IV. Depression

Я заеду к тебе. Нам нужно поговорить.

Зажатый в руке телефон вибрирует — всего лишь уведомление о желательном пополнении счёта — скоро спишут — и Нёвиллет откладывает его в сторону, потирая вымученные глаза сквозь складки век. Полуночный герой драмы — или просто нежелательный гость — он не мог развернуть или оставить его на пороге, Ризли просто невозможно сказать нет. Гнетёная ночь наступает незаметно, и укрытый тёмной тесьмой небосвод полнится отблесками людских окон — светлячки — гирляндами к Рождеству; плетутся венки и снеговики из металлических конструкций, пышно цветущих на палисаднике. Сиплый вой сирен замирает где-то вдали, когда он выходит вздохнуть на ветвистый балкон, холод пронизывает до костей, отдалённо напирает морозный зной с северных краёв. Рука непроизвольно тянется к пачке сигарет: стресс выедает желудок, что крутит, и мужчина томно сглатывает, отдёргивая себя от мысли заглушить боль. Теснённый под рёбрами страх облизывает кости; шаг подступает к двери, когда он слышит отдалённый стук — время переваливает за полночь. Ризли вваливается — переступает порог, как распутывает нити кокона — по коже пробирает холодом. Обожжённое дыхание ласкает щёку, и голова устало падает на плечо Нёвиллета. Объятия, как клейкая нить паутины, утягивают его податливо — он не противится — только пальцы болезненно цепляются за ткань полушубка, сжимая. По спине щекотливо ползут мурашки, целованные леденящей тревогой, нечто скулящее продолжает облизывать грудь, течь сладостной патокой по рёбрам. — Я скучал, Нёвиллет… — и сердце заходит в трепетный пляс, мужчина старается отдёрнуть плавящую сознание мысль. Ладонь цепко сдирает полушубок, что-то выкорчёвывает наружу обличённые шрамы. — Отпусти… — и пальцы скребут по спине. — Пожалуйста. — Ещё немного… — шёпот низкий и липнущий к уху вязко, и Нёвиллет покорно соглашается. Свежие лепестки вымоченных в синеве роз падают на пол, кружась, когда Ризли прижимает их к спине — бархат ночи сползает по очерченным лопаткам. Когда подарком протягивает их Нёвиллету — нечто ковкое чеканится в груди, приобщаясь формой, — пальцы неловко обхватывают колкие стебли, вязанные тесьмой. Сладостный запах тушует мысли. — Зачем это? — и примирительный взгляд легонько ласкает цветочную композицию; пальцы скребут. — В знак извинения, — шаг вперёд — низкий шёпот прощупывается у виска, облизывая. — За ту ночь. Я наговорил лишнего. — Ты сказал правду, — в подушечки пальцев игольчато впиваются шипы — до скребущей боли. — Я убегаю и делаю это постоянно. — вздох тяжёлый дробит грудь. — Это всё, что ты хотел? — и он отступает, кукожится, как гусеница, окукливаясь. — Нёвиллет, — голос резкий, скорее боязненный, отдёргивает. — Ты продолжаешь делать это сейчас. Пожалуйста… — Папа…? — к дверному проёму жмётся худое тело ребёнка, она потирает заспанные глаза и тревожно смотрит на незнакомца. Вернее, знакомого однажды. Пальцы цепко хватают его за пояс. — Принцесса, всё хорошо… — и рукой мужчина защищает её, огораживая. — Он не тронет тебя больше, — но она продолжает, остерегаясь, прятаться за него, стараясь оттянуть от порога. — Малышка желает защитить тебя, — подмечает Ризли — нечитаемая ухмылка ползёт по лицу. — Почему ты продолжаешь этого не замечать? — Ризли, прекрати, — Нёвиллет осторожно равняется с Фуриной — поцелуй на макушке замирает отпечатком, и пальцы путаются в волнистых прядях. — Вернёшься к себе, принцесса? Со мной все будет хорошо, — но ложь слишком приторно скользит по губам — во взгляде купается беспокойство; она мотает головой. — Ну что с тобой делать, моя девочка… — ладонь медленно прочёсывает локоны, прикрывает уши; вздох ползёт из-под кромки рёбер, обращаясь к Ризли. — Подожди в гостиной. Но вопреки всему он плетётся за ним с лукавым взглядом и на пороге в детскую замирает — дальше точно вырастают шипы твёрдого предостережения; Нёвиллет строго ограничивает. Сутулый дверной проём — Ризли облокачивается на него и разглядывает из-под полупрозрачной занавеси кровати, как мужчина укладывает малышку спать — чувство пустоты выгрызает грудь моментом — осколком — и ранит, Ризли отворачивается. Потому что был обделён — похороненная зависть всплывает и тут же густится где-то под сердцем. — Пожалуйста, будь тише, — молебный тон просачивается, и Нёвиллет тихо прикрывает дверь — щелчок — молчание. — Хорошо, — с улыбкой выдавливает Ризли. Пальцы бережно ползут по подбородку Нёвиллета, обхватывая, — поцелуй замирает на щеке. — Я постараюсь. На газовой плите ворчит чайник — Нёвиллет заливает заварку кипячённой водой и ожидает; листья распрямляются, и чай постепенно стынет. Сидящий напротив Ризли с интересом наблюдает за всеми приготовлениями, вальяжно растянувшись на диванчике — взгляд хитро ползёт из-под ресниц, но, кажется, будто треснувшая маска. Сквозь сколы проглядывает нечто нечитаемое — необъяснимое — он слишком плохо знает его настоящего. Нёвиллет ютится на троне принцессы поодаль — находится в объятиях не пристало — и корёженный голос облизывает глотку: — Зачем ты пугаешь её? — он тревожно ворочает ложку в чашке — звонкий стук тянет уши. Ладонь Ризли накрывает его в попытке успокоить, но мужчина только аккуратно смахивает. — Зачем ты продолжаешь носить это? — вопросом на вопрос — и Нёвиллет смиряется, что не получит ответа. — Кольцо, — поясняет Ризли и пристально сквозит взглядом точно рыбку в аквариуме — как игрушка — и по спине скребёт холодок. — Прости, — Нёвиллет стягивает украшение и передаёт — тишина вновь накрывает стол. — Я подарю тебе лучше, — тихо срывается с губ — глубокий взгляд, точно он исследует душу, точно чего-то желает, но не понять — закрытая книга без швов. — Нёвиллет, ты… аргх… — и Ризли потирает переносицу — слова застревают в глотке. — Что тебя тревожит? — пальцы стыло ползут по чашке, нервно, и взгляд резко тяготеет. — Я? — Ты. — Или чувства ко мне? Тишина проползает червивой линией между — их разделяет невидимая стена противоречий и молчаний. — Не стоит копаться в моей голове, — сиплый шёпот лижет губы податливо. — Нёвиллет, — и голос глушится ладонью. Брови водружаются над переносицей и взгляд резкий — точно нить терпения рвётся — выворачивает душу; Нёвиллет окукливается. — Присядь рядом. Пожалуйста, — и пальцы его клейко впиваются в подлокотник — отодрать сложно. — Ты боишься? Чего? Меня? Но я безоружен. — Ризли, не в этом дело… — по горлу ступает слабость, пальцы скребут по обитой ткани. — Мне сложно сформулировать мысль, но… — Ты боишься себя, — продолжает он, подводя итог, — и что попадёшь в липкую паутину? Скажи, у тебя раньше были встречи или отношения с кем-то? Продолжительные или не очень — неважно, мне просто необходимо понять, — и Нёвиллет опасливо поджимает хвост — незаметно, но бегающий взгляд выдаёт. — Ха-а. Присядь рядом, — настаивает Ризли строго, из-под густых ресниц проглядывает охотничий взор. — Или… — Не нужно условий, — останавливает Нёвиллет — тело липко отдирается от маленького трона принцессы; тело пятнают его объятия. Тьма окутывает — ресницы щекочут сито пальцев; поцелуй застывает на губах излишне-осторожно. — Вот так, молодец, — шёпот лижет ухо, и тело меняет положение — слух улавливает стойкое сердцебиение за кромкой рёбер — его, и на щеках проступает стылое смущение. — Тебе должно быть спокойней. — Ты… — соскальзывает неподвластно; тело слабеет, окутанное коконом его объятий — тепло греет душу. — Просто наблюдателен, — на лице Ризли явно расцветает самодовольная улыбка. — Мне приходилось общаться с разными людьми с совершенно различными корыстными целями; адаптироваться — всего лишь мера выживания в преступной мире. У людей лицо — изнанка души. А ты — загадка, — и пальцы подцепляют серебристые пряди утончённо, как нить. — Я любил первый и последний раз… — и голос дрогнет. — Попытка — неудачный опыт. В момент моего одиночества объект симпатии оказался единственным, кто готов был протянуть мне руку, приободрить. Был солнцем в сизой тьме, — в груди ноюще сердце роняет удары. — И я признался, думал, что его отношение ко мне — проявление чего-то большего, чем сочувствие. Но ошибался. Возможно, между нами всегда была пропасть. Между мной и всеми людьми. И она продолжала отделять меня от остальных; со мной никто не общался — своеобразной изгой. И я таким же остался — просто спрятался подальше, сбежал, — вседозволенность мысли пугает, и Нёвиллет прислушивается — сердце в его груди жмётся к рёбрам, ноет — возможно, выразить заботу сложно, потому что молчит. Или он вновь совершает ту же ошибку, доверяя патоке мыслей. — Мне близка только Шеврёз. Была. — Поговори с ней, — медленно перебирает пальцами по прядям Ризли. — Почему она сделала это? — и ресницы дрогнут, щекоча ладонь; суровая тьма точно теплеет с каждым прикосновением — сердце расшивает. — Почему это сделал ты? В тот момент я был беспомощен, а ты игрался — чувствуешь вину сейчас? — усмешка, собственные слова кажутся ядом, а Ризли молчит, вслушиваясь. Сердце его немощно жмёт. — Наше знакомство — такая ерунда. — И ты жалеешь? — вопрошает он сипло, что-то подцепляет чугунную струну его души. — Не знаю, — слабость обгладывает кости. — Но мне хотелось забыть обо всём. Только вот ты оставил шрамы. — Ты рисковал — шёл против системы, против меня. Мог ли я оставаться в стороне? —Тем не менее, не стоило тратить время на такого человека, — текст пропитан обесцениваем, и пальцы впиваются в ладони. — Зачем устраивать спектакль? — вздох обжигает горло. — Впрочем, всё давно закончилось… А сейчас лишь запуталось, — недолгое молчание бредит рассудок. — Ризли… кто мы друг другу? — Ты мне нравишься, — но это не ответ; противоречие досаждает. Как заевшая виниловая пластинка, Ризли может повторять это сколько угодно, только не приблизить к сути. Его пальцы замирают у лба. — А меня ты продолжаешь избегать — до тебя не добраться. Хотя, скорее, не меня, а не трактуемых чувств, демонстрируемых мною. Боишься быть уязвимым, верно? — Ризли… — и шершаво в груди слипается сердце; из объятий не выбраться — клетка, — и внутри что-то ютится комочком до дрожи. По пальцам ползёт холод, и он подмечает — укрывает, плетя замок. — Неприятно? — и тёмная мгла просеивается сквозь пальцы — на губах стынет поцелуй. — Уже не важно… — Нёвиллет томно сглатывает, скрепляя замок пальцев — тепло пробегает зыбким импульсом. — Почему ты такой… непостоянный? Причиняешь боль-извиняешься-обвиняешь-наседаешь — в тебе целые горки чувств — нестабильность, — и по горлу проскакивает судорога — сводит. — Бесконечный маски — сказки — а настоящий ты где-то продолжает блуждать. В потёмках прошлого. — Ты делаешь предположение? — и он слегка склоняется к губам, точно спрашивая разрешения — бессмысленно сейчас, и оба это знают. — Быть может. Но с тобой я хочу быть настоящим, — отстраняется. — Только, Нёвиллет, знаешь… если бы не моя настойчивость — ты бы сбежал. Не лежал бы рядом со мной, отпусти я однажды руку. Ты боишься моих чувств? Ты молчишь. И я не знаю, что любишь ты — грубость или мои слабые попытки удержать тебя. Ты молчишь слишком много, а я продираюсь наугад. — Прости. — Зачем извиняться? Не могу понять тебя, — и взгляд нечитаемо замирает под веером его ресниц. — Окупаешься извинениями вместо правды, утаиваешь её. Молчанием не достичь согласия, ты это знаешь, — и Ризли потирает вдавленное нижнее веко Нёвиллета. — Пугливый зверёк, — и взгляд лисий созерцает. — Не зови меня так… — мужчина отводит взгляд; объятия разлепляются. — Я выйду покурить. Внутри выедает беспокойство, прикусанный фильтр глушит бесполезные мысли об обыденном и не очень, что склизко вылизывает рёбра до дрожи; сердце шершаво бьётся о стенки грудной клетки. Разжатые объятия — Нёвиллет ещё помнит тот сладостно-короткий миг, когда нечто внутри ныло — эфирные нити его влюблённости путают рассудок. И подцепленное воспоминание осаждается, когда тепло, как лучик чего-то родного, как забытое солнце, кучкующееся за смуглыми тучами, пробирает по спине — всего лишь чувство, зыбкое, топкое — его утягивает. Тленный кончик сигареты напоминает забытого светлячка — одинокого и потерянного, как он сам. И мужчина роняет устало голову на хладные плетения перил, наблюдая из-под кучных ресниц — созерцая — усопшую красоту. Только в ней он находит себя — тишину под кромкой рёбер, а ещё его. Мягкие и бархатистые концы пледа развеваются от игривого касания ветра; накинутый на плечи, он дарит мгновеньем тепло — на щеку лепится поцелуй. — Замёрзнешь, — подошедший во мраке мотыльком, тянущимся к свету, Ризли легонько играет с серебристыми нитями волос. — К чему эта забота? — и взгляд на мгновенье оттаивает — над головой раскидывается широкий простор бессонного неба, крытого сгрудившимися облаками. — Хочу, — и он облокачивается рядом, запрокидывая голову и выдыхая — прозрачный пар мешается в воздухе; распрямлённые плечи и уверенная поза, кажется, он не чувствует себя стеснённым в этом топком болоте апартаментов. — Хочу просто позаботиться о тебе. Или запретишь? — Нет… — примирительный взгляд скользит по плетённым переулкам. — Непривычно просто. Никто не обращал внимание на меня, кроме тебя. — Тебе нравится дарить любовь или…? — Я не знаю, — хрипло выдыхает Нёвиллет, перебивая. — Ты говорил, что я не способен любить, — и он внимательно следит за мимикой: брови Ризли незаметно вздрагивают и ползут к переносице; усмешка пробирается по губам. — Вот же я дурак, ха-ха, — и пальцы вплетаются в непослушные пряди. — Забудь, однажды это случится, — взгляд резко выдёргивает душу страхом. — Произойдёт. Но если это не я, то мне придётся избавиться от конкурентов… — Что? — Ничего, — хитрый, точно лис, и на душе коробит. — Просто я останусь рядом, куда бы ты не пошёл; найду, где бы ты не спрятался; согрею, как холодно не было тебе… М-м? Ты смутился? — и мягкое касание плавит кожу. — Не прячь личико. — Ризли… — и по шее уже плетётся цепь поцелуев — дыхание выжигает следы. — Перестань… — Мне прекратить? Уйти? — вопрошает он — но затяжное молчание служит ответом; в груди полнеют сомнения. — Хорошо, — по губам скользят его губы как-то по-особому сладко. — Неважно сколько, я дождусь ответа. Однажды ты ответишь наверняка. И Ризли покидает его — тепло стынет на морозе, рассеивается и разрастается в полые ветви, что плетут грудь; пальцы скребут по металлическим прутьям. Сомнения раздирают — внутри что-то желанно жаждет последовать за ним, вернуть, кутаясь в объятиях — столь беззащитным клубочком, — но рациональность — она ли это? — взвывает — страх, — что продолжает вспенивать беспокойство. Привязанность кажется последней нитью свободы, что может оборваться, стоит только натянуть — он запрётся в клетке жалких чувств. Но, быть может, они могут подарить не только боль, впрочем, уличённое шрамом сердце пропитано только травмой — и он безукоризненно и слепо подчиняется, оставаясь. Морозные поцелуи щиплют кожу, и только выжженные его дыханием и касанием следы продолжают сохранять топкое тепло — кончики пальцев прикасаются аккуратно. Шрамы останутся. И тут же отдирает — мысли роятся, жужжат, — Нёвиллет твёрдо следует обратно, но встречают его уже пустые апартаменты; только голубые розы продолжают вдыхать обаяние ночи. Чашка Ризли пустует на столе; в его — до сих пор стылый чай, перенасыщенный. Тишина въедливо вешается на уши, утяжеляет грудь — неужели и правда ушёл? — и мужчина проверяет остальные комнаты, но везде преследует его лишь одиночество, что выскабливает душу. В прихожей нет ни следа — точно нога его вовсе не ступала здесь; словно всё это — череда длинного романа кошмара, увиденного им однажды. Всплеск воды — мытые чашки; он разглаживает складки пледа и аккуратно возвращает его на диванчик у стола. Картины, тонущие во мраке мутной пастелью, теряют очертания — и правда, быть может, это продолжение сна, — но поцелуи до сих пор выедают рассудок, на губах выступает приторная слабость — сладость, и он прикусывает. Место, где они совсем недавно находились вместе? хладеет, точно изморозь укутывает и венчает. Теперь только тишина — томная и глыбкая, — Нёвиллет возвращается в комнату и бессильно падает на кровать. Комканные одеяла утягивают в сон — предел и лимит его энергии исчерпаем, сейчас — достаёт дна, и он соскребает последние крохи. В телефоне открытый чат — я заеду к тебе — последнее сообщение, и он отключает. Как мысль, что постепенно тяжелеет и теряется в пучине мрака — его окружает только пустота — под костями жмёт — и он петляет по лабиринту — безобразные игры кошмаров. Только мгновениями позже проваливается — под ногами крошится камень — и он падает, глубокая бездна утягивает, и края не заметно. Бесконечной полёт, как в известной «Алисе…», только здесь нет извитых стрелок — безграничность времени — летающих предметов; лишь липкая тьма. Пронзительные нити разума — игра — и он плутает в её ходах — брошенный кубик решает, какой шаг сделать; и грани — судьба, он не противится. — Такой крольчонок, — низкий женский шёпот ласкает ухо, лижет — и Нёвиллет оборачивается; по его рукам скользят тонкие, чужие. — Почему ты продолжаешь бежать от себя? — его обступает незнакомый голос; фигура, крытая тьмой, приободряюще пальцем ведёт от шеи до подбородка, приподнимая. — Ты можешь ненавидеть меня или любить, но должен понимать, что мне известно больше, чем тебе. — Кто ты? — и он перехватывает запястье крепко — цепко; но под пальцами лишь густится расслабленная тьма. Свет софитов подсвечивает расстроенный рояль — на банкетке ютится тень; кончики пальцев неумело проходят по клавишам — рывком, и вязкие звуки царапают уши. — Если не умеешь играть, зачем браться? — Если не умеешь любить, зачем пытаться, — язвительно передразнивает тень, и на губах цветёт ухмылка — он разглядывает это даже за занавесью тьмы. — Я могу научиться — и ты тоже. Никто из нас не идеален, — и пальцы вновь касаются клавиш, точно изучая. — Мы все можем что-то не уметь, но научиться. Не правда ли, Нёвиллет? — Кто ты? — повторяет он, пытаясь выловить — но она снова исчезает; звонкий смех слышится за спиной. — Меня не существует. Здесь. Я порождение твоих мыслей; а ты — моё рождение, — она высится у пропасти, откуда тянет могильным холодом, червиво извиваются руки, точно яма, пронизанная грехами людских идей. — Просто мне следует находиться сейчас здесь. Тишина тянется игривым смехом — переплетение клавиш растаявшего, точно свечной огарок, рояля — и он отступает; только больше некуда. — Научись принимать себя, Нёвиллет, — кружится голова; дуло игрушечного пистолета — вылетит конфетти — упирается в лоб. Нога свисает над краем немой пропасти, откуда тянет изморозью. — И, пожалуйста, не подводи меня. Потому что без меня ты не сможешь существовать. Выстрел — конфетти взрываются разноцветными ленточками — и тьма утягивает. Невидимые руки, червиво оплетающие тело и тянущие отовсюду — лапающие, пятнающие — и сердце внутри замирает, белоснежная звёздочка вяжется средь безликого гула. Блик разрастается, и мерещатся сотканные из паутинной нити ладони, его, и он узнаёт их из чёртовой тысячи. Нёвиллет падает на измазанный перьями пол — дождём они, колеблемые, осыпаются. Его тело пеленают объятия, выскабливая из непокорной тьмы, — взгляд окутывает полупрозрачный туман ладони — по горлу пробирается шёпот: — Ты не хочешь, чтобы я уходил, — и это утверждение; голос даже не вяжется сомнениями. — Не хочу, — подтверждает Нёвиллет, кутаясь в куцых объятиях — они пробирают холодом, потому что это всего лишь безобразный сон; вакханалия разрозненных событий, феерия его сознания. — Но я твой кошмар. — и пальцы плетут на шее ошейник; лицо к лицу — они встречаются взглядами — только его невидим. Всего лишь расплывчатая душа, и внутри пустеет. — Неправда… — потому что среди всей тьмы он остаётся единственным пятном света. — Вернись… — и Нёвиллет протягивает пальцы, но хватает только пустоту — вокруг него продолжает кишеть не-жизнь — смерть увядшим полем. — Ризли… Я скучаю. — Скучаешь? — отзывается он лукаво — поцелуй вяжется на щеке. — Милашка. Ты мне нравишься. И Нёвиллет продирает глаза — нити кошмара рвутся, как паутина; пальцы скребут по смятым простыням. Середина ночи вводит в транс — мысль не слушается, лепится к черепу и раздирает шов, пытаясь освободиться — точно живая. Впрочем, она живёт — в его груди, вылизывая кости, скручивая желудок въедливой тревогой — и он ползёт к зеркалу, в ванную комнату. Холодная вода смывает по капле кошмар — эта ночь плетёт его страхи тонкой нитью и игольным ушком: острие иглы строчится крестом, только шрамы не зашить, лоскуты не сшить. И Нёвиллет устало облокачивается на края раковины, вглядываясь, — на шее различимо клеймят незажившие грубые рубцы, как от укуса бешеной псины. Тяжёлый вздох дерёт лёгкие. Остальная часть ночи проходит в путанной полудрёме — и, разбитый, утром он продирает глаза неохотно, точно желает быть удушенным мягкими пледами. Завтрак — занятия с принцессой, её попытки заставляют проясниться взгляд — и маленькие искорки радости пляшут в зрачках — полыхают. Руан любопытно взирает из-под мягкой обивки дивана, довольно мурлыча от маленьких ручонок, что облепляют его после. Звонок — документы; он перебирает пыльную кипу согласий или разрешений, каких-то справок или допущений. — Да. Касательно заявления, — пальцы скользят меж отложенных папок. — Да, сегодня подойти смогу. Часам к трём? Спасибо, да. До свидания. — и в трубке продолжительные гудки; он беспокойно валится на кровать. Фурина выглядывает из-за дверного проёма и аккуратно присаживается рядом, жмётся. — Что-то случилось, принцесса? Мотание головой — молчание, и ладонь его скользит по локонам. — Мне нужно будет отойти, — улыбка мягкая приободряет. — Хочется найти работу, чтобы обеспечить тебе достойное будущее, моя девочка, — пальцы тревожно ковыряют заусеницу. — Только мне тревожно оставлять тебя одну. Снова. Это моя ошибка, — и она кладёт ладошку поверх; кажется, будто на глазах проступают слёзы, и Нёвиллет беспокойно утягивает её в объятия — молчаливые. — Всё будет хорошо… Я не оставлю тебя. Звонок — продолжительные промежутки тишины; он ставит на громкую связь и порывается сбросить — попытки успокоить себя тщетны — в голове гудит кровь. — Да, — твёрдый голос вводит в ступор, и все слова резко клубятся в глотке. — Ты долго молчать будешь? — Шеврёз… — и он с головой уходит в бесконечные смыслы и домыслы — их разрозненность скребёт по грудной клетке слабостью — жалостью, и он выдавливает скупо: — Давай встретимся. Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь. — Не боишься меня? — её строгий тон разбавляется нежно-густым — чужим… — Дорогая… — …и излишне приторно-властным. — Ты, кажется, забыла обо мне. — Прости, — и Нёвиллет смущённо гасит экран и тут же тревожно включает его вновь. — Я перезвоню позже, — тишина ползёт гудками; в его душе — паразитом, что выскабливает её крохотные осколки. И минуты, страшась гнёта времени, ускоряют ход — кривая стрелка царапает циферблат, и назначенный час подбирает страхом. Принцесса провожает его у входа, поддерживая увесистую папку с документами — глаза её бегло оглядывают пыльные файлы, точно пересчитывая. Ладонь ласково треплет по пенистым кудрям, и она легонько вздрагивает — поцелуй приободряюще замирает на макушке. — Всё будет хорошо, моя девочка, — и объятия густые утягивают её худое тело. — Люблю тебя очень сильно, — ладонью он легко оглаживает щёку и пальцем касается носа — след, и она смущённо отводит взгляд, прячет под каплевидными ресницами. Щелчок дверного замка; он ступает по знакомым плетениям лестниц и улиц — разные пути срастаются в единую линию рельсового полотна, проложенного под землей. Сырой и промёрзлый запах плиточных стен, кое-где почерневших и протёртых, привычен; гул и шум толпы лижет уши. Он запрыгивает в вагон, и во тьму уносятся знакомые мозаичные картины — площадка сменяется мраком бесконечных лент проводов; мерно качаются люди в застеклённом окошке сочленения. Время продолжает неустанно наступать на ноги. Морозный зимний воздух обдаёт лицо, когда он выбирается из-под освещённых искусственно подземелий, в отблеске стеклянных зданий нежится прощальный блик полуденного солнца, что заходит за возвышающиеся постройки нижнего Манхэттена. Тень кроет улицы, как ситцевая ткань, и мягкий холод укутывает одеялом — только не греет. Время торопится и спешит; он — поспевает, по кромке костей ребристо стучит сердце. Стоя перед входом в краснокирпичное здание, обнесённое высокими прутьями забора, он ощущает, как колкое волнение накатывает волной — первая нормальная? работа, как первый шаг, когда он только вступил на тропу этой жизни, правда, такого он не помнит. Прошлое, как нарисованное карандашом, стирается ластиком, только что-то невозможно вывести — оно, точно разлитое пятно чернил, пропитывает бумагу — судьбу — марает её. — Говорите, до этого опыта работы у Вас не было? — вопрошает главный менеджер дежурным тоном. В тесной комнатушке грудится огромное количество документов — разрисованные маркерами стены кажутся уютной клеткой. — Всё верно, — тяжело сглатывает Нёвиллет, под столбом пальцы дерут заусеницу. — Вы обучались в Стони-Бруке на специальности детской психологии? — и ручка чиркает на бумаге; глаза менеджера внимательно скользят по диплому. — Хорошо, очень даже. Скажите, пожалуйста, почему Вы выбрали именно эту организацию? — По рекомендации, на вашем сайте довольно много положительных отзывов о дружном коллективе и приветливой атмосфере. У меня самого есть ребёнок с некоторыми отклонениями, я стараюсь заботиться о ней постоянно. Мне бы хотелось набраться больше практического опыта для её благополучия. — Вот как, благодарю, — ручка продолжает скользить и заполнять бланк: строчки полнятся надписями. — Позвольте поинтересоваться, сколько лет Вашей дочери? — Восемь, — и взгляд размягчается. — Она немаленькая, но я до сих пор беспокоюсь о её состоянии. — Возможно, вам стоит больше доверять ей, — советом помогает менеджер и протягивает заполненный документ. — Ваша подпись здесь и здесь. Организация свяжется с Вами позднее. Спасибо за собеседование. — И Вам, — откланивается Нёвиллет и выходит — металлический забор захлопывается на магнит. Печальные краски наступающей зимы удручают — и скорые украшения уже зазвенят на входных дверях очередной мечтой рождества; еловые обрубки ветвятся на зданиях. Наступающие праздники разлитыми красками атмосферы пятнают душу прохожих; его — очередными тревогами, потому что бесконечный список покупок снова будет вывешен на холодильник заметкой. Мороз пощипывает лёгкие, отдирая от неясной мысли, что клубится внутри капельками пара, оседая на бороздах. Иногда стоит просто вздохнуть — полной грудью, — взглянуть на пробегающих мимо пешеходов или пройтись меж элитных высоток, роскошь которых иной раз кажется нереальностью. Как стеклянные соты, метамерно они делят здания на повторяющиеся сегменты — пол и потолок, и жизнь в них продолжает кипеть. Как и каждого, кто проходит мимо, срывается на пешеходе, пока говорит красный — здесь никто не ждёт сигнала — проезжает, исчезает, и бесконечные лица не повторяются дважды. Металлические плетения — тяжи — Бруклинского моста массивным занавесом крепятся над головой, пешеходная дорожка тянется над шумной автострадой. Клетка — сетка — создаёт картину пазлами, сквозь разодранную дыру проглядывает плавящее солнце; закат — слабой взвесью. Укороченный день теперь, кажется, подчиняет время — сонливость накатывает раньше, и из-под кучных облаков, что набежали, проглядывает блик первых звёзд. Неспешная прогулка позволяет насладиться — быстрым мигом спада: день уходит на покой, квинтэссенций мирской суеты, которая нарастает гулом и спадает, когда металлические тяжи теряются за спиной. Нарисованная маслом картина тонет в первом проблеске золотых светлячков, полнящихся на лугу бесконечных высоток — и мягкая синева затягивает полотном небо. Сквозь ситец проглядывают разбрызганные капли звёзд. Шаг тяжелеет, но прогулка позволяет вздохнуть свободно, и тревога отступает куда-то. Смещённый на живость картин взгляд пролистывает страницу за страницей: пешеходные зоны и голые сады — набережная полнится перед ночными красотами толпами молодёжи; оживает. Здесь всегда многолюдно. Что-то держит и не отпускает, быть может, старая мечта о большом и ярком, которая давно потухла; быть может, нечто большее и сокрытое клеткой рёбер — сердце ноет, и Нёвиллет спешит оторваться от созерцания, шагая по длинной авеню. Машины гулом пролетают мимо — толпятся у пешеходных переходов, гудят, как кровь в ушах, когда накатывает головная боль — знакомые и проторенные годами дороги приветливо встречают. Путь судьбы одинок, однако до последнего мужчина ожидал увидеть его, точно это вошло в дурную привычку. Определённо. И он зарывается пальцами в рассыпчатые пряди, глядя на знакомые вывески торгового центра, — за несколькими поворотами его встречают родные края. В окне пустует тишина и оседает мрак — не горит свет, но он знает, что принцесса просто ютится в просторах тьмы одна. И он поднимается по лестнице — щелчок, замок открывается, и она встречает его у порога хлипкими объятиями; стылое сердце обдаёт жаром. — Я вернулся, принцесса, — мягкий поцелуй застывает на макушке. — Пройдём внутрь, нам не стоит стоять на пороге, — и дверь на замок, как душу. Только одному человеку он всё же вкладывает ключ в руки. Запах свежеприготовленного ужина щекочет лёгкие, и Фурина вытягивает шею, облокачивается на мягкий трон, заглядывая; на сковороде тушатся овощи. На тарелке уже готовые, вырезанные каким-то фигурками — или так и было задумано? — и она благодарно смотрит на него, хватаясь за вилку. — Ручки, — любезно напоминает мужчина, и принцесса нехотя сползает с кресла, следуя в ванную комнату — всплеск воды — не проходит и минуты, как она вновь тянется к уложенному красиво блюду. — Приятного аппетита, принцесса. Ночь полнится нежными сновидениями; после окончания трапезы он проводит с ней ещё некоторое время и укладывает спать — поцелуй перед сном, и Фурина разжимает скудные объятия. Ладошки цепко хватают смятые одеяла, лицом она утыкается в плюшевого морского конька, точно смущаясь — в горле щекочут слова. И гнушается сердце в её груди — он различает громкий стук, точно неприязнь к собственной слабости выедает рассудок; ему знакомо это чувство. — Всё хорошо, ты не должна заставлять себя, принцесса. — …люблю…папа, — и на глаза боязно набегают слёзы; за каплевидными ресницами укрывается мокрота. — И я тебя, моя девочка, — улыбка наползает — она хватает его за ладонь и прижимает к груди, не отпуская; боясь потерять. — Я с тобой. Рядом, — успокаивает нежно, приглаживает россыпь её шёлковых прядей. — Где бы я не находился и как далеко бы не был, я всегда рядом… — …не уходи, — выдавливает она исковеркано и сипло; голос ломится сколом — по горлу точно ползёт трещина. — Не уйду. Обещаю, — и он оглаживает скулу пальцем, касаясь губами лба, когда она проглядывает из-под маленькой крепости одеял, — и тихий всхлип вновь глушится мягкой игрушкой, мощённой под лицо. Время утекает сквозь пальцы рассыпчатым песком; и мерное дыхание слышится — она засыпает. Грудь распирает приторная нуга счастья, но нисколько не тревожит — скорее, сердце ворчит особенно ласково сегодня от мягкого чувства родительской любви. Неоценимого. Неповторимого. Концы пледа шелковисто перебирает поднявшийся ветер; на плетённом балконе он даже не зажигает сигарету вздохнуть — отравить душу — только всматривается в даль бесконечных огней, которые спокойно полыхают где-то за взвесями крыш. За золотом звёзд, которое пляшет в окнах занавешенных — бликом — и нет, которые прячутся за россыпью зданий и высоток и растворяются в низине острова на горизонте. Вглядывается — ощущает, как от одной юркой мысли внутри всё разгорается пламенем — магмой или прагмой — неважно, на языке вяжет от воспоминаний. Хочу просто позаботиться о тебе. И на плечах тяжелеет невесомый плед; забота, как груз ответственности, и он взваливает его на себя — чувства людей — клубок, который плетётся бесконечно. Как нить, не имеющая конца и края — на взаимодействиях строится фундамент отношений; на бесконечных побегах — рознь. Без тепла его объятий быстро стынет тело и, искусственные, созданные каёмкой воспоминаний о вчерашнем, они не согревают; плед всего лишь дополнение — украшение. И взгляд полнится пеленой сожалений — о расставании и изморози, что корочкой куёт его душу, — скучаний. Пальцы застывши касаются каёмки губ — поцелуи, оставленные им мягко, выжигают след; память полнят новые воспоминания — тревоги, и он покидает плетённый балкон. Ночь утягивает в бездну необузданных кошмаров; на утро всё заливается кофеином — запивается — и Нёвиллет сглатывает притёртый ужас, который царапает горло. — …можете начинать со следующего понедельника, да, — дежурный голос менеджера мягчеет; поставленный на громкую, телефон вибрирует. — Донесите, пожалуйста, все остальные документы, которые указаны в сообщении. Будем ожидать вас. Всего хорошего. Продолжительные гудки прерываются — тишина поглощает тесную комнатушку с занавешенными жалюзи окнами; в груди разрастается мимолётное беспокойство. Оно снедает изнутри — выедает — и в голове вяжется пренеприятная мысль, которая ворчит всё громче и громче. Смелость отступает, прячется за ветви рёбер, и учащённое сердцебиение отдаёт гулом в ушах. Обратного пути не будет. В недавних вызовах всего лишь несколько контактов. Нёвиллет считает секунды, прежде чем нажать кнопку — немые гудки колеблют гладь его спокойствия, точно идиллия нарушается, но её вовсе не существует. Эвтюмия сознания не больше, чем выдумка, созданная для созидательной тишины. — Слушаю, — твёрдый голос, приглушённый пальцем на динамике, врезается в сознание. — Хочешь договориться о встрече? — Шеврëз… — и он сглатывает приторно скребущее чувство. — Ты всё понимаешь без слов, ха… — Мы знакомы не первый год, — констатирует она. — Я могу подойти сейчас. К тебе. — Да, пожалуйста, — и тишина поглощает — развращает — рассудок. — Спасибо тебе, — но по ту сторону уже никого нет: без слов она кладёт трубку — связь прерывается. Секунды, минуты или часы ожидания — он не засекает — тянутся подобно песочным: кажется, что медленно, быть может, так и есть. И мысли не находят места, непоседливо выворачивая наизнанку душу, очищая голову от ненужного — пережитого, полня новыми предрассудками. Стрелка, что отмеряет его жизнь — рубец — и он скользит взглядом по непокорному времени, которое безостановочно летит, бежит и не спотыкается. Никогда не останавливается. Звонок в дверь выводит из всепоглощающего транса — он сжирает — и Нëвиллет суетливо появляется возле порога, замирая. Что-то не даёт открыть — повернуть чёртов замок, — чувство скребëт пот грудной клетке болезненно, горечь единожды совершённого предательства выедает в сердце дыру. Но ориентироваться только на прошлое, в котором ни единого просвета сквозь кипу хмурых туч, бесполезно — и щелчок пропечатывается импульсом по бороздам; Нёвиллет отступает. Между ними томится и полнится гуща немоты и удушья — воздух тяжелеет, частицами металла оседая в лёгких. Вымокшие под проливным дождём пряди она суетливо прочёсывает пальцами, спутанные, они плетут узелки на кольцах, цепляясь. Тянущая и вяжущая тишина пролегает между ними решёткой высокого забора — не переступить, но она впивается в прутья. — Прости, — неоднозначные эмоции на лице не счесть; только мимика дёрганная. — Не стоит говорить об этом на пороге, — мужчина забирает верхнюю одежду и распрямляет её на вешалке. — Это не то, что можно решить одним словом. Пройдём. — Не боишься? — и в стылых зрачках печатается беспокойство. — Шеврёз, — мягко останавливает он. — Пожалуйста, не стоит. Молчание — золото, однажды выразился Пастернак, но верность его суждения можно рассмотреть с разных углов: всегда ли тишина порождает счастье? Или становится самым больным кошмаром, когда неразрешённые проблемы душат до беспамятства; когда мысли вытесняют инстинкт самосохранения — и рискованный шаг в пропасть становится последним. Иногда молчание — самое большое «золото дураков». — Позволь поинтересоваться, — громко сглатывает Нёвиллет, когда настаивает чай — без спроса, но она всегда пьёт один и тот же. — Готова ли ты пойти мне навстречу, несмотря на то что произошло между нами? Мне нужна помощь. Мне больше не к кому обратиться. — Помощь с чем? — она нервно ворочает кольца на пальце — один за другим — и взглядом водит по знакомо обставленной комнате. — Я устроился на работу, — и он присаживается напротив, возле насупленных бровей проходит складка беспокойства. — Полный рабочий день с семи до шести. Я, конечно, просто не хочу повторять ошибок. Не хочу, чтобы работа как-то приносила неудобства принцессе, но… не имею сил сломать систему. Я больше ни на что не способен, поэтому прошу уделить ей внимание в моё отсутствие. Заплачу, обязательно. — Отставь эту формальность, — и она оборачивается на поползновения где-то в соседней комнате; личико Фурины проглядывает из-за дверного проёма. — Принцесса, — зовёт он слабо, и девочка осторожно ступает на цыпочках, точно опасаясь, но сомнения быстро рассеиваются. — Подслушивать некрасиво. — Пусть остаётся, — твердит Шеврёз, видимо, ей становится спокойнее в присутствии кого-то. — Подойдёшь? — и она усаживает её между ног, вплетаясь пальцами в пенные кипы волос; кольца путаются. — Не стоит что-то скрывать от неё — пренебрегаешь её доверием к тебе. Взрослые не должны решать, как жить детям без их ведома. — Не ты первая, не ты последняя, от кого я слышу это, — и он засматривается на ютящуюся меж ног Фурину, которая вжималась кулачками в колени. — Всё хорошо, расслабься, принцесса. — Я постараюсь, — продолжает она неоконченный диалог. — У каждого из нас есть работа и лимит времени, — снятые кольца теперь покоятся на столе, из мягких прядей она плетёт толстые косички; волосы ложатся волной. — Спасибо в любом случае, — мягко расплывается улыбка — с души точно падает камень. — Я переживала, — кидает она невзначай, и неловкая пауза повисает между ними. — Мы все — и я в том числе — всего лишь деревянные марионетки в руках вышестоящих. Я только выполняла приказ. — Ради Тиори? — Ради своего места там. Как и у тебя, это мой единственный способ жить дальше, — она подвязывает косички резинками, снятыми с запястий, и поглаживает ребёнка по макушке. — Только ты свободен сейчас, я же продолжаю плестись хвостом за мнимым счастьем. — Шеврёз, ноша свободы тяжела, — вздыхает он, крепкий чай вяжется в горле кипятком. — Тем более, разве ты не продала меня Ризли? С ними видеть свободу — только прутья его клетки. — Он специфичен, — морщится она. — Но он от тебя зависим — ирония, — уголок губы изгибается. — Что-то лишь моё суждение, потому что ответить на все утвердительно мне сложно и невозможно, но ты единственный, кто настолько заинтересовал его. Со сколькими он провёл бессчётное количество ночей… и не один надолго не задерживался рядом с ним. Либо сбегают они, либо выгоняет он — иного не дано. — Зачем ты говоришь мне это? — Нёвиллет перебирает пальцы; Фурина внимательно переводит взгляд с Шеврёз на мужчину, теряясь. — Он стал причиной наших разногласий, не хочу продолжать более. Это не тот исход, который должен быть между нами, — настаивает девушка, и Фурина, будто что-то вспомнив, сползает с дивана и плетётся в комнату. Спустя несколько секунд в ладони её покоится серебряное кольцо тонкой работы со змеёй, глаза которой выточены из рубина, — она протягивает его Шеврёз. — Спасибо. Однако я уже понесла наказание за его «потерю». — Откуда оно здесь…? — протянуто вопрошает Нёвиллет, склоняясь над столом; Фурина жмётся к девушке, точно невысказанные слова может как-то передать она. — Я приходила сюда, когда ты попал в больницу, — откровенно признаётся она. — Это моя инициатива. Ризли же больше помешался на твоём самочувствии, вот уж идиот, хах. Любовь сводит людей с ума. — Это не любовь, — и он никнет. — Неправда, всего лишь его новая одержимость. — Рот прикрой, — строго роняет Шеврёз, прикрывая ребёнку уши. — Одержимость? Он заботится о тебе, как не делал никогда. Или делал, пытаясь ухаживать за очередной девушкой, с которой игрался несколько ночей? Блять. Я способна различить его притворство от настоящей мотивации поступать именно так. Поэтому это не одержимость, не она. Иначе он бы не выпустил тебя из собственноручно выстроенной клетки. Больше я не могу ничего сказать, — постепенно накипь её нетерпения растворяется, оседает, как на дне чашки густится заварка. — Нам незачем конфликтовать из-за него вновь, — и она подводит итог, собираясь. — Если сейчас всё так образовалось. Только будь осторожен с Тиори, — предупреждает Шеврёз напоследок. — Она злопамятна. И за твоё предательство она ещё не исполнила смертный приговор. — Спасибо, наверное? — усталый смешок — скорее вымученный — и она обводит его взглядом, прощаясь и выдавливая: — Не держи на меня зла, если какая-то информация утечёт ему, — перебирает она кольца. — Этот лис вытащит из меня любую. И входная дверь хлопает — он остаётся в немой тишине, которую прерывает только мягкая походка Фурины: босыми ногами она подбирается к Нёвиллету и тянет, точно не желает отпускать никогда; впрочем, так и есть. Ладонью он нежно гладит по макушке, пытаясь успокоить, но дрожь тела не унять простым прикосновением — разбитую на осколки вазу не склеить скотчем; он не пытается. Просто больше не дробит на микроскопические, которые разглядеть невозможно; просто пытается остаться воспоминанием хотя бы на сердце — в душе. — Ты всё слышала, принцесса? — сипло вопрошает он, чего-то опасаясь. И она кивает — в глазах понимание, но тело не слушается. Возможно, в голове её роится тонна невысказанных слов — губы сжимаются в тонкую линию, и принцесса грудится в его объятиях успокоительных, потому что слабый огонёк внутри поддержать могут только они. — Пожалуйста, прости меня… Я… — но слова царапают глотку до крови. — Слушайся Шеврёз. Мне нужно заработать ещё немного ради нашего общего счастья, угу? — и поцелуй стынет на макушке одиноко и потерянно, и девочка приглаживает взъерошенные прикосновениями волосы и плетётся за ним по пятам. — Хочешь позаниматься немного? Хорошо, только я закончу с делами, и обязательно уделю тебе время, моя принцесса…

