянет на колени, поправляя растрёпанную чёлку. — Прости, Фурина, — терпкость распространяется по горлу игольчато, и рука замирает на макушке оттеняющих пепельным волос, — что не могу уделить тебе достаточно внимания… Сосредоточенно её взгляд перемещается на твёрдо поджатые пальцы, и ручонкой она накрывает его ладонь, отрицательно качая головой. Однако скупая слеза окропляет лицо, и девочка скромно растирает её кулачком по щеке, хлопая длинными ресницами. — Принцесса… — непослушные пряди волос очерчивает грубая ладонь, и Нёвиллет укрывает её в объятиях. — Всё будет хорошо у нас с тобой, не нужно слёз… Но губы поджимаются незаметно, и мокрота выступает в уголках её глаз, тонкими дорогами окропляя щеки. В его тёплых объятиях она ластится подобно дикому зверьку, пришедшему на блеск огня; в них зарывается в попытке скрыть безудержную печаль. Тонкие ручки её сжимаются на подоле большой синей футболки, которая как платье — тянется ниже колен, — и первые капли отпечатываются пятном на воротнике. Тихие всхлипы разбавляют гармоничное молчание ночи, и намокшие ресницы хлопают отчаянно быстро в надежде вглядеться в смутный силуэт его нежности. — Слёзы — не признак слабости, — мягкость его тембра успокаивает, и настоятельный тон, с которым он вторит эти слова, дарит ободрение. — Ты можешь выплёскивать эмоции, сколько пожелает твоя душа, не сковывай себя в этом. Поймёшь ли ты меня, принцесса, что запрет тянет за собой губительные последствия взросления? Она внимает его словам с какой-то благосклонностью, в робости тишины утирает слёзы кулачком и мигает отчаянно, старательно фокусируя расплывчатый взгляд на остывшей тарелке с рисом. — Всё хорошо, принцесса? — кончиком пальца он тянется к её намокшим от слёз глазам и утирает огрубевшей кожей отпечатка. — Продолжим трапезу? После нескупых эмоций еда в рот не тянется, и, поковырявшись в тарелке, Фурина милостиво смотрит в сторону мужчины, протягивая ему недоеденный ужин. Только порицательная нежность улыбки является ответом, и девочка медленно сползает со стула и пробирается неслышно в комнату. Нёвиллет провожает её долгим взглядом и устало прикрывает пальцами глаза, массируя веки, — всё кажется будто в тумане: слишком нереальным, слишком невыносимым. С тарелок быстро исчезает еда; плеск воды и вспененная губка — мужчина натирает белоснежную посуду полотенцем, вглядываясь в размытое отражение керамической тарелки. Размышления о произошедшем не тешат душу, сколько усугубляют и без того нерадостные мысли — на его след вышли, и если сейчас не скрыться, это может затронуть его семью. На миг он отрывает взгляд и выныривает из потока размышлений, волнительно взирая на укрытый мраком коридор, где недавно шествовала девочка, и тут же напряжённо сводит брови. Бешено в груди отбивает удары сердце, и от чёрствых реалий першит горло до тяжёлого кашля. Лёгкие внутри подобны стальной тёрке — на шаг ближе к осточертелому концу — губительно сдавливают грудь до изнеможения. Тянуть более в рот сигарету — смерть, однако он поднимается на безлюдную площадку, крытую перилами бесконечно ветвистых лестниц, и нарушает все запреты. Тревожные мысли взвиваются в воздух с едким дымом, растворяются с вольным ветром, бродящим по округе неведанным странником. Нёвиллет сосредоточенно прикусывает фильтр и опирается на тёсанные перила, флегматично обозревая покоящуюся улицу. Где-то на горизонте продолжает кипеть жизнь в широких апартаментах нескончаемым светом окон. Мужчина плетётся степенно в стены тесных апартаментов, где позволяет себе бессильно упасть поверх настеленных пледов и погрузиться в нелёгкую дремоту. Невесомые шаги еле различимы в беспросветном покое ночи, но пара разноцветных глаз внимает каждому прерывистому вздоху Нёвиллета. Спокойно девочка жмётся к дверной панели и хлопает ресницами, прижимая сбившуюся трёпанную игрушку. В груди непереносимый спектр невысказанных эмоций, однако она молчаливо следует до кровати босыми ногами и замирает возле напряженно сведённых черт лица. Мягко ладошка касается сбившихся серебристых прядей и заводит их за ухо; она следует вдоль корней волос к макушке, и Фурина дотягивается только на цыпочках, поглаживая медленно и учтиво. Затем отходит на почтительное расстояние и удаляется в направлении ванной, откуда тянет прохладой сырости. Тёмное пальто аккуратно сложено на стиральной машине, и ручонка девочки ловко проскакивает под воротник, нащупывая мельчайший жучок, зацепленный за ткань. С усилием она отцепляет его от тонких нитей одеяния и равнодушно осматривает со всех сторон, въедливо цепляясь взглядом за «паучьи лапки». Давить приставучее «насекомое» безуспешно — оно не поддаётся, и девочка безрезультатно пытается ощупать его со всех сторон, только скользя по гладкой поверхности жучка. В воде унитаза оно быстро оседает на дно, и она пристально наблюдает за неподвижным объектом и прожимает кнопку слива — чёрное пятно моментально исчезает из поля её зрения, однако волнение все ещё проедает изнутри. Она торопливо обыскивает карманы пальто — ещё раз и ещё раз — это занятие увлекает, но невменяемое беспокойство только нарастает. Её окружает слишком въедливая тишина, и даже не разбавляет звук капающий кран, не мигает и лампочка, которую мужчина обещает заменить несколько недель. — Фурина? — в дверном проёме резко возрастает внушительная фигура, и девочка замирает на месте. — Прости, я, видимо, немного переработал — истощение добивает, — ласковый голос сладостен подобно леденцам, которыми он балует её изредка. — Хочешь провести время вместе? Тревожно стучит её сердце, и беспокойно она льнёт к его ноге, обхватывая слабыми ручонками в попытке удержать — всё это капризы эгоизма и покинутости, но так спокойнее. До следующего раза, пока он вновь не покинет её на неопределённое время, оставив только доверху заполненный холодильник и королевство мягких игрушек, что примеряют личину её близких друзей. Каждый холодный вечер тоски они безмолвно взирают на неё круглыми глазами-бусинами и молчат, точно ожидают чего-то. — Почитать сказку? — он подхватывает за тонкую ладонь и медленно ведёт за собой, наблюдая, как неуклюже она плетётся за ним, неохотно переставляя ноги. — Или хочешь во что-то поиграть, принцесса? Тихо вертит она головой в отрицании и опускает взгляд в немом беспокойстве, пока минуют мимо неё блеклые огни фонарей сквозь мутное стекло старых апартаментов. Вдвоём их утягивает мягкий диван, и бережно Нёвиллет усаживает ребенка меж колен, дотягиваясь до книги. Закладка поджидает на переплёте страниц, и глазами он отслеживает нужную строчку, выставляя строки перед Фуриной, чтобы та смогла налюбоваться цветными вставками. «Знаешь, кто это?» — гласит заголовок, и под каллиграфическими буквами вычерчивается фигура хамелеона. — «Это хамелеон Игнат. В один прекрасный день он появился на свет. Маленький хамелеончик вылупился из яйца, посмотрел направо и налево… А мамы нигде нет! — Где моя мама? — заплакал Игнат. — У всех есть мамы, а у меня нет. Это обидно. Когда хамелеон испытывает какую-то эмоцию, он меняет цвет, и от обиды он стал оранжевым». Разноцветный хамелеон с картинки при перелистывании меняет свой окрас на иной, и девочка отвлечённо взирает на рисунки, пытаясь распознать донесённую до неё мысль. Понятливо она хлопает глазами, и невольно слёзы задерживаются на её ресницах густыми каплями. Она насильно утирает признаки слабости, однако мужчина только взъерошивает её макушку, отнимая руки от растёртого лица. — Всё хорошо, всё хорошо, — он сжимает её хрупкие ладони и обвивает ими тело. — Тебе все ещё обидно, это нормально… Мы плачем, когда нам грустно или нас кто-то обижает. Взрослые часто сдерживают слёзы — для нас это признак инфантильности, как капризность. Ты ведь не встречала взрослых, которые капризничают как малые дети? — простыми словами он старается донести до неё суть, однако девочка сосредоточена лишь на теплоте объятий, погружена в их заботу и тягость. — Есть некоторые люди, что не расстались с тем ребёнком, что живёт у них внутри, — мужчина тянет её ладонь к груди, где резко отбивает удары сердце. — Он, внутренний ребенок, тихо сидит внутри и просит их удовлетворить все детские капризы. Впрочем, именно с ним мы находим баланс, — губами он коснулся растрёпанной макушки, позволяя девочке расслабиться в его объятиях. — Прости меня, принцесса, но тебе пора спать. Глаза и правда слипаются от усталости, и тяжелы становятся веки, что под убаюкивающие непонятные слова закрываются. Строптиво она тянется к нему и льнёт к груди, зарываясь в ритм чужого сердцебиения, пока ладонь оглаживает её по спине. — Ты меня не переубедишь, — отцовским тоном наставляет он и ласково из-под ресниц взирает на хрупкие плечи, что изо всех сил прижимаются к его груди. — Принцесса, ты знаешь, который час? Почти полночь. Детям твоего возраста необходимо много сил. Давай спать, — но она мотает головой и противится — не первый и не последний раз проявляет такое поведение, и Нёвиллет глубоко выдыхает. — Я лягу рядом, не стоит беспокоиться. Кошмары тебя не потревожат. В отсутствии хозяина постель холодна и изнеженны помятостью покрывала, в которые заворачивается одинокое дитя, пытаясь вдохнуть остаточный след родного запаха. Мужчина укладывает её на соседнюю подушку, наблюдая за покорностью, с коей она жмётся к нему и неслышно шевелит губами в немом прощении. — Всё хорошо, моя девочка, — целует в лоб и накрывает одеялом, загрубелым пальцем вытирая сползающую дорожку слезы на её нежном виске. — Я рядом. Ночь подкрадывается подобно вору, что утаскивает белоликий серп месяца и прячет за громоздкими тучами. Где-то вдалеке ворчат машины, оживлённая трасса погружается в беспросветный сон; замирает воздух и тоже спит, сжимая до удушья лёгкие. Прохладный ветер уносит тоску, и забвенно он взирает на плывущие вдали высотки Манхэттена, как на нечто чудаковато-причудливое, особое архитектурное достояние, в котором тонешь в одночасье. Теряешь след в тоннелях улиц и переплачиваешь за такси в попытках добраться до нужного места — и везде сплошная суета: могильную тишину разрывают звуки сирен, туман накрывает дорожные переплёты и носятся-носятся люди мимо него, проплывают и исчезают, как призраки, или тают, и снова плывут. Голова идёт кругом, и он прислоняется лбом к холодным плетениям перил, абстрагируясь от чуждых мыслей, что проедают плешь. Грудь раздирает сердечный ритм, и он скованно дышит, пытаясь восстановить то, что разрушила жизнь и постарался он, доводя до предела организм. Задумываться об отставке неприлично рано, да и работать на полставки где-то в сети быстрого питания — угробить жизнь к чертям, по крайней мере риска меньше. Под тихое сопение ребенка он пересчитывает ценные бумажки, что стоят дороже жизни человека в узких кругах. За них рвут на части и вгрызаются в глотки, как свора голодных псов; за них расплачиваются если не кровью, то плотью. А он играет с жизнью, чтобы отнять последние долларовые купюры у жадного мира, чтобы по тонкому лезвию ножа пройтись и упасть в омут, лишь бы сорвать последний лот. Несколько сотен хватит на новую квартиру — сейчас чуть больше половины, и, если продать на рынке стащенный недавно материал, можно преспокойно купить квартиру побольше в кондо, где-нибудь в соседнем районе, чуть ближе к мосту и подальше от Браунсвилла. От пересчёта денег не прибавится, и он прекрасно это осознает, но сон ни в одном глазу — приходится смириться с отяжелевшими веками и мраком, что въедается в плоть. Нёвиллет устало плетётся на кухню и грузно