***

Звон будильника непривычно полнит голову — вставать рано поутру слишком тяжело, будто тело прилипает к простыням. За прикрытым жалюзи окном ещё даже не светлеет, только фонарные столбы, если выйти на балкон, плетут звёздчатые сети разбрызганного света. Привкус горечи застывает на языке — сигарета тлеет в пальцах и, разгораясь, гаснет, истёртая в пепел. Время пробирает быстрым ходом, как его ноги, что безвольно следуют из стороны в сторону, пытаясь собраться — наготовленные документы и сертификат, который он должен был принести из департамента, пылятся на столе. Сладко спящая Фурина, уткнувшаяся личиком в мягкого морского конька, которого нарекла Нереида, не замечает включённого света в соседней комнате, не ощущает взгляда — прощальный поцелуй и записка «я буду скоро, позаботься о себе», отложенная на комоде, и Нёвиллет покидает её; свет гаснет, апартаменты погружаются в вязкую тишину. Состав медленно пробирается по туннелю, тарахтит и выплывает из укутанной вуалью тьмы подземелья — двери открываются широко и ненадолго и тут же смыкаются, всё уносится куда-то в переплетённые коридоры и ходы огромного металлического червя. Он ползёт медленно, заспанно, или так кажется спросонья, потому что в голове гудит от недосыпа, какие-то тревоги подступают вновь и тут же рассеиваются; Нёвиллет присаживается на свободное место. Скорая пересадка на линию R, он доезжает до Ректор-стрит и выпрыгивает в последний момент, погрузившись в раздумья о вечном, что изъедает мозг червиво. Вашингтон-стрит густеет высокими зданиями, погрязшими в илистой тьме сновидений. Россыпь квадратных окон, подожжённая лампами квартир, как истукан, усыпанный цветочным полем, как небосвод — только звёздами; на сменяющемся полотне выделяются бело-кирпичные каркасы. Ниже по улице располагается точка назначения. Тёплый воздух помещения ударяет в лицо — непривычный и душный, и здесь, в этой коробочке, обычно ютятся дети. — Господин Хофер? — его встречает средних лет женщина, благосклонно улыбаясь. — Прошу вас, пройдёмте за мной. Комната воспитателей находится по коридору направо. Сегодня ваш первый рабочий день, я введу вас в курс дела, — её монотонный голос расслабляет, возможно, поэтому она позволяет детишкам, что приходят чуть позже восьми, проникнуться к ней доверием. Время решает. — Можете познакомиться, с сегодняшнего дня мой помощник и ваш новый воспитатель Нёвиллет Хофер. — А можно потрогать ваши ушки? — обращает внимание одна нетерпеливая девочка. — Они настоящие? Вы эльф? — и глазки её загораются любопытсвом. — Руби, — ласково останавливает её воспитательница, представившаяся ему ранее Эммой Эванс, или просто Эми — её так называют детишки, — нетактично спрашивать такое у старших тебе людей. Нужно проявлять уважение. — Я ведь спросила разрешения, тетя Эми… — жалостливо она смотрит на нового воспитателя с надеждой, что этот хитроумный план сработает, но получает отказ. — Тем не менее, Руби, золотце, не стоит так обращаться ко взрослым людям, — наставляет женщина. «Комната» — именно так называется группа — располагается в тесном помещении нескольких квадратных футов, выстеленном матами. Столы и стульчики, книжные полки строго стоят по краям, на поверхности уложены аккуратно кисти и краски, листы бумаги — в общем всё, что может развлечь ребят, объясняет Эмма — и по сегодняшней программе они должны начинать готовить открытки к Рождеству. На завтрак, который наступает после общего сбора, выдают сладости: какие-то печенья или кексы, которые здесь же готовят, — запах доносится из кухни приторно; всё это с молоком или сладкой водой. По словам Эммы, в редких случаях кладут родители даже завтрак, но в основном только на обед дети несут что-то своё из дому. С девяти до двенадцати у старшей группы, за которой он ответственен вместе с главной воспитательницей, проходят занятия — изучение литературы и языка, прописи и математика. Собравшись в кучку, дети дружно повторяют изученное и заученное, проявляют любопытство к непонятным большим числам, которые Эмма демонстрирует им как магию. — Что здесь изображено? — женщина рисует на доске оранжевым маркером пушистое животное. — Лисичка! — активно отвечают дети, и на доске чертится новое; небольшая игра по очереди, и они смеются, наслаждаясь забавами. Обеденный перерыв подступает незаметно — стрелка скрежет по двенадцати часам ровно, и дети покорно убирают разбросанные карточки и рисунки, выложенные палочки и всевозможные игры, которые в промежутке выдавала им Эмма. Дружным шагом они вновь отправляются в столовую, уставленную металлическими и латунными колоннами, увешанными какими-то плакатами от руки. На них — разные портреты, карикатуры, пейзажи. Вскоре гам наполняет помещение — подтягиваются остальные группы — и в стороне от детей, поглядывая на них краем глаза, Эмма знакомит его с другими воспитателями. — Денис и Триш — они отвечают за группу пре-кей. Это Лил и Бетти — они нянчатся с группой тоддлеров, нелёгкое это дело, знаешь ли, — и он мягко смеётся. — Дети непоседы, за ними нужно постоянно следить. Рабочее время продолжает утекать сквозь пальцы — тянется медленно или бежит вприпрыжку, когда чем-то увлечённо и отвлечённо занимаешься; подступает прогулочное. Расписание, вывешенное на шкаф, постепенно вычёркивается — пункты полнятся новыми пожеланиями, только уже на завтра. Дети, разодетые в тёплые пуховички, собираются сами — вяжут шнурки и застёгиваются, только если помощь нужна, могут позвать, попросить, и выбегают на улицу в сопровождении. Гулять, к сожалению, особо негде — площадка неподалёку, и приходится ходить каждый день через дорогу. Отмеренный срок — полчаса — и по истечении они возвращаются обратно организованной толпой. — Господин Нёвиллет, — культурно тянет за рукав его Руби, когда горячий воздух помещения щипает лицо, кучерявые локоны её спадают на лоб. — Вы ещё придёте завтра? — Конечно, — мягко улыбается он, присаживаясь рядом, — глаза в глаза. — Я здесь работаю теперь, правда, пока только помощником. — А можно всё же потрогать? — из-за его спины она выглядывает на отвлёкшуюся воспитательницу и быстро переводит жалостливый взгляд на Нёвиллета. — Пожалуйста-пожалуйста! — Только незаметно, — и он слегка нагибается; пальцы аккуратно касаются вытянутой ушной раковины. — Вы правда эльф? — заворожённо шепчет она. — И глазки у вас необычные… — Это секрет, Руби, — нежная улыбка наползает, и он гладит её по макушке. — А тайны раскрывать нельзя. Обеденный сон по расписанию, но необязателен, — дети вольны тихо лежать и слушать спокойную музыку, включённую воспитателем. В основном усыпляет, поэтому на некоторое время детский лепет смолкает и комната погружается в немую тишину; спят в основном в спальных мешках на полу, некоторые — на матрасах. И после отмеренного времени всё начинается заново — прогулки, мероприятия и игры, пока сумерки не укрывает полотном небо. Вырезанные по трафарету рождественские фигуры оленей и снеговиков отложены в отдельную стопочку, где стоит и клей, лежат карандаши. Дети заканчивают уборку в комнате, складывают вещи по местам, точно он вновь оказывается утренним гостем этого сада — организованно они плетутся по коридору к выходу, уставши, счастливо, где их уже поджидают родители. Маленькое помещение полнится прохладой и жарой одновременно, бесконечные разговоры воспитателей и родителей, уговоры детей и рассказы о сегодняшнем дне — какая-то семейная идиллия, что стонет глубоко внутри сердца, плавится, жжётся. — До свидания, господин эльф! — прощается с ним Руби, и мягкая улыбка её задевает струну каких-то чувств — в груди приятно тает. — До завтра, — провожает он её до порога, молодая женщина забирает у крыльца, благодаря и извиняясь: — Спасибо вам, — и она заботливо приглаживает кудрявые локоны девочки. — Простите её бестактность, в некоторых случаях она может быть излишне любопытной. — Любопытство — это хорошо, дети познают мир. Стремятся к нему. В этом нет ничего страшного, мисс. Ночь поглощает узкие улочки и расположенные коробочками небоскрёбы, крыши которых цепляют ситец со вшитым бисером звёзд. Фары машин прогорают — сгорают — и разносятся на мили вой сирены, когда проезжают мимо автомобили специального назначения — друг за другом. Воздух полнится привычным оживлением, в неспящем нижнем Манхэттене, стоит только понять голову — закружится — никогда не бывает сна, не вымирают улочки, пропитанные роскошью зданий. Выточенные, будто тонкой работой ювелира, здания громоздятся по сторонам от проезжей части; где-то на высаженных деревьях уже цветут огоньки гирлянд. Воздух, подогретый людскими молвами, взвивается паром — сдирается с губ — и он задерживает взгляд на расплывчатых вершинах высоток, будто желает отыскать там единственное окно — оно далеко. Подсвеченные золотом фасады — Нёвиллет ощущает себя в иной реальности, хотя здесь он был ни раз, но раньше работа, сплошная беготня, а сейчас… быть может, и правда свобода? Грохот колес прерывает долгие рассуждения; погрязнув, мужчина не замечает ни спуска по лестнице, ни пропущенный состав, который уносится вглубь подземелий. Мысли выедают ложечкой мозг — кропотливо и заботливо, точно желают оставить последние крошки, чтобы сосредоточиться на нём. Нёвиллет вновь возвращается в клетку сознания, прутья которой кованы не распробованными на вкус чувствами — страхами, и он бежит. Но метро навевает воспоминания о сне, который пустил корни глубоко, когда один на один они оставались здесь, когда он исчез и не вернулся — сердце горестно возвращает в реальность. До дома остаётся немного — шаг, другой — Нёвиллет поворачивает ключ в замке, и тишина встречает его приветливо. Фурина, не дождавшись, спит, укутанная покрывалом тьмы в одной футболке, его, поэтому свободной — ей платьицем. — Я дома, принцесса… — сообщает он, целуя. Пальцы плетутся по прочёсанным прядям любезно. На кухонном столе оставленный рисунок — Шеврёз постаралась, — где изображены он и Фурина, держащиеся за руки среди раскрашенных высоких домов и деревьев. Она не художник, но в картине было что-то своё душевно чарующее, что наворачиваются слёзы признательности, счастья, — он не распознает. Только в груди нежно что-то тает и льётся по рёбрам жжёно, приятно. Мужчина заваривает чай, чтобы расслабиться — рисунок крепится магнитом на холодильник, на память, — и нетерпеливо таращится в телефон; экран пустой. Одиночество выскабливает душу, однако какие-то мысли глушат; какие-то вгрызаются сильнее. Выжатые силы утекают вместе с водой: горячий душ расслабляет, и только он падает на кровать, как глаза слипаются — голодный живот урчит, потому что перекусить быстро чем попадёт под руку не всегда питательно. Но последняя энергия давно покинула тело — мышцы деревенеют, и сон поглощает, покрывая сознание туманной корочкой сновидений. И день повторяется заново; рутина — стоит только моргнуть — перематывает стрелку часов на вечер. Утро, кофе, очередная толкотня в вагоне и любование ночными светлячками — тишина, в телефоне ни звонка и пустота, что изъедает душу. — Сегодня постарайся не задерживаться, — предупреждает его Шеврёз, пришедшая ранним утром пятницы. Покопавшись в сумке, она вручает ему письмо строго выглаженное, без единой притёртости. — Что это? — в голове роятся беспокойный мысли. — Прочитай, — без лишних слов она следует вглубь комнаты; время поджимает, часы ускоряют ход. Нёвиллет прячет письмо во внутренний карман и, прощаясь с тишиной квартиры, ставшей уже до боли привычно-родной, несмотря на присутствие других, уходит — щелчок вновь ставит границу. Метро полнится. Дымкой крытое небо алеет на горизонте — к середине декабря подступает холод, хотя синоптики твердят, что потеплеет. У насыпи зданий через дорогу кучкуются перистые облака, вымазанные иссиня-чёрными красками. И под навесом всё блекнет, только искусственный свет слепит глаза — его встречает на пороге Эмма, уже одетая с иголки. — Ты прямо запыхавшийся, — любезно замечает она. — Всё хорошо, не опаздываешь. Можешь пока пройти в комнату для воспитателей, там никого нет. Триш немного припозднится. Остальные не пришли ещё, — и он благодарно кивает. Горячий воздух щиплет лицо; здесь, в уютном и небольшом помещении, теснятся шкафчики, где можно оставить верхнюю одежду. Расслабленно Нёвиллет падает на скамейку, в горле комкается вздох — глаза слипаются от недосыпа, и мысли возвращаются к утру. Непроизвольно — к письму. Пальцы аккуратно отдирают липкий слой и достают приглашение, печатное или официальное, но они прощупывают бумагу. Каллиграфично выведенные буквы гласят о некоем ресторане с живой музыкой и временем сего мероприятия; а рядом записка, уже его почерком. «Отказ не принимается».

***

Нёвиллет неуверенно поправляет ворот выглаженной рубашки и счищает шерсть с брюк — любезно улёгшийся на них Руан даже не винит себя за содеянное, любопытно глазея на поспешные сборы. Принцесса тоже наблюдает, покорно следуя за мужчиной из комнаты в комнату; топот её босых ног, как капли дождя за окном, — всё мешается в кашу. — Я пошёл, моя девочка, — он оставляет поцелуй на лбу. — Не жди меня, ложись спать. Всё будет хорошо, я скоро буду дома, — но печальный взгляд выедает. — Обещаю, принцесса. Иначе можешь попросить всё, что пожелаешь, договорились? — и она покорно кивает, провожая; дверь закрывается на ключ, отрезая рассеянный свет квартиры от монотонного блеска коридора. Капли дождя срываются с навеса, точно слёзы плакучего неба, раздосадованного людскими горечами, говорят, нужно что-то прошептать, но это какая-то детская присказка. Тяжёлые, они бьют по металлической крыше — оставленный дома зонт из-за спешки сейчас необходим, и Нёвиллет разрывается между возвращением обратно и движением вперёд. Капюшон спасёт. — Я заждался, — небо заслоняет чёрный зонт, и на ладони вяжется тепло. — Нёвиллет, — шёпот его щекочет ухо ласково. — Я скучал. — Прошла неделя, — тон, как будто огорчённый, царапает горло, и Нёвиллет утыкается лицом в его плечо, грузно выдыхая: — Что я творю… — по россыпи серебряных прядей скользит ладонь безмолвно. Только дождь угрюмо сообщает о реальности происходящего — а может и сон, может, проснётся и всё забудет, — но поцелуй любезно касается макушки. — То, что ты желаешь творить, — его привычно расслабленный голос тешит грудь патокой, приятное чувство напирает — распирает, протискиваясь сквозь ветви рёбер наружу. — Давай не будем тратить время прекрасных дам. — Ты позвал Шеврёз и Тиори? — уточняет он отстранённо, точно пребывает в совершенно иной реальности. — Зачем? — Думал, тебе будет спокойнее, — по натянутой ткани зонта стучат капли дождя, как слёзы, что не в состоянии сорваться — заместо плачет небо. — Только Тиори не отпустит Шеврёз одну. Ещё та собственница. — Вы похожи, — отвечает смирно Нёвиллет, как только хлопает дверь машины — по лобовому стеклу размазываются дорожки слёз. — Ты не твердишь это сейчас, но я знаю, чего желаешь. Присвоить меня. — Умница, — и Ризли перехватывает ладонь, что нервно тянется поправить трёпанные ветром волосы, переплетая пальцы и целуя на тыльной стороне. — Ты начинаешь меня понимать. Заведённый мотор ворчит, стрелка тахометра резко подскакивает, и машина трогается с места, изворачиваясь по тонким улочкам или авеню, забитыми бесконечной очередью на светофорах или перекрёстках. Неурегулированное движение сбивает с толку, здесь протискиваются сигналом и только, и до моста ещё остаётся несколько миль, которые они преодолевают на повышенной скорости, пока чиста дорога. — Если так желаешь оставить меня рядом, — Нёвиллет тяжело сглатывает, не решаясь продолжить. Горло саднит. — Тогда почему без предупреждения бросаешь, исчезаешь и появляешься, когда заблагорассудится тебе. Не пишешь. Игнорируешь. За приручённых животных хозяева берут ответственность. — Ха-ха! — и сердце ёкает от плетущейся на губах плутоватой усмешке; Нёвиллет отводит взгляд. — Скажи прямо: ты скучал по мне, — за окном расцветают звёздчатым полотном многоэтажные здания, упираясь крышами в небосвод — мужчина наблюдает за проносящимися мимо огоньками, стараясь вывести из мыслей приторное смущение. — Не знаю, — сухо даёт он ответ, но чувства внутри твердят противоположное, роясь, — что-то тянет струну многословия. — Но мне тебя не хватало. Расположенный под навесом ночной мглы на Хадсон-Ярдс ресторан встречает гостей роскошью гладких плит, выглядит весьма вычурно-богато, и мягким светом лентовидных ламп, сплетённых в бесконечность. Панорамные окна в пол выходят на нижний Манхэттен, и за барной стойкой напротив всепоглощающей красоты мглы возвышается бармен, легко мешая напитки. — Несколько минут, — властный голос из-за спины бросает в дрожь — до хриплого сердцебиения. — Мне стоит попросить вырезать твои внутренние органы и запечь, Ризли? — Предпочитаю быть зажаренным, — смеётся он откровенно и склоняется перед Тиори, одетой в чёрный деловой костюм, — конечно, от-кутюр, — опоясанный золотым ремнём. — …и ослеплённым твоей испорченной красотой. — Прекратите оба, — вмешивается Шеврёз, пока накал не достигает апогея. — Привлечёте слишком много внимания, — в видном платье, строго подчёркивающем её фигуру, тесно. Она идёт неспешно, стараясь не наступить на подол. — Впервые вижу тебя в таком наряде. Весьма необычно, — приближается Нёвиллет к девушке, стараясь держаться на расстоянии от Тиори. От её вязкой натуры — противоречивой и излишне требовательной — тянет страхом; подходить ближе — боязно. — Она принудила, — спокойно отвечает Шеврёз. — Считай, что очередное наказание или взыскание в форме действия. Но если это приносит ей удовольствие, я не против. — Вы давно вместе? — мягко вопрошает он шёпотом; в потоке шума растворяются слова, и мужчина не получает ответа — не сейчас. Столик на четверых расположен у самого окна, выходящего на тёмное полотно реки Гудзон по правую сторону от несметных огней дорожных полос и кварталов. Автомобили даже не различить с высоты, как оказалось, сто первого этажа — самый пик небоскрёба, и дальше гладь ночи; подняться на крышу — уже морозно. Шеврёз благородно усаживает Тиори — накалённая до предела атмосфера, потому что никто не решается заговорить первым — и садится следом, рядом. Они — друга напротив друга, и девушка переводит взгляд на панорамный вид, стараясь отвлечься от роящихся в голове тревог. — Нёвиллет, — пальцы перебирают по кромке поданного меню нетерпеливо, точно изнывают от желания прочертить на горле линию лезвием. — Тиори Масаки. Официально — Айяно Чиса, это имя играет на публике, — низкий тон пронизывает морозом до костей; взгляд из-под ресниц донимает — проникает, — стараясь выскрести наружу все страхи. — Не стоит больше лишних представлений. — Будь нежнее, — мягко подмечает Шеврёз, переплетая пальцы, — голова падает на плечо аккурат. — Блять… — она закатывает глаза. На губах играет раздражительная ухмылка. — Дорогая, какую реакцию ты ожидаешь увидеть? Когда один идиот приволок с собой второго, виновника всех последних проблем, — Тиори разглаживает залёгшую меж бровей складку. — Сложно понять ценность времени? — вопрошает она, и любезность её холодеет на глазах. — Идеала достичь сложно. Но когда этот идеал комкается листом бумаги и сжигается, думаете, кому-то понравится? Да, Ризли? — Я думал, мы договорились касательно прошлого инцидента, — перебивает её тот хмуро. — Чёрта с два, — она вырывает ладонь и удаляется без слов; только Шеврёз провожает её сожалеющим взглядом, без раздумий следуя за ней и спокойным тоном добавляя: — Прощу прощения, мы скоро присоединимся. Вы можете пока делать заказ. Обращённые на них косые взгляды постепенно редеют; и даже соседи за столиком постепенно притихают, которые на языке держали эту ситуацию несколько минут назад. Сожаления, что выедают мысли, теснятся в черепной коробочке, надоедливо и непоседливо, и Нёвиллет желает избавиться от них. Как третий лишний — только в этой четвёрке, — он желает просто испариться, потому что мешается. И это суждение — рассуждение — не даёт покоя, всё гуще оплетая сеть мыслей. — Ненадолго отойду, — вторит он внутреннему желанию сбежать. — Прости. Уточнив у хостес о расположении уборной, он спешно направляется по длинному коридору — ресторан охватывает целый этаж, — замирая перед самой дверью, разлинеенной древесными жилами. В углублённом окне он замечает ушедших девушек и, не решаясь прерывать их разговор, остаётся снаружи, прислушиваясь; терпкий отрывочный голос просачивается сквозь полотно. — Здесь запрещено курить, Ай, — и она вырывает из губ сигарету, заглушая остаточную горечь поцелуем; размазанная помада тушуется по щеке, — пожалуйста. Отнесись с пониманием к сегодняшней встрече, не стоит вести себя так, цепляясь за старые обиды. Всё прошлое должно сохраняться в прошлом, — и она вновь увлекает её в поцелуй, туша сигарету о стенки раковины. — Хорошо? Приструнённая словами девушки Тиори отстранённо наблюдает за отражением в зеркале, пытаясь привести в порядок растушёванную помаду нервно; пальцы непослушно смазывают. — Тиори, — Шеврёз подправляет, невесомым прикосновением подхватывая её за подбородок. — Пожалуйста, чуть сдержанности, ты чрезмерно раздражительна… — и та в ответ приникает к уху, что-то нашёптывая соблазнительно; на лице девушки проскакивает смущение. — Хорошо, обещаю. И больше он не подслушивает — мысли всё ещё полнят тесную черепушку беспокойством — по длинному коридору, теснённому металлическими плитами, бредёт обратно. Сорвана встреча или нет, решать точно не ему, но Ризли уже нетерпеливо играется с красным вином в бокале, поджидая; пальцы его перебирают по тонкой ножке. Несколько минут спустя подоспевают девушки, и постепенно напряжение спадает, как и тревога, что выворачивает наизнанку душу — и Нёвиллет первым приносит извинения: — Госпожа Масаки, — и голос дрогнет — приглушается копошащимися в груди тараканами-переживаниями. — Тиори, приношу извинения за тот инцидент. — Это не то, что я желаю услышать. Доля вины лежит на чужих плечах, — и она остро пронзает Ризли взглядом, немногословно, но он легко считывает её недовольство, ухмыляясь. — Но вот быть крысой по твой части. — Я завязал с этим, — покорно опускает он голову. — Это был всего лишь способ выживания, все мы преследуем свои цели. И мне необходимы были деньги. — Завязывайте, — прерывает их Шеврёз нетерпеливо, краем глаза наблюдая за оживлением вокруг. — Это не то место, где стоит обсуждать такое. Время постепенно густеет, как теснятся над многоэтажными зданиями тучи, дождь продолжает стекать слезами по стёклам в пол, расплываясь неровными линиями. Поданные блюда позволяют скрасить атмосферу, приятная живая музыка, расположенная группой инструментов и исполнителей на сцене поодаль, лижет уши. Как мягкое вино, что скребёт по горлу глотками, когда Нёвиллет запивает сытный ужин, вкус которого он ощущал единожды, если подобное он вкушал вообще. В копилке на одно желание больше — сводить однажды Фурину, чтобы отведать что-то такое необычное и элитное вместе, можно даже десерт. Погрузившись в раздумья о несбыточном, мужчина не замечает, как музыка сменяется на медленную и пар приглашают станцевать — оборудованная для этого площадка прямо перед сценой. Шеврёз моментально уводит за собой Тиори, и оставленные вдвоём они наконец могут перекинуться фразами или разъяснить некоторые моменты, чем пользуется Ризли, подцепляя ладонь и наклоняясь к виску — дыхание жжёт кожу. — Не хочешь? — следует предложение любезно, но Нёвиллет безмолвно отказывает; плетённые ладони согревают, и в груди сладко сжижается приторное чувство, которое отдаёт пульсацией в висках. — Не считай себя лишним, — и он игриво проходит пальцами по подбородку, поворачивая. — Смотри только на меня, Нёвиллет. И не отводи взгляд, пока я не закончу. — Ризли… — выдыхает он зажато, пряча беглый взгляд за пологом ресниц. — Всё хорошо. — Дурак, — в его взгляде читается что-то неоднозначное, как запутанный клубок нитей без конца и края. — Я не верю этому хорошо. Тиори может переходить черту, но если она имеет и другие стороны, по словам Шеврёз, конечно. — Как давно они вместе? — в голове вертится безответный вопрос, но Ризли не спешит давать на него ответ, наблюдая за танцующими девушками — смотрятся весьма органично в вальсе остальных пар. — Мне неизвестно, — неразборчиво шепчет он, голос слабеет. Алкоголь дурманит рассудок приятной слабостью — от него веет слабым запахом спиртного. — С тебя достаточно, — имеет в виду он их сокращённую дистанцию, когда вырывается из мягких пут его прикосновений, или количество алкоголя, но Ризли с ухмылкой внимает каждому высказанному предложению. — Тебе вести машину. У меня нет желания прощаться с жизнью… — Так и скажи, что переживаешь за меня, — игриво перебивает его мужчина, пальцы перебирают по тонкой ножке пустого бокала. — Переживаю, — и Ризли цепенеет, в глазах его читается какой-то возбуждённый блеск и тут же блекнет под веером ресниц. На губах играет лукавая улыбка. — Поэтому прекращай пить, когда ты планируешь быть за рулём. — Если это просишь ты, то и я потребую чего-то взамен, — Нёвиллет не поспевает за хитросплетением его мыслей — соглашается, не успев осознать всю суть ловчих сетей этого обмена. — Только чуть позже. Они покидают это заведение после полуночи, когда расходится большая часть гостей и глушится свет, и высотное здание окутывает расслабленная завеса тьмы. Скоростной лифт резко придавливает макушку давлением — закладывает уши, и груженная мыслями голова теперь колется на осколки. В ушах пульсацией отдаёт сердцебиение, когда Нёвиллет шагает по выстланному ковром коридору, — замирает, стоит только руке водрузиться на плечо и шёпоту коснуться виска: — Подслушивать нехорошо, — Тиори, как ядовитая змея, подбирается к шее — выпитый ею алкоголь мягчит твёрдость характера. Пальцы шажками поднимаются по кадыку, и в горле комкается воздух. — Разве тебя не учили? — Это вышло случайно, — с губ срывается оправдание — неубедительно, но она отступает, тягучим взглядом наблюдая после. — Мы отойдем покурить, — утягивает она Ризли, как только свежий воздух лижет лёгкие свободой; оборудованное место располагается с боковой стороны здания. Незаметный знак для Шеврёз — она удаляется, мужчина плетётся следом, недовольный таким исходом. Тишина ночи наползает криком мысли — они воркуют внутри, плетутся и тянутся, не давая покоя. — Прости, — выдавливает Нёвиллет скупо. — Я услышал часть вашего разговора с Тиори. — Знаю, — коротко бросает Шеврёз, неотрывно наблюдая за тем местом, где скрылись недавно двое. — Не виню тебя. — Ты переживаешь о ней? — поддержать диалог трудно, особенно когда что-то глушит рациональность, волнительно сладкое и беспокойное. — Следуешь за ней постоянно. — Это желание уберечь — защитить. Она очень уязвима, сколько бы не опиралась на твёрдость стержня, — рано или поздно он сточится, — и она тревожно отрывает взгляд, перебирая кольца на пальцах: въедливая привычка. — Всего лишь необоснованный страх, в отношениях очень важно доверие. А она не доверяет никому, к несчастью. Поэтому она постоянно напряжена: ожидает опасность во всем. — Угу… — он оглядывает полнившиеся ночными проблесками окрестности, стараясь отвлечься. — Люди все столь различны. Спасибо тебе, Шеврёз, за всё, что ты делаешь для меня. Для неё. В какой-то мере я завидую твоей стойкости. — Не стоит, — на её губах проскакивает умиротворённая улыбка, точно отпускает корёженное беспокойство моментом. — Обесценивать себя и свой труд, потому что ты продолжаешь жить сейчас; это тоже тяжело. — Ха… — приглушённый выдох сипло, и он въедается в горло. — Ты… мне не хватает слов. Умеешь успокоить. Спасибо, правда. Шеврёз признательно кивает — голову её отяжеляют