опускается в кресло, пальцами вцепляясь в мягкие подлокотники. На сердце скрежёт от несостоятельности, да и во многом его тревожат мысли, которые могли затаиться где-нибудь внутри, не появляться, не беспокоить. «Мне стоит уделять ей больше внимания, конечно, ей тоже непросто» — пальцами он массирует веки и грузно выдыхает — на столе ещё лежит оставленная книга, и мужчина перелистывает цветные страницы. «Большой зеленый крокодил выпрыгивает из зарослей и загораживает Игнату проход, злостно рыча: — Не пройдешь дальше! Я тебя съем! Недружелюбное животное напугало маленького хамелеона, и от страха цвет его стал белым». Строки выглядят по-детски смешно, но почему-то досконально описывают его ситуацию: он ведь сейчас тот самый испуганный хамелеон, что жмётся от страха в безопасном месте, не желая попадаться вновь в лапы кровожадного хищника. Это слишком путанно, и строить догадки на ночь глядя — только заполучить заветную головную боль и утром проснуться разбитым от недосыпа. Впрочем, следующий день именно такой — Нёвиллет открывает глаза в кресле и с трудом разлепляет веки, мирясь с сонливостью и головной болью. Часы показывают половину седьмого — не самое лучшее время для пробуждения, — а спину ломит от позы, в которой он проспал всю ночь, не шелохнувшись. — Руан, — хрипло зовет Нёвиллет, сквозь размытый взгляд фокусируясь на белоснежном комке шерсти, что трётся в ногах. — Ты где вчера пропадал? Испугался меня? Котёнок месяцев шести неслышно мурчит и когтями цепляется за шерстяной подлокотник, стараясь взобраться на колени хозяину. Нёвиллет мягко огибает ладонью маленькое тело и поднимает, укутывая в объятиях комочек существа, что скрашивает дни одиночества ребёнка. — Ты хорошо заботился о Фурине в моё отсутствие? — као-мани — такова порода разноглазого кота — взирает на него умно бриллиантами зрачков и облизывается, урча от удовольствия. — Где ты вчера прятался, мальчик? Неужели снова забился под кровать? Но котёнок продолжает мурчать в его объятиях, разглядывая нежное осеннее солнце, что пробивается сквозь мутные стёкла и скрашивает обеденный стол неярким касанием. День седеет безрадостно, и всплывает позднее уставшее солнце, отмеряющее дневной промежуток, что укорачивается с каждым сброшенным листом календаря. Уходящий блик утягивает за собой радость. Тело похоже на туго набитый мешок: конечности грузно опадают на обеденный стол, и пальцы крючковато вплетаются в серебристые нити волос. Мысли безнадёжно пронзают исчерченное переживаниями сознание, и по холсту памяти водит ворсистая кисть тревоги, продольными линиями изукрашивая ровную полосу дыхания. В груди разрастается необоснованное беспокойство, проедает изнутри до спёртого дыхания — он быстро запивает всё таблетками и спешно сминает пластинку. В груди разгорается жар, рассветное солнце сочится сквозь полупрозрачные занавески — оно больше не греет — на сковороде шипит масло. Скрэмбл лёгким запахом разносится по угловатой квартире, на него выныривает из комнаты девочка, прижимая к груди потрёпанную временем игрушку. — Ты вовремя принцесса, — голубая сорочка подчёркивает глубокий взгляд, и девочка сонно щурится от неясного света, потирая заспанные глаза. — Завтрак почти готов, только сходи умойся. Она кивает послушно и плетётся медленно, видно, нехотя; на кухне плещет вода, Нёвиллет украшает зеленью болтунью и ставит горячее блюдо на стол. Подоспевает вовремя Фурина и усаживается на мягкий трон, довольно потягиваясь к сытному завтраку — меж ног любопытно ползает кот, принюхивается и мурлычет. — Он вчера испугался меня, — поясняет мерно Нёвиллет, взглядом указывая на белоснежный комок у ног девочки. — Просидел под кроватью, не знаю? Принцесса не спеши так, — обращается ласково к девочке и треплет макушку. — Не глотай, иначе подавишься. Идиллию утреннего спокойствия прерывает телефонный звонок — высвечивается незнакомый номер, трезвонит и беспокойно, играя на струнах нервов, как будильник по утрам. Вставать неохотно, да и тело ломит от каждого неуклюжего движения — однако заедающий в подкорке однообразный рингтон уже впивается иглами. — Скоро вернусь, принцесса. В комнате на подоконнике за тонким тюлем пролегает незаметный слой пыли, не убранная с прошлой недели квартира в его отсутствие теперь кажется необузданными джунглями. Она, принцесса, высоко не достает да и боится карабкаться, поэтому, пожалуй, сегодня-завтра генеральная уборка не повредит, по крайней мере пройтись здесь и там для видимости пипидастром. Рассеянные лучи солнца просачиваются сквозь мутное стекло на не заправленную после сна кровать — рядом телефон — источник утреннего беспокойства. Не спам — определитель номера молчит — и Нёвиллет аккуратно вопрошает: — Кто? — … — тягостное молчание в ответ, потом — неразборчивый шепот, похожий на бесконечный набор цифр: — Сорок. Семь-шесть-ноль-девять-два-ноль, семьдесят три. Девять-семь-восемь-четыре-ноль-два, — мужчина быстро кладёт трубку, глубоко выдыхая; кажется, будто на его след уже вышли. Это было ожидаемо с самого начала, как только он освободился от оков власти и сбежал в неведанную тьму переулков. Как только след его затерялся средь огней, путая невидимый прицел взглядов, от макушки до пят которыми он был исписан. Он тешил себя мыслью о деньгах, минуя неоправданные риски, которые подвергнут не только его, но и жизнь ребенка опасности. Сейчас думать об этом страшно, впрочем, обратного пути нет, он должен скорее завершить начатое и скрыться подальше от цепких рук, которые в любой момент могут сдавить его шею. Щекотливые прикосновения шершавых пальцев отчётливо проступают и сейчас, выколоченное наизнанку сердце стучит быстро и пересыхает горло — он стоит обездвижено и смотрит на мерно проезжающие за окном машины. Вот же чёрт.