совершенно иные думы, и он не вмешивается, прогуливаясь на несколько шагов по сторонам в ожидании. Быть может, это позволит скоротать тянущееся медленно время, быть может, переждать лёгкий дождь — скорее сырость — которая продолжает моросить противно. На языке вяжется жжённый привкус горечи — от запаха никотина, который окутывает его липким дымом. Ризли подходит со спины, носом очерчивая изгиб от виска; ресницы щекотливо касаются кожи. — Заждался? — и руки скользят игриво по талии, пережимаясь в замок. — Поехали, отвезу домой. — Давай заедем в одно место для начала, — Нёвиллет аккуратно обхватывает его за щёки — взгляды пересекаются. — И отлипни. Мне душно, — но в противовес словам на губах замирает мирная улыбка. Мимо проносятся — уносятся — вдаль бесконечной полосой света многоэтажные здания, расположенные угловато магазины — возле них толпятся люди — не засыпают, продолжая подсвечивать бессчётное количество модных коллекций. Безжизненные фигуры и манекены возвышаются за стёклами, в маленьких окнах кипит жизнь выцветшими красками теней — точно играет театр. И на нити подвязанные жизни так и пляшут в руках умелого кукловода. Наблюдать за этим из-за тонированных окон, конечно, расслабляет — навевает на что-то мечтательно-реальное, когда сорвавшаяся капля рациональности бьёт стекло розовых очков; ясность блекнет. — Можешь остановить здесь, — вжавшись в сиденье из-за соображений безопасности, он просит сипло; в голосовых связках липнет воздух. — Пойдём, прогуляемся. — Это свидание? — на губах Ризли хитро вяжется улыбка, когда они оба покидают автомобиль; в салоне тушится свет. — Его продолжение, — успокоенно добавляет мужчина, подходя со спины; терпкий аромат одеколона на шее Ризли лижет лёгкие. Ладонь медленно и нерешительно подхватывает его, сплетаясь, — на кончиках пальцев копится тепло. — Но лишь сегодня. — Ты точно трезв? — смеётся Ризли, оборачиваясь — взгляды встречаются и тут же теряются; Нёвиллет отводит, прячет под россыпью ресниц нечитаемый, в груди теснится ноющее чувство. — Угу… точно, — и пальцы сплетаются. — Пойдём. Вершины высаженных хвой тянутся вереницей, и в безмолвии ночи они исполинами молчат. Погружённые в немые разговоры голые кроны цепляются лишь изредка за воздушные плетения, как паутинные нити, они тянут ветви, колыхая. На подметённых дорожках, по краю которых отступами идут фонарные столбы, прогуливаются лишь они — в такой поздний часть можно встретить только бездомного или кого опасней, но страх теплится огоньком. Рядом с ним спокойно. Лёгкий дождь продолжает накрапывать, мороз ночи, резко перешагнувший отметку нуль, скребёт по коже, застоянный, поэтому не так холодно. И от тела его исходит жар, разгорячённый алкоголем, он идёт с ним бок о бок мирно и смирно — в глотке теснятся слова. — Давай остановимся здесь, — просит Нёвиллет тихо. Серебряные нити волос мокнут, и спасает только взятый зонт, что укрывает обоих, тепло густится под навесом. — Красиво, да? Я люблю это место. На деревянном помосте, ютившемся над глыбами пролива, плетётся сетка забора — местами с прорехами, но в темноте не разглядеть; он просто знает. В незыблемой глади волн тушуются разноцветные огоньки мягких оттенков — желтоватых, оранжевых, — а поднять взгляд, и высотные кирпичики зданий заглядывают прямо в душу. В них сотни блестящих золотом глаз. Нагромождённые, они напоминают величественный лес, только крытый городскими сказками о прекрасном и несовершенном, только здесь определённо красота, что перехватывает дыхание и заставляет рой мыслей замереть, остынуть, отпустить. — Иногда необходимо просто… остановиться, понимаешь? — Нёвиллет задерживает взгляд на кирпичиках зданий, которые тянутся к небосводу, утопая в тумане подсвеченных туч. — Освободиться от мыслей. — Философские догмы? — Ризли любуется им, касаясь тонких нитей волос. — Ты красивее всех стекляшек. И успокаиваешь, — и он оборачивается в ответ — слишком много плетений взглядов, точно нарочно. Но мужчина не спешит отводить, ощущая прилив чего-то изнеженно терпкого, — сладость липнет к языку. — Ризли, — пальцы аккуратно подцепляют непослушные пряди чёлки, убирая, — под зонтом накаляется градус. Сердце глухо отбивает удары по грудной клетке, и ладонь дрожит неумно — ползёт за ухом, вплетаясь. — Посмотри на меня, — потому что он глядит куда-то сквозь отрывочно, точно ожидает чего-то — выглядит… даже сложно подобрать слова. И на губах Нёвиллета пропечатывается мягкая улыбка — разумные мысли глушатся немым чувством. Потому что в следующую секунду он склоняется, замирая в дюйме от его губ, нерешительно, и накрывает поцелуем — лёгкое касание — жарким дыханием на коже, сбивчивым, потому что Ризли податливо откликается на инициативу. Перетянутый канат чувств расплетается, только нити сшивают прорези на лоскутах корёженного сердца приторной слабостью — патокой зализанных чувств. Но счастье — недолгий подарок, и жар постепенно слабеет, и губы разлепляются — только притянутая нежность жужжит мушками в голове, бьётся о черепные швы. — Спасибо, что продолжаешь быть рядом, — рвётся свободно с языка, и Нёвиллет расслаблено отпускает руку. Только не успевает — притянутый обратно, он чувствует, как судорожные объятия окутывают тело, и голова его падает на плечо тяжело, точно полнится думами. — Я люблю тебя, — шепчет тот хрипло, слова режут глотку. — Боялся, что ты уйдёшь, стоит мне только сделать что-то не так. И ладонь Нёвиллета приободряюще скользит по спине — мешанина противоречивых чувств заполняет грудь, протыкает — болезненным страхом, трепетом, неведением, надеждой; а на губах стынет все та же улыбка. Он не находится со словами. — Как только я увидел тебя, мне хотелось сжать, не отпускать — не выпускать тебя, закрыть, запереть. Прости, — на одном дыхании произносит он, цепляясь за ткань одежды. — Я сдерживался, чтобы… ты просто не ушёл. — Я же говорил, что не уйду, — спокойно отвечает он, но голос дрогнет — что-то встаёт перегородкой между; губы — тонкой линией. — Мне некуда… И незачем. — Поехали к тебе, — голос вяжется в узел, что застревает в глотке, приторно-жалко — пожалуйста… — Хочешь моё тело? — немеет язык; кажется, что предсказуемо, и глаза стекленеют — в зрачках пляшут светлячки окон. Но даже они не дарят забвенный покой — голова пустеет. — Нет, — плетётся язык, как записки пьяного — кривые, и Ризли неутешительно взирает из-под ресниц: снизу вверх. — Только твою душу.

***

Тишина полнит апартаменты, в глыбкой завязи тьмы — застоянный воздух, душный; лёгкие спадаются не только от этого. Поцелуй осторожный и дурманный застывает на губах, медленный, чувственный — Ризли точно смакует, по-новому ощущая каждую частицу его тела, прощупывая. Но только моментом — и между ними уже прослойка дыхания, дистанция увеличивается и мужчина утягивает Нёвиллета вглубь, словно давно знаком с каждым уголком этого места и теперь желает провести. Куда? — неважно, и он просто следует по пятам, усаживаясь по просьбе на край кровати; Ризли — рядом. — Только не разбуди принцессу, — предупреждает он тихо, шёпот — возле уха. — Ей в последнее время тяжело засыпать, и сон неспокойный. Не стоит её тревожить лишний раз. — Ты чрезмерно опекаешь её, — Ризли неловко — неуклюже — перебирает его пальцы, сплетая, как нитяной шов. — Это всего лишь беспокойство. Я желаю ей счастья, — поясняет он открыто, мешкая. Ресницы дрогнут — и взгляд туманит нечто, хотя у него давно существует определение. — Иди сюда. Секундная стрелка совершает несколько ходов по делениям — первое, второе — и Нёвиллет утягивает его в объятия; на разглаженном покрывале появляются складки. Пальцы корёжено цепляются за спину, его голова покоится на груди, вслушиваясь, — сердце выпрыгивает из груди тревожно. И Ризли хрипло смеётся, приподнимаясь и выбираясь слегка, — губы игриво проходят по щеке. — Что ты делаешь? — вопрошает он спокойно, глаза прячутся под нависшими веками. — Целую тебя, — забавляется Ризли, подбираясь к губам и замирая, точно ожидает разрешения; но в хитром взгляде уже давно покоится решительность. И немой вопрос остаётся без ответа; на губах стынет изнеженный поцелуй, лишь литый страстью, потому что это он. — Люблю тебя… — повторяет он, и Нёвиллет только выдавливает жалкую улыбку — в темноте концы дрогнут незаметно. — Что для тебя любовь? — прислушивается он к его мирному дыханию, мысли не лезут в голову. — Ты? — Ризли, я не… я всего лишь объект, — губы разжимаются липко, — объект твоей любви. Но что ты подразумеваешь под этим словом? Своё желание удержать меня рядом? Но любовь ли это… — Это страх. Страх. Просто страх, — бормочет он приглушённо, что приходится прислушиваться. — Боюсь, что ты оставишь меня — уйдёшь, и я больше не смогу тебя отыскать. Мои желания — последствия причинённой мне однажды боли, как и ты, я просто не смог искоренить её. И только приобщился, но это паразит, понимаешь. И у тебя, и у меня — всего лишь сорняки, которые нужно выдернуть с корнями. Прости, — и он сглатывает облачённую в ризы правду. — Ты знаешь… в твоём телефоне маячок, — и тяжёлая тишина снедает. — Я установил его ещё в нашу первую проведённую ночь, когда преследовал собственные цели. Поэтому я находил тебя, куда бы ты не пытался бежать — знал где ты… Прости. — Ризли, — и сердце под кромкой рёбер гнушается, ноет. — Это определение одержимости, но не любви. — Хорошо, — и он вырывается из пут стиснутых рук, нависая сверху. — Пускай это будет одержимость. Одержим настолько, что люблю. Люблю настолько, что одержим — какая разница во всей этой чертовщине слов?! — и голос срывается. — Я всего лишь желаю быть рядом, проявлять заботу о тебе, понимаешь? Во всём этом блядском клубке судьбы, я хочу просто… любить тебя… — и на щеке Нёвиллета густится слеза, разбившись; ресницы Ризли вымочены, в глазах скупо полнится потерянность. И по треснувшей маске ползёт глубокий скол. Повисает гнетущее молчание, и в груди Нёвиллета вымученно скребёт сердце в тревогах, заплаточные швы перипетий отношений — вязанного клубка — рвутся. От слабости чужого непроизвольно корёжит душу — вымученная жалость изжёвывает, и Нёвиллет аккуратно вытирает его слёзы, скопившиеся у переносицы, чтобы меньше жглось в душе. Руки аккуратно обвивают, за напряжённые лопатки опускают вниз — на грудь — и Ризли притихает, только немощность отражается на лице портретом притёртым — мужчина никогда не наблюдал такого раньше. — Прости, — потому что слёзы колышут безбрежную гладь его эмпатии. — Не хотел причинять тебе боль, — и на груди оседает тяжесть сказанных слов, он пытается заглушить терновые мысли, но безрезультатно. — …ты сейчас как ребёнок, который сам не знает, что делать с собственными чувствами, Ризли… — Я хочу быть рядом, — бурчит он тихо, и в груди что-то болезненно ёкает — страх, противоречие, обсессия — что приторная ложь, что ненужность высится на пьедестале отношений, и недоверие вгрызается. — Поэтому пытаюсь изменить хоть часть собственных принципов — переиначить, перефразировать, — чтобы приблизиться к тебе. — Я вижу… — Нёвиллет сглатывает словесный ком в глотке — костью. — Но сейчас мне сложно понять их, понимаешь? Возможно, ты прав. Я погряз в собственной неполноценности сознания — непригодный для жизни и любви, ненужный. Что ты нашёл во мне? — Это сложно объяснить; ты — есть ты. И мне не нужно больше причин испытывать к тебе чувства, — дыхание щекочет шею, оставляя маркие отпечатки. — … знаешь, это такое желание проводить с тобой время — и я цеплялся за каждый разделённый миг; мне хотелось находиться рядом, целовать тебя и просто видеть. — Я боюсь, что это ненадолго — они выветрятся, потому что я… — Потому что ты нужен мне, — заканчивает он твёрдо — власть прошибает холодом, по тыльной стороне ладони ползёт его поцелуй. — Я не изменю мнение. У меня к тебе особое отношение, Нёвиллет, поэтому и ты для меня особенный. Блеклый свет ванной режет глаза, побеленные стены, выложенные плиткой, напоминают лечебницу — не хватает только запаха лекарств и стерильных веществ. Впрочем, склянки высятся на полках — Ризли замечает краем глаза, прежде чем опустить мужчину в ванну — по лакированным стенкам цепко ползут его пальцы. Всё происходит путанно-спонтанно — и Нёвиллет не замечает, как с лейки душа начинает капать вода — напором небольшим, но одежда моментально промокает. Сквозь ткань рубашки вычерчивается грудь, приоткрытый рот рефлекторно глотает воздух урывками. Ризли напирает — нависает, дыханием сдёрнутым касаясь кожи шеи — и подбираясь выше; между губами воздушная прослойка желанной близости, что кружит голову обоих. Выкорчеванное чувство душит — или вода, что стекает по серебряным нитям волос и по щекам, как искусственные слёзы. Губы скрепляются жадным поцелуем — несдержанным, но Нёвиллет сам позволяет всплыть им наружу после тех слов, которые, определённо, зацепили струну непоколебимости. Дыхания не хватает, чтобы продержаться долго — в лёгких кончается кислород, — но вода мешает свободно вздохнуть, прежде чем снова губы его печатаются поцелуем. — Ризли… — слабый голос вырывается вперемешку с шумом капель. — Погоди… пожалуйста… — Мне остановиться? — шёпот обдаёт ухо жаром; Ризли тянется выключить воду, когда вдвоём они промокли до нитки. — Нет… — и пальцы Ризли неспокойно проходят по контуру его губ; Нёвиллет дёргано прикрывает ресницами потерянный взгляд. — Не уходи… — Хорошо, но только на сегодняшний вечер… — он целует аккуратно, медленно, точно тянет нить удовольствия, — потому что моя компания сейчас тебе явно в тягость… — льнёт лбом и тянет уголки губ вверх. — Милашка. Нёвиллет оставляет его одежду возле отопительной системы, потому что отправить мужчину нагим не позволит совесть; из одежды есть только его. Футболка чёрного цвета обнимает тело, и Ризли довольно оглядывает себя со всех сторон — по телосложению они примерно равны, но всё равно сидит свободно. — Поспишь сегодня здесь, — приобщается Нёвиллет к тому, что духота комнаты теперь полнится теплом — тело податливо реагирует на его дыхание, когда тот приближается из-за спины. — Ризли… мне жарко. — Я настолько горяч? — иронично вопрошает он — поцелуй печатается на обратной стороне шеи. — Угу… ложись спать, — и Нёвиллет лохматит его непослушные волосы; пальцы замирают непроизвольно на макушке. — Прости. Но Ризли довольно мотает головой — всё в порядке — и ютится следом за Нёвиллетом на холодных простынях; жар быстро полнится под одеялом. Он клялся, что не притронется пальцем во сне, однако желание издаёт — скулит жалобно и воет, пытаясь достичь апогея вожделения; но мужчина глушит. И руки тянутся уже рефлекторно — свернутый в позу эмбриона, Нёвиллет ощущает, как Ризли накрывает — укрывает его, прильнув к спине; жар резко наплывает. Прижатые к друг другу во тьме тесной комнатушки, они слышат разобщённое биение — его особо различимое, потому что волнительно-тревожное, громкое. Мягкий поцелуй — сравнить можно со спокойствием — остаётся на затылке, и Ризли кутает его крепкими объятиями. — Сладких снов, мой Нёвиллет.