***

Перечёркнутый список покупок на исписанной бумаге — фрукты на перекус, хлопья на завтрак и каши на ужин, что-то мясное найдётся в морозилке — Нёвиллет грузно падает на кровать и прикрывает локтем глаза. Ночь вдавливается в грудь непосильным грузом, точно распускает ядовитые бутоны; она, как созревший плод, свисает с ветви, но сказки не лгут. Отравленное яблоко «Белоснежки» сейчас, как приманка, тянется к нему с крючковатыми пальцами реальности, стараясь посадить на поводок юродивого пса. Принцесса лежит рядом с ним безмолвно, наблюдает за расцветающими огнями вдали через мутное стекло и тонкими пальцами обвивает его руку — тепла совсем мало, но оно дарит надежду. — Всё хорошо, Фурина, я в порядке, мне нужно ненадолго отойти, — снова срывает с петель счастье, оставляя её одну на пустом перроне детства. — Обещаю, это ненадолго. Теплый лонгслив и сбитое наспех пальто свободного кроя — мужчина зарывается в шерстяной шарф не только горлом, укутывая половину лица от колкого ночного ветра, который завывал за окном. Поцелуй в макушку на прощание и не последнее обещание, данное ей, он знает это и всё равно уходит — ради их безопасности, ради всеобщего счастья или его эгоизма. Мысль об этом претит, и грудь болезненно оплетают игольчатые тернии сурового человеческого быта — это оправдывают природой, так невзрачно прячась за колоннадами собственных слабостей. В ряд выстроенные фонарные столбы низятся к размытой прибрежными водами линии горизонта, на которой расцветают и маячат яркие огни высоток. Манхэттен как никогда пышно блестит в ночном кошмаре, как спасительная сцена большого театра, остальное — захудалое закулисье с реквизитом, где опасно высовывать по ночам нос. Вызвать такси ещё не слишком поздно, Нёвиллет нетерпеливо набирает знакомый номер и через несколько минут прыгает в рычащий механизм, обтянутый глянцевой белоснежной чешуей. И мимо в отблеске стекол проносятся и исчезают рассеянные нити фонарей, скрываются жилые постройки; снова — плетения моста и слепящие вывески, тонкие улочки и вольный гам сирен, тянущихся ввысь. Неспящий город, как укрытие скитальцам ночи: мужчина незаметно ныряет в нужный переулок и скрывается от безликих огненных вывесок и витрин одежды прет-а-порте на кукольных манекенах. Неоны гаснут, и на мгновенье воцаряется смертельная тишина, как затишье, перед бурей. Глаз режет могильная тьма, где разнятся только оконные светлячки на этажах повыше, отражением теней разрисовывая кирпичные стены. Здесь становится душно, до нехватки кислорода и слабой отдышки, словно некто безызвестный всё туже пережимает гортань потерянного пса судьбы. Спасительные витрины антиквариата желтеют через тонкую улочку, изукрашенную молчаливой ночью, как карательными красками палитры. Он пересекает её, озираясь: лишние наблюдатели ни к чему в этом одноимённом спектакле побега — и спешно шагает к черному ходу, куда безопасней. Однако спасительный свет рассеяно ласкает ладонь лишь крупицами, и впереди, из всепоглощающей мглы, выныривает мужчина, закрывая прутья железной клетки. Бежать назад уже бессмысленно, и он покорно поднимает руки вверх, ощущая холодное дуло мушкета в области затылка и характерный лязг предохранительного взвода. — Сколько…? — сухой кашель раздирает горло, и Нёвиллет скованно оборачивается. — Ничего, — смехотворно изводит его незнакомец — впрочем, вполне известный ему — и подходит ближе, хватает за подбородок грубо и вглядывается в причудливые зрачки, косо смотрящие на него из-под вздрагивающих ресниц. — И всё же в первую нашу встречу ты, затемнённый напряжением, выглядел менее привлекательным, чем сейчас. — Почему она… — всё ещё скупо срывается с его губ. — Впрочем, сейчас это не так важно. Украденная информация у вас, господин Первый. — У тебя, — строго поправляет он, и Нёвиллет отчётливо ощущает, как носитель падает в карман тёмного пальто. — Кстати, это моё, — мужчина оплетает пальцами горло, подушечками пальцев скользя по мягко-шершавой ткани. — От-кутюр. Горло пересыхает от жадного глотка; вздрогнувшее тело — от давления его бездушной ухмылки. Это игра в чёртовы кошки-мышки, да. — Шёврез, — дуло мушкета теперь жмётся к лопаткам. Они ведут его во тьму затхлой улицы, граничащей со следующей авеню, где высятся производственные здания, через дорогу — невысокие кирпичные дома. Только пару окон тускло скользят в зрачках квадратными отблесками, остальные — наглухо мертвы. — Чиса уже ожидает тебя в Плаза. Поведëшь? — Она просила называть её Тиори, в узких кругах настоящее имя на устах у многих, — командирский тон девушки прошибает холодом, и Нёвиллет сглатывает, страшась. Мушкет поддавливает сильнее, и сквозь толстые слои ткани проступает металлический холод. — Из соображений безопасности не думаешь, что должен повести ты? — Подразумеваешь, что он может рыпаться в данном случае? — игриво оглядывают его мерзлые прозрачно-голубые глаза, выделяющиеся на фоне темного образа, точно оперение смольного грача. — Утверждаю. Лакированный черный Bentley, припаркованный на авеню под кронами пожелтевших деревьев, ожидает пассажиров, притихши. Мигают фары и включается в салоне свет — его ведут точно под конвоем и усаживают на заднее сиденье, как преступника. Руки даже не связывают, ремнями не пристёгивают — он волен удушить сидящего впереди Первого и получить пулю в висок, с задержкой, но и это радует. Горло пересыхает от напряжения, вдавливается в грудь сердце. Он пытается сохранить самообладание, но беспокойный вид его на радость мужчины выдаёт обратное. Единственное совершенное ими действие и то безобидное — девушка негрубо сдёргивает шарф и пальцем обводит татуированный номер на шее «8783». Куда ведут дороги — в безызвестность, однако движение и панорамы мелькающих мимо зданий и вывесок он запоминает досконально — поворот на линию, здесь вывеска «Тhe Rosehill» и дальше прямо, минуя разноцветные плетения огней за тонированными стеклами. Плаза — гостиница в самом центре Манхэттена, узнаваемая не только в стране, но и за её пределами, архитектурная постройка двадцатого века, сумевшая сохранить безупречно-изысканный вид дороговизны. — На выход, — скомандовала Шёврез. Теперь ничего, кроме острого надзора Первого не притесняет его и не сковывает страхом. Изукрашенный золотистыми огнями отель расцветает перед ним подобно первоцвету, и развевается по-над таящийся во тьме флаг. — И вперёд. — Господин Ризли… — встречает их консьерж дежурной улыбкой и ведёт сквозь мраморные колонны. — Проходите, на ваше имя был оформлен номер тысяча восемьсот первый. — Айяно Чиса? — ответа не дожидается: — Передайте, что мне нужно урегулировать одно дело и разобраться с особым гостем. Особый карминовый пропуск есть только у элиты — они спускаются на нижние этажи громоздкого здания, расписанного и увитого запахом роскоши, и перед ними открывается необузданных масштабов казино. Оно, увенчанное зеркальными ромбами на стенах, золотыми лозами на колоннах, слепит взгляд, привыкший ко тьме, и Нёвиллет продирается за ними, как слепой кот. Сбежать не получится — выход охраняют, и шёпот Первого им не самый приятный знак, Шёврез преследует его сзади, а толпа взирает с любопытством, беспрерывно кидая кость и мешая карты. Вшитые в диван золотистые нити, как портье с литым подносом — выглядит вычурно, лишь бы скрасить вдохновение. Мягкий, он утягивает их напряжение и расслабляет, как высокоградусный алкоголь или никотин — выбирать лучшее из худших, как русская рулетка. Но Ризли мешает оба, не задумываясь, — принесенный ликёр Everclear — называет официант, — который чествуют ещё «дьявольской водкой», разлит по рубцовым гранёным стаканам. Один любезно пододвигает к Нёвиллету и усмехается: — Это не пыточная, расслабься. И выпей. Мужчина глотает залпом, только дёргается кадык, и жжение раздирает горло, точно припаянное или исчерченное раскалённым железом. Горьковатое послевкусие — першит до кашля, и он отворачивается от едкого смешка, что прожигает слух. — Какой послушный. Голову кружит от сладостного безумия крепкого алкоголя, мутит и точно тошнит, но мужчина сглатывает терпкий ком — костью в горле — и дурманно обводит крючковато передёрнутые пальцы на махровой обивке дивана. Тот, склоненный над ним в ядовитой усмешке, вплетается в россыпь пенных волос и целует в судорожно вздёрнутый кадык. — От него пьянеют быстро. Терпение напоминает виноградные грозди — раскалывается по крупицам, и кислый сок впивается в глотку крепким алкоголем. Пытки — ещё не смерть; в лапах охотничьего пса, высившегося над ним, деяний списком не счесть — сотни. В квадратном плетении мраморного пола его слабое отражение, размытое свечением люстр — немного выпить и уже мутит сознание, сердце гарцует в клетке груди и отдает нитью звона в ушах. Он — на коленях перед ним, со сбитым пальто, сползающим по плечам, со слабым дыханием и замыленным взглядом. — Тридцать одно правило — ты помнишь его? — голос расплывается где-то в подкорках далеким эхом. — Работа на других — предательство UBN,— лакированный носок туфли опускается на плечо — он вдавливает его негрубо и неторопливо, словно натягивает пружину терпения. Перерезанные виноградные лозы упокоены в земной пыли; он похож на них — кислый плод, презренный людскими взглядами и обляпанный судьбой. Глаза поднять тяжело, даже когда грубый приказ врезается, как ледяное дуло мушкета в глотку — тело, как вата, раздавленное прессом, слишком неподвластное. Нёвиллет уже не замечает, какой стакан ликера двоится перед ним, косоглазо и остро замирает на усмешке и слышит бессвязно над ухом — ему, бесспорно, кажется: — Плата за алкоголь и мою милость — тело. Не откажешь? — Невесьсот какой по счёту? — отрывистый командирский тон ещё различим, остальное, как плотная завеса тумана, укутывает. — Безумие. — Так в этом пикантность отношений, — Ризли взывает низким голосом, мочка уха — точно исцелована его терпким дыханием. Нос очерчивает висок, спускается аккурат до татуированной номером гортани. Нёвиллет ощущает нутром: как хищник, он хочет вцепиться зубами и перегрызть глотку, выдрать шейные позвонки вклоченными пальцами на них. Взывать к мольбе — бесполезно, он уже угодил в капкан охотника; рапира — узлом меж ребер до скованного дыхания. А дальше оступиться — пропасть.