***

Солнце продирается сквозь пыльные занавеси жалюзи — время переваливает за полдень, потому что приторная тяжесть воздуха душит. Тишина проползает в белёных стенах, и рядом не различить дыхание — его и нет, потому что Нёвиллет водит рукой по месту рядом; никого. Голова лениво поворачивается — на подушке только стынет след, вещей нет нигде, точно вчерашний вечер, да, всего лишь мираж пылкой фантазии. От осознания неприятно щиплет грудь — противоречивость перехватывает горло до посинения, и мужчина слабо прикрывает глаза; всё хорошее быстро вызывает привыкание. Телефон, который теперь брать в руки тревожно — быть может, там есть скрытая камера, — валяется на последнем проценте. Среди прочей ленты уведомлений выскакивает сообщение от него:

Я уехал навестить отца

***

Расположенная в залежи демократии тюрьма ADX совершенно не встречает гостей — посторонним вход строго воспрещён, и многочисленные камеры, как глаза выискивающих собак, следуют за каждым шагом охраны. Высившаяся средь сухого плоскогорья и окружённая цепью холмов, она напоминает станцию по опытам над людьми, впрочем, подобные слухи гуляют давно. Пропускного пункта просто не найти — не существует — и колючие проволоки тянутся по всему периметру, полнённые охраной. Его опознавательная карта, как бирка ошейника, влепливается грубо в единственное стеклянное окошко, размерами тридцать на тридцать, если не меньше. Он знает — его сканируют не только взглядом, и на лице просачивается серьёзность — здесь риск быть пойманным возрастает в стократ. Стоит только попасть на выдрессированную псину — вынюхает даже миллиграмм запрещённого вещества. Униформа надзирателя на нём сидит как влитая, потому что шилась по размеру, соответственно, и Ризли ухмыляется — в свободной одежде Нёвиллета гораздо комфортнее, чем в полном обмундировании. В руках второго полнятся стопки денег — и он молча запирает их в ящике, грозно выдавая: — Повернись, — и тело ощупывают со всех сторон. — Можешь идти, — здесь слово, как золотая гиря на весах, — драгоценно. Внутри разыгрывается клаустрофобия, вид бесконечно бетонных коридоров, в которые не просачивается ни единого звука, пугает; камеры следуют по пятам, а в них и датчики движения — всё тело сканируют. Как объекты чужого исследования, все здесь помещены в клетку круглосуточного наблюдения, их дрессируют, а спастись от безумства — невозможно. Ризли ступает мимо часовни, где воспевают грехи, только души уже давно пропитаны смолью зверских преступлений — их не вытравить. Подступает обеденное время — это можно только почувствовать, — и на раздачу выходят три сотни охраны, потому что столько содержится в клетках одиночных камерах, отделённых от мира крепким бетоном. — W-1053, — его вызывают, вглядываясь в незнакомые черты лица. — На пункт S3-112, — и дальше по списку — они были изменены заранее. Удушающая тишина коридоров омрачает, и на лице проглядывает хмурость, стоит только ступить на территории одиночных камер — ни единого звука, лишь собственное дыхание эхом. Он поднимается на третий этаж южного крыла, исследуя взглядом бесконечные цифры-маркеры со стрелками — это лабиринт без выхода и входа. Откуда-то долетают приглушённые звуки неразборчивого бреда, в камере, скорее всего, заключённый дерёт себе глотку — только здесь его не слышно. И Ризли спокойно следует далее — каменное сердце придавливает лёгкие, и по горлу ползёт хрип. Мужчина замирает перед сто двенадцатой камерой — литая дверь с единственным отверстием для подноса; заключённым в основном дают безвкусные каши. Он приоткрывает металлический занавес, просовывая еду — охрана обычно молчит, сколько бы не прозвучало в их адрес слов. Но этот раз исключение. — Отец, — и в тонкое отверстие въедливо, как у сумасшедшего, впивается взгляд. — Ещё живой? — на шее того вшивались новые прорези царапин. — Осталось отбыть всего тридцать лет, не подохни, — и короткая встреча на этом заканчивается; вероятность увидеться вновь продолжает держать планку стабильности, потому что деньги сведущи во многих делах. В тяжёлых литых дверях приглушён звук стука, поэтому обычно раздаётся звонок — час в день выделяется на «прогулку». В клетке десять на десять шагов они видят только небо, чтобы не разобрать собственного местоположения, но многие заключённые смирились с этим — раскаяние, правда, так быстро не приходит, сколько бы насильно их не гнали в часовню. Морализация происходящего происходит фальшью — привилегиями, — которые получают такие люди, только срок не укоротить, кто-то отсиживает здесь сто шесть пожизненных. — Я уж думал, ты забыл обо мне, — на губах стылая ухмылка, и сумасшедший взгляд прожигает в Ризли дыру. — Сыночек. Ты так похож на мать, к чёрту, лица её даже не вспомню. — Соблюдайте дисциплину, — строго и холодно выдавливает он, стараясь не выбиваться из роли, но уже не соответствует критериям; слово все ещё литая гиря золота на весях правосудия. — М-м? — и пальцы цепко хватаются за металлические прутья. — Ха-ха! Хороший из тебя притворщик, — но на бред сумасшедшего мало кто обращает внимание; сходят с ума здесь без исключения. Ризли тяжело вздыхает. Дорога обратно до камеры занимает время, но именно она позволяет перекинуться парой фраз в отсутствии других надзирателей — только камеры неподвижно глазеют на каждый шаг. — До меня дошёл слух, что ты поменял распорядки в группировке, — шепчет он точно недвижимыми — застывшими — губами. На что Ризли холодно кивает — камера, замерев, внимает каждому движению. — Устроил утопию? Ты слишком мягок для того, чтобы руководить. — Ты не знаешь меня, — шипит презрительно Ризли — это последние слова, прежде чем металлическая дверь разделяет пространство; тишина снедает рассудок. Он грубо выдыхает, и пальцы нервно прочёсывают пряди — мужчина всматривается в красный глазок, на мониторе которого, где-то в непонятном пространстве, за ним следит несколько глаз. В комнатах для надзирателей, расположенных в восточной части здания, где происходит смена должностей, он устало валится на кровать в безымянной комнате. При входе не висит табличка — обеспечит жильём весь штаб невозможно, однако, удивительно, что какие-то комнаты пустуют. Руки раздражённо закрывают лицо, и во тьме собственной фантазии мысли возвращаются к нему. От одного только воспоминания колет где-то под рёбрами, и он томительно сглатывает; всякие жжённые воспоминания резко заставляют его погрузиться в собственный отчаявшийся одиночеством мир — прогнивший. Остаточное тепло на теле давно содрано мраком этой комнаты, сухость воздуха здесь и холодом белоснежных коридоров, полнившихся невидимыми наблюдателями; как пустой зрительский зал, только сумасшедшему актёру кажется, что полон. И от осознания пробирают ледяные мурашки — каждый раз эта атмосфера как в первый, стоит только посеять зерно сомнения. Но мысли быстро переключаются, как щелчок — в безмолвном театре гаснет свет. Его не хватало рядом, чтобы согреть, и тело нерадиво отзывается уколом в области паха. Рука ползёт к ширинке снять неуёмное напряжение; на губы содрано нанизывается его имя, и горячее дыхание дерёт глотку. Слишком дурманно, слишком душно — в тесной комнате для сотрудников в этой клетке только мысль продолжает жить.

***

Вечер пятницы подступает незаметно, скорее, время настолько ускоряет ход в зимний период, что не разглядеть, как редко всходит солнце из-за хмурых туч — проглядывает. Редкий снег передают синоптики, но ни снежинки не падает на сухие и скрюченные ветви деревьев — они стоят молчаливо и гнушаются. Нёвиллет шагает спешно, в руках папка с кипой документов, которые он забрал из организации — от вопросов было не укрыться, но оправдаться состоянием здоровья можно всегда, учитывая его особенность. Он нервно трогает за вытянутое ухо, вспоминая слова Руби о его загадочном происхождении — всего лишь врождённый эффект, но как жалко, в этом мире не бывает чудес. Нёвиллет замирает перед входом в квартиру, что-то, как тяжёлые кандалы на руках — они тянут вниз, — не даёт ему провернуть ключ в замке; он знает, что даже в собственных апартаментах ему не скрыться от злосчастной судьбы. Тяжёлый вздох сдавливает грудь, и он тревожно открывает дверь — тишина капает на мозг, но в этих стенах мужчина не один и поэтому ступает осторожно, чтобы спрятать папку с документами. Только от взгляда Шеврёз ничего не прячется. Она, расположившись на полу вместе со спящей Тиори, что калачиком скрючена на её коленях, поглаживает её по спутанным волосам, прочёсывая; взгляд из-под насупившихся бровей выжигает в груди тревогу. — Почему ты забрал документы? — интересуется девушка тихо, чтобы не прервать сон спящей, но голос всё равно твёрд. — Если это по причине неудобства, можешь об этом не переживать. Тиори понравилась Фурина. Если она здесь, я последую за ней. — Нет, просто понял, что такими темпами я нескоро заработаю нужную мне сумму, чтобы обеспечить принцессу, — и он смотрит на неё любяще — маленький калачик, что в обнимку с игрушкой, сопит на кровати. — У тебя здесь сонное царство. — Я просто прочитала сказку, — вздыхает Шеврёз, мягко взгляд перемещается на девушку, и ресницы дрогнут. — В последнее время она переутомляется, практически не спит. Я рада, что здесь… Тиори смогла обрести некое спокойствие. — и она склоняется, оставляя на лбу нежный поцелуй; та даже не чувствует. — Ей стоит больше отдыхать… — Беспокоишься? — обращается Нёвиллет, присаживаясь рядом с Фуриной и заботливо накрывая её пледом — холода подбираются. — Конечно, — и она глубоко выдыхает. — И не только о ней. Люди о многом переживают — многому придают значение, что так или иначе вовсе не имеет смысла. Ризли… боится говорить это тебе, но, возможно это заметно в его действиях: он очень беспокоится о тебе. Пожалуй, чрезмерно, — и она невольно кривится. — Я знаю… — из-под её ресниц продирается взгляд, пропитанный тревогой. — Поэтому Нёвиллет, пожалуйста, не совершай что-то безрассудное. Прошу тебя, — но на его губах стынет только безнадёжная улыбка — кажется, он уже давно в плену своих бездумных действий. — Хорошо, — и он кивает головой, только сердце пронзительно жмёт. — Я постараюсь, Шеврёз, — она беспокойно вглядывается в размытую притворством маску и отворачивается, нервно прикусывая губы; неразборчивый шёпот срывается: — Какой же ты идиот…

***

Поздняя ночь укутывает объятиями холодов, на плетённом балконе ветвятся под пальцами перила — Нёвиллет точно старается перевалиться, совершить необдуманное, но повисает; сердце дрожит — он дорожит, наверное? Жизнью и не одной, потому что знает, вернуться — и его поджидает принцесса, которая крепко прижмётся к груди, растопит сгнившее сердце. Но сейчас он совершает поступок против себя — против чести и его, но жертвой своей; просто несчастье одно не так ценно, как чьё-то будущее величие. Холодный ветер трепещет кончики волос, пальцы немеют от скованности на ледяных перилах, и мужчина отпускает; грудь распирает тревога. Он сжимает пачку сигарет, меж губ — последнюю, и кончик еë приятно тлеет в ночной мгле, расслабляя. Но всё это просто заблуждение — большой диссонанс, стоит только впустить нужную мысль, а мужчина ставит преграду. Холодильник полнится едой — хватит, возможно, на несколько дней, и с каждым шагом к выходу набегает лёгкое покалывание в области груди; невидимые руки оплетают шею до удушья, и он отмахивается. Только страх, как токсин, не вывести моментом. Нёвиллет задерживает взгляд на отражении — неприглядное лицо, испещрённое усталостью, на шее — выведенная татуировка, больше он не принадлежит никому. …кроме него. Дорога до назначенного пункта не занимает много времени — длинная авеню засыпает, купаясь в рассеянных брызгах фонарей — и впереди за изломанной оградой уже высится заброшенное здание. Стройка здесь не закончена, и, пустующее, оно давно стоит на очереди под снос, только вот прижившиеся там люди устроили протест. Скорее, вооружённый конфликт — от одних только мыслей будоражится кровь, и возле уха точно свистит выстрел — всего лишь ветер. Нёвиллет опасливо ступает на запрещённую территорию, озираясь, в радиусе нескольких метров густится тишина и голые плиты с торчащими из них ввинченными прутьями железа. В несколькоэтажном здании не различить выхода или входа — здесь повсюду продуваемые отверстия, бетонные стены укрывают дыряво. Руки на инстинкте самосохранения лезут по карманам, и он сжимает холодный металлический предмет; в другом — всё тот же знакомый ему носитель. Пути обратного уже не будет. Только он не успевает сделать и шага, как тупой удар в спину заставляет покачнуться, чей-то локоть оплетает шею; рука — поверх. Силы резко покидают тело, и Нёвиллет рефлекторно отбивается — запах крови противно щекочет нос, и хватка слабеет. Кашель дерёт горло, мужчина отходит на безопасное расстояние, но бежать поздно — из-за углов скалятся морды, разодетые в синие одежды. — Ублюдок, — хрипит нападавший, пережимая ножевое ранение в области живота; в темноте не различить, как глубока эта рана. — Играешь грязно. — Тогда мне стоит сказать, что вы отвратно? — и он отступает, озираясь: повсюду кишат хищники, что готовы моментально впиться в глотку, дай только повод. — Нападать стаей на одного. — Предателей не щадят, — выходит из толпы один из главных. Именно с ним Нёвиллет вёл переговоры касательно продажи информации. — Разве не знаете? Хотя парни чесали языками, что уважаемый информатор сплёлся с UBN ещё теснее. Особенно с одним известным и нужным нам. — Это дело только ваше, — твердит Нёвиллет, но чувство бесконтрольной тревоги продолжает напирать. — Я принёс свою часть. Вы должны выполнить свою, — он бросает на бетонные плиты носитель и крепко сжимает ладонь в кулак. — Прекрасно, — оскаливается один из главных и подходит, пока Нёвиллет продолжает отступать на шаг. — Только у нас уже есть всё, что нам нужно. Нож резко описывает круг — содранный стон боли нападающего дерёт уши. Тяжёлое дыхание сжижает лёгкие, и Нёвиллет срывается с места — бежать бесполезно, потому что рядком окружающие его члены Crisps готовы нападать со всех сторон — таков приказ главного, что смотрит на всё игриво, точно охота на мышку, случайно забрёдшую в клетку тигра. — Предателей Бог карает, — его крик липнет к ушам противно, и мужчина старается вырваться из запутанной нити его судьбы — просвет в решётчатом заборе — надежда. Только она гаснет последней. Крепкий хват прижимает его к металлической решётке — всего лишь кажется, что выход, но от тупого удара уже всё меркнет перед глазами. Только боль пульсацией пронзает тело, как игла, что строчит по канве его кожи, оставляя точечные отметины, похожие на прикосновения кармы. — Только не забудьте отблагодарить нашего информатора. А пока, — он подступает ближе, шёпот уже липко вяжется над самым ухом. — Стоит немного отдохнуть.