***

Алкоголь проседает в горле; в голове — круговорот пятнистых красок, разбрызганных на асфальте аэрозолем фонарей. Как шёлковая лента, увитая вокруг глаз, расплывается за окном пронзенный мрак ночи — глубокий и кошмарный. Частотное и спертое дыхание врезается в грудь; опустошенная голова — в ней тишина — он различает только утварь собственной квартиры, краплёную пыльными картинами, вдыхает лишь аромат дорогого парфюма, распыленный на его шее. Он утыкается в неё поневоле: тело оплетает ватная паутина бессилия, головокружения и хрипотцы, несколько напоминающей приглушенный стон. — Папа? — испуганно таращится из-за притёртой двери девочка, изрядно ногтями впиваясь в затасканную игрушку. — Так вот, кто разглядел мою уловку. Малышка, — он улыбается надменно, но шёпот мягкий: — Поиграешь в другой комнате? Нам с твоим отцом нужно уладить одно дело. Дверь не запирается на замок — нет даже разъёма, — но уверенность пышет: ребенок побоится войти. Однако он всё равно прислушивается: рванное дыхание просачивается через дверное полотно, ощущает — она сползает по дубовой поверхности, ёжится. Перед ним душная комнатушка, на вид футов тридцать, задёрнутые жалюзи без просвету — без продыху — сжимают лёгкие тряпично. Скрипит кровать; на ватных ногах Нёвиллет не может удержаться — по ним течет сладковатая нега напряжения, как дрожит кленовый лист на ветру — тремор. Пальцы стискивают покрывало, мягкое и махровое, оно утаскивает его в благодетель мрака; богадельню. Только, пожалуй, сейчас он совершает самый рискованный шаг, тягчайший грех: поддаётся, отдаётся. Ризли срывает приглушённый стон поцелуем, обнаженный номер на шее — издержки — он скользит беспорядочно по коже, обжигает, одаряет. Пульсирующая сонная артерия под губами, Нёвиллет ощущает, желание прокусить её велико, точно он падшая жертва в пасти хищника — бьётся, сопротивляется; нутро выворачивает от страха. Хриплый стон: горло, жжённое алкоголем, ощущение будто выдирают гортань — адская пытка. Но это только начало. Меж сплетённых языков шипят таблетки, ощутимо горькие — поцелуи же сладкие, точно измазанные в помаде сумбурных желаний. И железный привкус: мужчина прокусывает губу до крови, упиваясь чреватым превосходством, его чертовой слабостью и покорностью. Печёт сильно; грудь опаляют раскалённым металлом: внутри гарцует сердце и стебется, и бьётся, налитое опьяняющим головокружением. — Афродизиак начинает действовать через пятнадцать минут, — над ухом задыхающийся шёпот, сбитый и невнятный. — Но я уже готов перегрызть тебе глотку. Безумие. Безумство — ты слишком сладок. Дорожка поцелуев тянется до ключицы — Ризли готов завладеть этим телом без остатка — беспринципно разодрать грудную клетку и вырвать сердце, сглотнуть кровь, стынущую в венах. Лозы сосудов оплетают запястья, и он прикусывает их с растяжимым удовольствием, пока по руке — болезненный тремор. Безвольное тело без жажды сопротивления — Нёвиллет ощущает его отчуждённо, точно не его. Как сторонний наблюдатель, изыскатель чужбин собственной слабости: сейчас она сочится подобно растоптанным груздям винограда. И только он вдыхает это пьянящий аромат, истоптанный в пыли, и — Ризли. Дыхание скованное из-за частых поцелуев, переплетено, беспробудно сознание. Хочется задохнуться в истоме сладковатой неги, забыться, упиться под эгидой ночи. Исчерченный по телу нитями алкоголь вшился в кровь, теперь — расплетает и разрезает на тонкие лоскуты тряпичное сердце, укутанное обаянием мрака. Исстеленная лучина чувств возгорается — по стенкам сосудов, чувствуется, растекается неизведанное тепло. — Ты скован, расслабься, — он прикусывает натянутую ткань лонгслива на груди под мягкий вздох — выпирают соски. — Ты насилуешь пьяного мужчину… — остро выдавливает он сидящий в глотке костью комментарий и выгибает шею с гортанным стоном. — Мы пока только играем, — шёпот соблазнителен, он — как пантера — подбирается ближе к глотке и вновь целует, беспорядочно и рьяно, так отрадно, что кружит голову. Ризли вдыхает горьковатый аромат алкоголя, вдавленный в губы, очерчивает их контуры кончиком носа — хочется, хочется! Но только поддевает пальцами ремень его брюк и стягивает — на ключицах его поцелуи; на плечах — пальто. Будто животный инстинкт — хочется впиться в острые кости, выдрать гортань, вкусить запретный плод страданий, его мучений. Хочется. Он зарывается губами в его — целует жадно, увлекает в круговорот перипетий, — пальцами — в пенные пряди волос, раскиданные беспорядочно по плечам. Вторая рука бесцеремонно водит по ткани боксеров, массирует — для Ризли игра не первая, и он давно осведомлён о правилах. Здесь — почему-то ему так казалось — слабый вздох, Нёвиллет сдержанно прикусывает губу, не давая стону выцарапать горло. — Ты чувствителен, знаешь это? — он хочет сорвать ещё, надавливает сильнее и пальцами очерчивает головку сквозь ткань — на ощупь — это забава. Грешный мрак по венам, впрочем, он не настолько вовлечен в слепую религию и веру — в груди скребут когти слабого удовольствия, до мурашек. Взращенное его милостью, оно, как неустанно высящаяся прямая, — растёт, изгибается, извивается и ломается. Теперь, ломанная — ломанный он, возведённый барьер — на осколки, как пустые стекляшки, в которых таится скованность — извращённость. Последний вздох перекрывает поцелуй, дальше всё срывается на стон — терпкий, непривычный, неуютный. Боль мужчина исчерчивает пальцами по спине: внизу будто трещит шов, выстроганный нитью неприкосновенности, внутри — разрывается, продавленное пальцем. — Блять, — шипит Ризли над ухом, тонким прикосновением губ лаская мочку. — Это ведь твой первый раз. Будет больно, потерпи. На твоё счастье я прихватил смазку. Силиконовый гель мягко тянется по пальцам, прозрачный и холодный, им он ведёт по промежности до сжатого сфинктера, обводя. Мерзлость тянется мурашками по телу, натянутые голосовые связки точно рванные, сокращаются непроизвольно, вдавливая скребущий глотку стон, когда палец скользит внутрь. — Как ощущения? — интересуется шёпотом с издёвкой, пальцем массируя внутри. — Непривычно? — Что вам нужно… — хрипит он, пока замыленное сознание ещё отзывается слабыми позывами; пока ещё не стало поздно терять рассудок. — Вы могли просто забрать носитель, убить меня на месте. — Быстрая смерть — скучна, Нёвиллет… — он произносит его имя пылко, словно яд прожигает язык. — Мне нравятся эмоции. Сейчас — ты, — целует отрывисто, точно балует. — Понимаешь? — пальцем — глубже, до сорванного с губ стона, сдержанного и глухого. Ногти скребут по спине, исцарапывают ткани его одежд — от-кутюр или прет-а-порте — все мешается кляксами красок, размывается, как на палитре высокого художника. На холсте — утончённые мазки, картина, вырисованная по линиям: тела, сцепленные в жгучем желании препаратов, губы — переплетённые в поцелуях, пальцы, изломанные на его спине. Нёвиллет выгибает шею, кадык — томный глоток, поцелуй. Реальность или воображение — всё едино, размыто, расплывчато, туманно. Боль пронзает внутри, точно вырезает тонким лезвием надпись, боль, тупая и непривычная, пестрит по телу импульсом, по спинному мозгу — поражает сознание. Угасшее «я» теперь не более, чем слово, срываемое с губ усердно, неубедительно; есть только неокрепшая мольба, неразборчивость звуков, схожих с мычанием. Пальцев — уже два, они одиозно царапают и надавливают — будоражит: сердце бьётся стремительно, кровь бурлит где-то в висках. Запекается в венах, стынет. Волна непонятных чувств накатывает неожиданно, он не различает боль ли это или иное: тянущееся, мучительное и сладострастное; только понимает — здесь отрадно. Пальцы скребут по спине, вцепляются, и Ризли ощущает это отчётливо, легкий смешок читается в его оскале. — Нашёл. Хорошо здесь? — он надавливает сильнее пальцами, кончиками — скользит. — М-м, — нечленораздельно мычит мужчина, пока пальцы Ризли оплетают его шею, вынуждают выгнуть очерченный контуром подбородок. Целует жадно. Почему-то — нравится; почему-то болезненно неприятно, до тошноты. Но прежде чем выворачивает от осознания, паучьи сети наслаждения оплетают, сковывают по рукам подобно лозам роз — шипами. Шрамами они исчерчивают его кожу, кровоподтёками от зубов, нещадно впивающихся в шею — под ткань одежд, на его спине, продольные царапания ногтей. Красные, но это возбуждает — боль, страх, мучения до отдышки. Они сходят с ума. Вдвоём. Боль разгрызает тело, измазанный в холодном силиконе его член точно разрывает внутренности. Нёвиллет отчаянно сдерживает болезненный стон, зубами впиваясь в подушку, пальцами сминая простыни до онемения. Теперь перед Ризли только смятая ткань спины, очерченная линия хребта, тянущаяся костяшками до копчика, пальцы считывают каждую — один, два, три. Ждёт, пока привыкнет. — Остановись… — скованный хрип сквозь толстую перину, он зарывается в неё лицом. — Мы только начинаем, — тело к телу; сердцебиение точно в унисон, разъярённое и отбитое. Плавное движение тазом внутри выжигает след — снаружи срывает стон. Он проводит линию аккурат до кипы пенных волос и собирает, рывком вырывая голову из пут одеял. Пальцы — в рот, меж языка, и глубоко. — Будет больно — кусай. Ладонью к стене, вторая — оплетает его запястье, сжимает чуть ли не до посинения — боль вонзается, изувечивает, изуродывает органы внутри. Попытка сбежать — пытка, Ризли плотнее прижимает его стене, Нёвиллету от напряжения выворачивает локти, сковывает лопатки. Только рьяные поцелуи, выжженные клеймом не шее как будто тешат помутневший рассудок. Пальцы во рту искусаны до кровоподтёков, и стоны срываются поспешно каждый толчок, который пронзает тело судорогой. Царапают горло, скованное жадными поцелуями. — Чуть тише, — ладонь зажимает рот, перекрывает дыхание — судорожные стоны. Ризли набирает темп выжидательно — охотник в засаде — постепенно наращивает, рьянее и сильнее. — Ты же не хочешь, чтобы малышка услышала? Горячее дыхание врезается в вздёрнутые лопатки, поцелуи остаются на коже увековечением — памятью. Ладонью Ризли крадётся ниже, спускается до члена, оплетая цепко пальцами, проводит. И чувствует: тело под ним реагирует беспрекословно, отзывается податливо, внутри — сжимается. — Нравится? — низкий шёпот расходится по вздрагивающим плечам. — Не так ли? — поцелуй за поцелуем оставляет; играючи касается его спереди — сверху-вниз, оглаживая налитую головку пальцем. Но только мычание в ответ, скованный стон — это не досаждает, скорее возбуждает. Краснота расходится от болезненного укуса — он метит — на спине, плечах и шее, где не будет видно из-под ворсяного шарфа. Нёвиллет уже не ощущает, где именно полосы зубов очерчивают тело пламенным узором; только свободный от мыслей разум, похоть, застелившая взгляд беспроглядной тьмой. Только сердце, разрывающее грудь, только его шёпот над самым ухом: — Я не получил ответа, — но рот всё ещё пережат ладонью, отзывается — телом. Ногтями соскрести обои — попытки, бесплодные, неуверенные, но Ризли подмечает каждую деталь телодвижений: они говорят о большем. Внутри — печёт до онемения; спереди — до неописуемого наслаждения, искусная ласка изводит, это поддавки, как в настоящей игре. Мысли, мысли плетутся беспорядочно, хаотично; они, выкрашенные в глянцевый румянец, дурманят рассудок — так действуют рецепторы, так запекается кровь в голове, больше не циркулирует, замирает. Напряжённая струна — его тело — сковывает судорогой, когда он бессильно ощущает — это последняя капля. Белесая сперма окропляет смятые одеяла, рука, перепачканная ею, продолжает неустанно водить по стволу — грязно. Бессильно опущенные плечи — грузно; беспечно выжженная память — пусто. Ртом он глотает воздух, точно задыхается, лицом зарывается в подушку, страшась сорванного с губ стона — Ризли беспечно продолжает набирать темп — бесстыдно. Отрывочные мысли — суждения — о положении просачиваются сквозь лабиринты памяти, вытекают, разжиженные. Как безвольная марионетка, увенчанная леской, за пологим занавесом ночи, как немая рыба, бьющаяся на крючке, чья жжённая кровь плавит губы. И снова поцелуй — требовательный, соблазнительный, хищный, тающий на коже тёплым отпечатком дыхания. Шумом в ушах пульсирует кровь, густая, она — на его языке, когда в очередной раз он скользит им по искусанным губам. Больно, но это терпимо; приятно — но не ощутимо, отрадно — но. Непонятно. Запутанно. Тело Невиллета содрогается — толчки, импульсивные и судорожные, выворачивают изнутри, изламывают его, точно сочленённую куклу. И ощущает: накатывает оточерствело наслаждение, — волной, оно тянется мурашками по хребту — один, два, три — до конечностей. Чем-то напоминая утробное рычание, оно рвётся из его горла, раздирает слух — вязкая жидкость растекается по спине, пачкает ягодицы. Бессильно рвущее грудь сердце трепещет, гудит в висках кровь — немеют конечности. Жар липнет к телу потом, противная слабость увивает, туманит, словно выпрысканный в кровь яд застилает разум безумно. Ненастный взгляд прижигает его — содрогается в сухом кашле тело, горло, скованное цепким хватом, раздирает — Ризли впивается губами рьяно, пальцами сковывая тьму перед глазами. — Спи сладко, — едкая насмешка — ядом в легкие; мужчина вдыхает последний раз судорожно, прежде чем усталость выбивает его, опутывает липкими сетями. — Нёвиллет. Одежда неприятно прилипает к телу и точно сковывает движения — он любит свободу. Последний взгляд на тесную затхлую комнатушку похож на длинный кошмарный сон, после дорогих апартаментов здесь, как мерзлый подвал без проблеска света — надежды. Мужчина приоткрывает дверь аккуратно, возле нее, в ногах, вьётся клубок дрожащего ребёнка в тонком платьице. Она уснула прямо на зябком полу, съёжилась от холода. — Малышка, — лёгкий прищур, и он приседает возле неё, оглаживая россыпь бледных волос. От прикосновения вырывается скованный вздох: — Папа… — скупая слеза окропляет висок и расплывается на его ладони. — Я не твой папа, — шёпот выжигает след над ухом, и он обвивает её аккуратно. Рядом — кухня, мужчина оставляет ее на мягком диване, укрывая пледом, сложенном поодаль от края до края — перфекционизм. — Но когда-то я звал также. Хочешь расскажу секрет, малышка? — пальцы вплетаются в её рассыпные локоны. Шёпот, пронизанный безотлагательным сожалением и ненавистью: — Если бы в тот момент он откликнулся, меня здесь бы не было. Возможно, не было даже упоминания о моём существовании. Один неверный шаг, малышка, и жизнь прогорает подобно спичке. Если бы в тот момент отец удержал за руку — он бы исчез, иссяк. Жизнь — самая большая ставка, которую только можно выложить картами в казино. Которой можно расплатиться за собственное счастье и крупный лот. Однако крупицы мимолётного счастья осыпаются, подобно стряхнутому пеплу старой сигары — оно не вечно. Им можно обжечься. Покрытые невидимыми волдырями ладони — он смотрит на них с проклятой досадой и прячет в карманы широкого пальто — утопает в могильной чёрной тьме коридора. Последний взгляд задерживается на очерченных изгибах мужского тела в затхлой комнатушке, и мягкая усмешка застывает на губах. Дверной замок щёлкает, и расступается душный мрак, кующий цепи на его руках; вдыхает ночной воздух и неспешно обозревает микрорайон — здесь не шмыгают приверженцы Bloods, неплохое пристанище для того, кто ходит по заточенному лезвию ножа. Мягкий оскал расплывается по лицу; по нему расходится свет от телефона — в открытом чате пустая переписка и геолокация.

Вы уверены, что хотите загрузить видео?

Загрузить.