***

День и ночь купаются в потоке мыслей — Нёвиллет не может определить точный час за плотно прилегающей тканью, лишь ощущает ледяные касания ветра; скорее всего, он отключился ненадолго. Тело болезненно ломит. Опущенный на колени с перевязанными конечностями, что не пошевелиться, он ощущает, как пробирает дрожь от прикосновений, ползёт по телу — его исследуют, точно диковинный объект, и тошнота подступает к горлу. — Проснулся? — его подбородок грубо хватают, пальцы пережимают челюсть. — Хм, ты вывел принадлежность UBN? Похвально. Господин информатор, — лестно вылетают слова из его рта. — Не желаете вступить в ряды Crisps? — но это предложение лишь издёвка. — Знаете, правила Туки совершенно просты. Всего лишь избиения будущей «семьей», убийство одного из членов UBN. Мы же враги, — поясняет он, и ткань с глаз спадает, открывая теснящуюся со всех сторон толпу, разодетую в пылко синие одежды, — …то есть самого главы, — и только после этих слов холод пронзает до костей, мелкая дрожь — сыпью, но он не может отвести взгляд. — Ни за что… — шипит Нёвиллет, и чувствует, как прикосновения подбираются к шее; кадык судорожно дёргается, страх накрывает лавиной. — Вот как. Вы безжалостны к себе, раз отказываетесь, — смеётся он издевательски, придавливая в области кадыка; кислород резко лепится к хрящам. — Есть иной способ, для девушек, — и шёпот обжигает мочку уха. — Всего лишь переспать с кем-нибудь. Неважно. Но с кем-то из главных. Не думаю, что для вас это трудно. Учитывая то, что вы достали для нас, наверняка использовали своё тело для удовлетворения его прихотей. Мы желали поймать всех тех, но кто же знал, что рыбка сама угодит в сети. — Больные, — выплёвывает он, пытаясь вырваться из хватки. — Я не… — и голос глушится тканью, грубо впихнутой в рот. — Думаете, у меня информаторы хуже вас? — поддевает он насмешливо, приказ из его рта вырывается строго: — Вырубите его. А дальше сами знаете, что делать. Висок резко пронзает острая боль — кровь бурлит и запекается раной, и сиплый звук обрывается, как режется нить сознания; тьма поглощает и утягивает. Последнее, что он различает нечётко, как тянутся к нему лапы, именно они, потому что когти дерут кожу до кровоподтёков и царапин. Потому что они бесцеремонно втаптывают в самую грязь, уничижительно насмехаются, но он уже не различает их слов. Лучше не испытывать ничего, чем снова и снова ощущать, как инородный объект вторгается в тело — потому что это не была плоть — нечто твёрдое и холодное; инстинктивно он дёргается — тело реагирует — но, погрузившись в немой кошмар, не может прийти в чувство. Ненадолго, быть может, но тут же мир тает перед глазами, расплываясь. Короткие вспышки реальности, что растворяются в сознании токсином — расползаются — он предпочитает не задумываться о том вреде, что причиняют его телу. Уже плевать. Червиво в его животе что-то проползает, разрывает изнутри, отчего он возвращается в реальность — но тело крутит уже от результата, испорченное, оно ломится от боли везде, что даже сложно разогнуться — вздохнуть. Засохшая дорожка слез прожигает кожу от ледяного ветра, в бетонных стенах только десятки человек, среди которых вольготно расхаживает главный. Его кривая улыбка полнится лицемерием. — Поздравляю. Вы официально приняты в наши ряды, — он махает пачкой денег перед его лицом и проталкивает их в карман — оказывается, одежда всё ещё на нём, пусть и смятая и вывернутая, испачканная и истерзанная, — похлопывая. — Гонорар за труд. Из груди болезненно вырывается вздох, исполосованная садистскими желаниями — мертвенной хваткой — шея содрогается от глотка и Нёвиллет покорно смотрит на главного, что крутится возле него и, кажется, моментом отвлекается. Голова его неспокойно поворачивается в сторону бетонных конструкций, за которыми укрывается подконтрольная ему «семья», и он тихо выругивается. — Всем быть наготове, — грозно приказывает главный и отступает в тень обветшалого здания. Нёвиллет резко напрягается, но встать не может — онемевшее тело до сих пор крепко связано ремнями, и мужчина прикусывает губу, съёживаясь. В голове давно сделан вывод. Первый выстрел — предупреждающий, и часть бетона крошится, серые комья падают с балок на потолке. Напряжённая толпа, что прячется в замкнутом помещении, — потому что главный выход отрезан — невольно жмётся к холодным стенам; бесчестная игра подступает к горлу презрением и страхом. Впрочем, второй выстрел не заставляет себя ждать, и мёртвое тело моментально падает на голый бетон, череп бьётся — окровавленное пятно расползается. Притупившийся слух Нёвиллета различает только бесконечные вопли боли и шёпот главного, что матерится, пытающегося распорядиться — только жизни чужие тратятся, как выброшенные на ветер деньги. — Сука, — и тот вновь отступает в темноту, стоны боли выцарапывают висок. Рассредоточенный взгляд Нёвиллета, что предоставлен воле судьбы, только внимательно исследует тела. Они падают на пол, крючась, — им простреливают либо руки, либо ноги. Неспешный стук каблуков, как ножевое ранение, пронзает его плоть холодом, только Нёвиллету бежать некуда, и он покорно ожидает казни. В жёлтой меховой шубе — на ней стынет кровь, — что сползает по плечам, к нему приближается Тиори — по перекинутому автомату скребут ногти раздражённо; изжёванный фильтр сигареты размок. Стук приближается и замирает в тот момент, когда Нёвиллет понимает — фигура высится прямо над ним, скрюченным и униженным. — Псина, — и она бесцеремонно приставляет дуло к макушке. — Мне прострелить тебе мозги? — время мучительно тянется, и она гневно цокает; раздаётся выстрел. Его резко накрывает пульсирующее чувство — звон, точно к виску сейчас прилипнет нечто необъяснимое и болезненное; точно мозги его лопнут. — Не тявкай, — властно твердит она, когда стон боли взывает — в бетонных стенах отчётливо проступает эхо. Тело позади него грузно падает на колени, и девушка, с намерением прострелить голову, налегает на автомат. — Достаточно, — знакомый до боли голос отчётливо ощутим сквозь бесконечное жужжание, что разрывает череп. — Опусти его, Тиори. — Тц, — непокорно закатывает она глаза, пихая автомат в грудь мужчины. — Разбирайся сам. Нёвиллет определяет на слух — по острым каблукам — как девушка раздражённо покидает их; где-то щекочут ухо болезненные стоны пострадавших в этой бессмысленной бойне. Впрочем, как и его жизнь сейчас — не имеет ценности, смысла, желания, и полностью зависит от того, кто перед ним стоит молчаливо. Но он не смеет поднять взгляд — его выжигает немое сожаление, пропитанное опустошённым предательством — без цели, без мотива. Он предал абсолютно всех — и себя в том числе. — Подними голову, — приказной тон холоден, и мурашки пробегают боязливо. — Нёвиллет. — Прости… — на губах — запёкшаяся кровь, и растянутая в презрении улыбка скорее адресована себе самому; онемевшие пальцы болезненно скребут по бетону. — Так нужно было. — Нёвиллет, — тот откликается дёргано и всё равно бесполезно — ремни плотно связывают тело до посинения; не отползти, не уйти от взгляда, что выскабливает душу. — Блять, — раздражённо выдыхает Ризли; снятый предохранитель — выстрел, и запах крови до тошноты дерёт горло. — Подними голову. — Прос… — но он не успевает договорить, как его подбородок сжимают пальцы, негрубо и осторожно, точно боясь причинить боль. Кажется, по иссохшей дорожке слёз проползает новая — отчаяние, сожаление чрезмерно пожирают душу до истощения. — Не смей отводить взгляд, — губы еле шевелятся, и пальцем Ризли аккуратно вытирает полнившиеся в уголках слёзы. Смесь непонятных эмоций — маска на лице, — но сквозь бесконечные трещины проглядывает беспокойство, и Нёвиллет безвольно приникает к ладони щекой. Тело слабеет и обмякает, последняя капля выносливости срывается и разбивается, и сознание мутнеет — от боли, что вколачивает в тело гвозди, от опустошения внутри, когда — просунь руку — не нащупать даже сердца, от спокойствия, потому что рядом с ним он наконец может расслабиться. Просто забыть обо всем и…

***

— Состояние не совсем критическое. Многочисленные ушибы по телу — несколько мелких трещин, небольшое сотрясение второй степени. Ему нужно несколько дней покоя и приёма лекарств. Дальше выпишем, но дальнейшее наблюдение необходимо до полного восстановления, — в свете белых ламп палаты его кожа кажется прозрачной, мягкая ладонь накрывает опухшие веки. — Прости. Я не смог прийти раньше, — отрывочно звучит хриплый голос, и Ризли аккуратно приникает ко лбу поцелуем; слова липнут к глотке. — Как бы мне не хотелось… — непродолжительная пауза затягивается — он нерешителен. — Малышка плакала навзрыд. Она скучает, Нёвиллет. — Прости, — губы разжимаются сухо; искусанные, они кровоточат. — Не делай себе больно, — ладонь медленно скользит по щеке, Нёвиллет не оторачивается — только ресницы судорожно дёргаются, когда Ризли приникает поцелуем; губы вяжутся липко. — Я переживаю, — и от этих слов в груди тяжелеет. — Ризли? — после непродолжительной тишины мужчина подаёт голос — боится, что уйдёт, оставит; он связь потеряет. — Ты на кота похож, — слабо улыбается тот, оборачиваясь — в двери елозит медсестра. — Медикаменты, выписанные врачом. Приём указан на листе. Поправляйтесь, — она скоро покидает палату, и в тесных белоснежных стенах вновь густится молчание. — Принимай исправно, — вплетается Ризли пальцами в рассыпчатые волосы и прощается; слова продолжают подвешиваться на нитях тишины. — И отдыхай, хорошо? — Угу… — Нёвиллет покорно кивает, отворачиваясь, сердце изгладывает неподъёмный груз сожалений. Как только прикрывается оставленная створка одиночной палаты и комната погружается в безмолвие, мужчина выдыхает — пальцы ломко ползут по простыням; по рёбрам скребёт прожжённое чувство вины. Нерешительность, сомнения, перепутье — всё взваливается непосильной ношей на плечи, точно желает придавить, втоптать — жизнь не жалеет. Как игра в кошки-мышки, и он скрывается от её когтистых лап, только безуспешно. Нёвиллет устало прикрывает глаза — яркий свет теснится под веками вспышками ярких сновидений — или кошмаров, — в которых он продолжает убегать по пустынному коридору в неизвестность. Где-то высятся стулья, беспорядком преграждающие путь; вразнобой стоят столы, разбросанные кубики — плюшевые и тканевые, они огромных размеров — точно на детской площадке, и мужчина протискивается сквозь них от преследования. Но прятаться негде, и, загнанный в угол, он опасливо блуждает по бесконечному лабиринту, стараясь избавиться от хвоста; только уже поздно. Его болезненно хватают за ладонь, и среди морозного кошмара он ощущает живое тепло; сон моментально прерывается — обрывается, и он немощно водит по сторонам головой, приходя в чувство. За окном мешается палитра ночи; и тёмная палата — свет приглушили — встречает его удушьем, словно прутья клетки всё больше подпирают стены. На глаза резко бросается маленькое тельце, покорно ожидающее на стуле. С ним встревоженно сидит принцесса, цепко хватаясь за ладонь и потягивая — глаза, мокрые от слёз, с тоской осматривают его израненное тело — отвращение к себе подкатывает тошнотой, кривая улыбка замирает, но уголки тут же спадают. В груди теснится — расцарапывает — вина, плотоядными мушками, что проедают ткани — привкус крови отчего-то лепится к языку. — Прости, моя девочка, что ты видишь меня таким, — с сожалением хрипло выдавливает он; но Фурина непокорно тянет его за собой. — Плохой! Папа… — и она скупо проглатывает слова, на глаза снова наворачиваются слёзы, которые он утирает заботливо. Поцелуй липнет к макушке. — Тише-тише, принцесса. Я с тобой. Прости меня. Я лишь желал… позаботиться о тебе. — Или о себе? — из-за спины прошибает холодом упрёк, и он резко оборачивается; в груди всё стынет от фигуры, что, замерев, прожигает его взглядом. — Я должен был догадаться, что ты здесь, — улыбка хлипко задерживается на его губах, он виновато опускает голову — …Шеврёз. — Что это было? — она скрещивает руки на груди. Из-под ресниц на него взирает требовательный взгляд — девушка жаждет объяснений, но не торопит — сейчас он не в том состоянии, чтобы избегать разговора. — Всего лишь избавился от работы, — выдавливает он сухо, и в глаза ей сразу бросается неискренность сказанного; давление заставляет проглотить все слова. — Мне нужны были деньги. Шеврёз, — и Нёвиллет глубоко выдыхает, точно старается выплюнуть шершавый ком, скребущий изнутри глотку. — Я хочу купить квартиру, уехать куда-нибудь, отдать Фурину на подготовку, чтобы ей… чтобы больше не разрушать её жизнь. Достаточно. Она должна прожить полноценную жизнь. Она справится, она… сильная девочка. — И правда, идиот, — спокойно фыркает она, присаживаясь рядом. — Она, быть может, да. Но ты до сих пор слаб, потому что продолжаешь игнорировать всё вокруг себя. Причиняешь другим людям боль. До сих пор не умеешь пользоваться языком по назначению. — Спасибо, что заботилась о ней всё это время, — оскорбительная правда пропитывает душу известью — уничижительная усмешка рвётся, и он внимательно смотрит на принцессу, что утирает кулачками слёзы; под рёбрами полнится мнимая слабость — мягкотелость. — Пожалуйста, не говори ничего Ризли. — Расскажешь ему сам, — настаивает Шеврёз, бесстрастно глядя на полнившиеся за окном глубокие краски тьмы; он только сейчас замечает смазанную помаду, но предпочитает промолчать — возможно, только догадки продолжат изгладывать его мысли. — Он перегрызёт мне глотку иначе. Неловкая тишина порождает беспокойство: мысли начинают биться о черепушку, словно надоедливые тараканы в попытке изловчиться — выбраться — и избежать несчастной участи быть раздавленными. Потому что он стремится подавить возникшее из ниоткуда скомканное чувство горечи — и Нёвиллет поднимает взгляд, пальцы силой сжимают простыни; его грудную клетку тревожит беспокойство. — Тиори говорила, что было после того, как я… отключился? — при упоминании Тиори девушка ненадолго переводит взгляд на дверь и отрывает тут же, выдыхая; губы сжимаются в тонкую линию, и она неуютно ёжится — оттягивает струну ответа нерешительно. — Поинтересуйся у Ризли, — выдавливает она торопливо и подходит к окну вздохнуть — тошнота тревожит её. — Он больше осведомлён о произошедшем. — Прости, — уголки губ дёргано поднимаются — вина вновь подступает к горлу клейкими нитями, весь словарный запас резко путается — гноится — и мужчина прокашливается. — Ха-а, — глубокий выдох опускает грудь. — Хватит. Простить человека нелегко, и твои тысячные извинения не ускорят процесс. Просто будь искренним, — она выделяет это слово, нервно сглатывая. — И научись доверять людям. Комната застывает в липкой тишине, стоит ей только покинуть палату и забрать принцессу, что до последнего упиралась; дремота накрывает — укрывает — одеялом вымученных тревог. Тело, избитое до раздробленных костей, крытое множественными синяками, которые синюшно выделяются на коже, реагирует остро на его движения — моментом — наплывом — он ощущает нестерпимую боль, но она тут же отпускает. Зияющая под рёбрами дыра чувств гораздо глубже и тяжелее — и Нёвиллет ощупывает грудь беспокойно; сердце отдаёт глухими ударами, и он проглатывает одиночество, что въедливо мучит рассудок. Тело, использованное как игрушка для утех, чуждо и отвратно, но почему-то это беспокоит менее, чем прикосновения, что приторно-осторожно проходят по его щеке. Инстинктивно — где-то подсознательно — он сжимается, сопротивляется, но вымученная слабость берёт вверх — Нёвиллет прикрывает дёрганные ресницы и поддаётся — чувствам. Тому спокойствию, что окутывает его, — вине, которую испытывает перед ним. — Прости, — но слова соскакивают против воли; удушающее сожаление раздражает корень языка, что хочется выплюнуть. — Я продолжаю только портить жизнь любого. — Нёвиллет, — из-под ресниц сочится тревожный взгляд, и Нёвиллет прикрывает его веки ладонью. — Успокойся. Ты заходишь слишком далеко. Ненависть к себе не исправит ситуацию и твои проступки, — он продолжает успокаивать его, ощущая, как мелкая дрожь просыпается на скрюченное тело. — Я виноват перед всеми, — хлипко роняет он, плечи гнутся. Во тьме его ладони хорошо различимо глубокое дыхание над ухом — шёпот, пропитанный жалостливым страхом? — Пожалуйста, не поступай больше опрометчиво. Я не хочу тебя терять. — Ризли… — и слабая улыбка дрогнет. — Я просто… хотел позаботиться о принцессе без вмешательства третьих лиц. Но слишком слаб, чтобы позаботиться даже о себе. Быть отцом тяжело, и я… — он безмолвно мотает головой, не находясь со словами; душераздирающая боль першит горло. — Я просто не справился… Просто… слишком жалок. — Нёвиллет, — и он прижимает его объятиями — выглядит до смешного ничтожно, но это единственное, что одновременно отталкивает и дарит покой. Смириться, простить — быть может, всё это больше, чем просто фантазия воспалённой мысли? — Ты стараешься день ото дня, поэтому не можешь говорить о себе столь уничижительным тоном. Ты делаешь. Пытаешься. И малышка понимает это. Но сейчас… это не стоило тех жертв, особенно твоей. Ты ведь делал это ради неё. Думаю, она не желала бы этого. Потому что она плакала снова и снова, когда потеряла тебя; ей просто нужно, чтобы ты оставался рядом. — Угу… — но так просто мысль не поддаётся исправлению; так просто жизнь не меняет ориентир. — Больше не беспокойся ни о чем, — пальцы Ризли ломко сминают ткань больничного халата. — Тебя никто не тронет. Больше никто не приблизится к тебе. — Ты… — тема разговора неожиданно перетекает в иное русло, и Нёвиллет напряжённо вздрагивает, когда пальцы касаются выпирающих лопаток. — Большинство из них мертво, — холодно вспыхивает огонёк внутри, но Ризли улыбается тепло; пряди волос под его мягкими подушечками переплетаются — ниспадают тонкими нитями — точно он пытается успокоить. — Потому что, Нёвиллет, ты правда был в ужасном состоянии. — Это только моя вина, — он сухо смеётся — голос ломится. — Я сознательно выбрал этот путь и знал его последствия, — и Ризли не находится с ответом — молчит, пытаясь проглотить внутреннее недовольство. Но правда продолжает быть на стороне Нёвиллета. — Я приду завтра. Сегодня меня ждут дела, — мужчина раздражительно поправляет затянутый на шее галстук, точно пытается освободиться от удушья — кислород щекочет лёгкие после глубокого вздоха. Во взгляде Нёвиллета, устало взирающего на него, полнится безмолвное сожаление. «Из-за меня?» — и губы кривятся, стоит только этой фразе пройтись по бороздам мыслью. Мужчина покорно отнимает взгляд, покуда в груди продолжает бешено колотится сердце — изгладывать судорога плетённых нитей вины. — Нет, — улавливает его состояние Ризли, накидывая тёмный плащ, — он, как смерть, и нейтральные оттенки только подчёркивают его бледность. — Можешь не переживать. Мне бы хотелось задержаться, но это не в моих силах. Кое-кто особо не любит опоздания, — и он улыбается подчёркнуто, и только Нёвиллет может различить сквозь крошки сколов его тревогу. — Поправляйся. Но от лекарств начинает тошнить; таблетка в очередной раз шипит на языке, и он запивает её ледяной водой, морщась. Горечь расползается по языку. Чем-то напоминает сигареты, которые он не берёт в рот уже несколько дней — не сосчитать, потому что здесь календарный тянется как несколько. Ему остаётся только покорно глотать всё, что выписывают — только список полнится, и оплачивать придётся, конечно, ему, потому что пользоваться вновь расположением Ризли для него, как собственноручно рыть могилу своей неполноценности. Находясь на перепутье мысли, Нёвиллет раскаивается — за содеянное однажды перед кем-то и перед собой, — но в тишине, и внутренний голос покорно вторит за ним. Кажется, его список пополняют седативные средства — медсестра обеспокоенно смотрит на его нестабильное состояние, нервно передавая информацию врачу; обследование, опрос, и вновь он торчит в четырёх стенах. Сквозь приоткрытую форточку проникает морозный шёпот, кажется, совсем скоро пойдёт снег — потому что синоптики продолжают обещать. Говорить, утверждать. …а потом исчезать.

***

Кажется, время теряет систему счисления — цифры, как нарисованные маркером буквы; буквы — безобразные цифры, и Нёвиллет растерянно моргает. — Подпишите, пожалуйста, здесь и здесь, — торопливо объясняет на ресепшене девушка. — Чек с оплатой вышлем вам на почту. Вы можете быть свободны. Нёвиллет почтительно кивает — свежий воздух, стоит только замешкаться на мгновенье, проникает в лёгкие шершаво, когда он делает судорожный глоток, оказавшись на свободе; она кружит голову. Из-под опущенных ресниц проскальзывает взгляд, выискивающий кого-то, опустошённый, уставший, и мужчина массирует сквозь веки глаза — затуманенное зрение не даёт распознать близлежащие объекты. Кажется, медсестра упоминала, что вместе с височной зоной могла быть повреждена и затылочная, и временные зрительные потёмки ему, как бельмо, — сейчас мешают. Прописанные капли, как и все лекарственные препараты, выписанные врачом, ему необходимо купить в ближайшее время. Однако мысли продолжают безвольно возвращается к тому, кто появлялся на пороге его палаты ежедневно, что-то тревожно-безобразное вычерпывает ложкой его эфирное спокойствие. Кажется, он становится зависимым от его присутствия рядом — одновременно притягивающим и отталкивающим. Пальцы крючковато сжимаются в карманах истерзанной одежды — он отказался от новой, потому что в этой надёжно укрыты полученные деньги, о которых вспоминать, мягко говоря, не хотелось бы. Просто безобразно. И Нёвиллет шагает неуверенно, словно впервые глядит на размытый мир и его смазанные мазки на холсте, тушёванном и однообразном; клякса. Некоторые части тела продолжают болезненно ныть при ходьбе, и, обвёрнутые повязками, они тянут — напряжённые мышцы заставляют покоситься. — И куда ты спешишь? — его подхватывают крепкие руки, обеспокоенный голос Ризли резок. — Я ждал тебя неподалёку, но ты? — Врачи сказали, что могут быть проблемы со зрением, — мягко выбирается Нёвиллет, смахивая липкие касания, после которых, кажется, стынут шрамы; не больно, но они выжигают кожу. — Я не заметил. — Хах, — неоднозначно выдыхает Ризли, пальцы нервно прочёсывают пряди. — Пошли за мной, — мужчина требовательно — и, определённо, аккуратно — переплетает пальцы и тянет; тот идёт следом покорно. — И не отпускай мою руку, Нёвиллет, — шепчет Ризли низко прямо на ухо — слова облизывают. — Я… — но продолжение излишне, тот понимает без слов, кивает. Что-то плавкое разжижается под рёбрами, проскальзывая по сосудам магмой; и Нёвиллет пытается уловить слабый знакомый аромат — так почему-то до протёртых сомнений спокойно. Чёрт. — Быть может, эти? — как слепой котёнок, Нёвиллет ориентируется только на его голос, следуя. На переносицу легко опускаются очки вытянутой формы с серебряной оправой на двух тонких цепях. — Тебе идёт. — Ризли, — и его сиплый голос резко приводит в чувство беспокойного мужчину; Нёвиллет ощущает, как внимательно тот прожигает взглядом. — Это необязательно. Оно пройдёт. — Ты не знаешь, когда именно, — сквозь неплотную завесу помутнения он различает, как Ризли скрещивает на груди руки и легко склоняет голову в ожидании. — Всего лишь подстраховка. — Не хочу, чтобы ты брал ответственность за меня, — нервозно шепчет он, укрывая дрожащими ресницами взгляд; в груди выедает неподъёмный груз долга. — Я взрослый человек, могу сам позаботиться о себе. — Ты ребёнок в личине взрослого, — Ризли прикусывает губы, наблюдая за неоднозначной реакцией мужчины — Нёвиллет точно окукливается — ёжится — и вздыхает, снимая очки. — Забудь. Просто прими. Ты мне ничего не должен. Пусть это будет одним из твоих подарков на день рождения. — Откуда ты узнал? — вопрошает он обеспокоенно, впрочем, от взгляда Ризли ничего не укрывается, стоит только пересчитать о шпионах повсюду, поэтому бесполезно уточнять. С самого начала карты только в его руках; Нёвиллет смиряется. — Хорошо. — Врач передавал вам рецепт? — уточняет сотрудник салона. — Ваши показатели? Или мы можем проверить зрение сейчас. Услуга будет включена в стоимость покупки. — Да, пожалуйста, — решительно отвечает Ризли, подталкивая. — Твоя жизнь важна для меня, Нёвиллет, — шепчет он на ухо, напоминая. Слова, звучавшие однажды, вылавливают на тонкой леске воспоминаний остальное, и жар, и онемение расползаются до кончиков пальцев. — Поэтому не противься. Процедура не занимает много времени: сосредоточенно девушка настраивает приборы в соседнем кабинете и вносит показатели после недолгого обследования — чек печатается моментально. — Хорошо, в соответствии с данными вам подойдут рассеивающие линзы, но очки могут быть временной профилактикой, — она чиркает на бумаге непонятные цифры — напрягать глаза не рекомендовано, и Нёвиллет мирится с положением. Сейчас он может полагаться только на слух. — Если зрение останется на таком же уровне, советую обратиться к офтальмологу. Линзы вы сможете забрать завтра. Морозный воздух вновь тешит лёгкие прохладой, а переплетённые ладони, напротив, плавят — его тело; напоминает раскалённый уголь, который прочерчивает на его линии судьбы извитые перепутья — непостоянные и нечёткие, но их невозможно вывести. Сломленная проступком гордость, втоптанная в пыль и грязь собственной виной, теперь покорно прогибается под каждым словом Ризли. Как безвольная марионетка, лишённая нитей, он волочится за ним по улицам, разглядеть которые даже не в состоянии — мутная завеса пятном ползёт. Мужчина провожает его до порога, не решаясь ступить далее, — Нёвиллет не просит о помощи, только оборачивается и, избегая пристального внимания к себе, отводит взгляд виновато. — Подойди сюда, — и приближается сам неуклюже — ладонь неловко облепляет щеку и поцелуй застывает там же; Ризли на мгновенье опешит. — А продолжение? — намекает он, невинно хлопая ресницами, но Нёвиллет только провожает печально-натянутой улыбкой. В расфокусированном взгляде читается стылое противоречие. — В следующий раз, — сердце ёкает тушёвано, когда он ощущает мягкий ответный поцелуй на щеке; сквозь пелену Нёвиллет замечает его любящую улыбку, от которой оглушительно воркует под рёбрами — кажется — учащается, и он испуганно отступает — избегает. Точно тяжёлые кандалы вешаются на шею ошейником. Но перед ним уже полотно двери; мужчина не замечает, как тот покидает его и остаётся только гноённая тишина в тесных запылённых стенах — удушающий мрак. Пустые апартаменты — в них стынет жизнь — встречают его безмолвием, игрушки — беспорядочно раскиданные на кровати, пепелят его взглядом — винят. Нёвиллет обеспокоенно рассматривает их и раскладывает по местам, у изголовья, с тоской наблюдая за мертвенно-холодным местом. Вывернутые простыни даже не засланы. Какими он их помнит, апартаменты продолжают жить в его голове застывшей картиной, и он пробирается на ощупь — болезненная тьма порождает тревогу; тело непослушно. Вспышка приглушённого света раздражает взгляд, но Нёвиллет точно желает причинить себе вред — самокритика, самоуничижение, — как этот огонёк прожигает сетчатку, так они — душу. Щёлкает переключатель, впотьмах дезориентация спадает, но мужчина продолжает бродить на ощупь, прислушиваясь. Обострённые органы чувств руководствуют им в пространстве, а он, как мечущаяся молекула, продолжает следовать по назначенной траектории, высчитанной кем-то формулой. Мысли роятся — полнятся — в голове плодовыми мушками, что вгрызаются в плоть, и во тьме ощущения усиливаются в стократ. Ломкое состояние — и он плетётся до ванной комнаты, приглядываясь, тусклый свет мигающей лампочки несильно раздражает глаза. В замыленном взгляде, который взирает на него из зеркала немигающе, он видит только презрение — к себе — и искривлённое болезнью лицо. Вдавленные в глазницы белки и синяки, залегающие глубоко и прилипчиво — безобразно — и он проводит пальцем, точно желает стереть, вывести этот перманент. Противный комок судороги сводит, к горлу подбирается тошнота липко — ненависть, отвращение, каменная залежь опустошённости, никчёмности — и ногти выцарапывают заусеницы нервно; он слизывает кровь. Сведённые к переносице брови подрагивают — взгляд вновь задерживается на теле, что отдалённо где-то насмешливо взирает — безумство — и как кто-то такой способен любить и быть любимым кем-то? И Нёвиллет склоняется ближе, разглядывая, выискивая, — все потёртости, шероховатости, неидеальности, бракованности — натянутый тонкой струной перфекционизм разжижает сознание до дёгтя. Отвратно. На себя отвратно смотреть. Грубое дыхание терзает лёгкие, и кислород тяжело оседает частицами в гортани, склеивая, — удушение подступает головокружением. Доза выброшенных гормонов полнит кровь, задерживающуюся на исцарапанных костяшках — окровавленная ладонь пачкает покрытые раковины, когда он цепляется в попытке удержаться в равновесии. Ноги, точно мягкая вата, подкашиваются — глаза же продолжают неотрывно вглядываться: в отражении теперь глухая тьма, и только на месте удара застывает кровь отпечатком — расходящиеся сколы треском — разбитостью, — вырисовывая неприглядную картину его слабости — никчёмности. И он бессильно сползает на разбитые осколки, просыпанные мелко, они впиваются, правда, болезненно, и картины прошлого тушуются в сознании проблеском чужого голоса. Мне важна твоя жизнь, Нёвиллет. Навалившееся всё разовым грузом, непосильной ношей ответственности за содеянное, придавливает — затёкшие и онемевшие от боли мышцы ноют, когда он предпринимает попытку подняться, но вынырнуть из пучины с кандалами непосильно. Только тонуть обратно, пока не помутнеет рассудок от удушья — гипоксии — отравляющей сознание обглоданной мглой. Губы разжимаются сухо, и шёпот, содранный и сорванный, кажется, молит, но он уже не может различить сказанных слов. Просто душно. Нёвиллет моргает слабо спустя какое-то время — запах крови плетёно проникает в лёгкие и вяжется, стоит только взглянуть на разбитые костяшки и осколки треснувшего зеркала на стене — в отражении больше не никого, кто мог бы прошептать о его презренности. И затуманенные где-то в подкорках голоса стихают, только прозорливый, последний продолжает нарочито громко отчитывать — внутренний кошмар — если закрыть глаза и позволить ему опутать тело — наваливается. Покинутые силы не спешат возвращаться, и мужчина ещё долгое время втыкает в запылённый завесой потолок, на котором дёргается единственная лампа и в конце концов, слабо мерцая, меркнет. Сколько минуло времени — неизвестно, но низменные человеческие потребности проедают насквозь желудок. Однако Нёвиллет продолжает просто бессмысленно смотреть, пока глаза устало не смыкаются; тело невольно кидает в дрожь. Точно голосовые связки перерезаны, но он зовёт принцессу и осекается — в могильной тишине и тьме он сейчас одинок, и это только сильнее душит — сгнившие в самобичевании мысли продолжают жужжать капризно. Мужчина пару раз отстранённо моргает и всё же поднимается — резко, — и перед глазами тут же всё меркнет; кровь отливает от лица. Он сейчас наверняка не отличен от белоликой смерти: просто он пока живой — существующий, пожалуй. Аккуратно убирая окровавленные осколки веником и забинтовывая руку, он старается не поднимать взгляд на сколы зазеркалья, в которых искривлённо-искажённо проступает его изнеженное болью лицо. Всё ещё отчётливо. Немощный и неспособный даже двигаться самостоятельно, он пробирается по комнатам, по которым ходить привык, выискивая, — тишина разрушает, и Нёвиллет начинает что-то бормотать себе неслышно, чтобы успокоить визжащие-кричащие мысли. Кажется, он начинает теряться. — Вот так, замри, сейчас вылетит птичка. Как бельмо, только изнеженно-жёлтых оттенков, он видит перед глазами воспоминания давно минувших дней — тёплые осенние краски и фотографии, ещё не сломленная тревогами мать, которая ожидает истечение дней суровых. Он, ребёнок же, купается в пожухлых листьях, что опадают дождём — бесконечно шумным, что гудит в висках, но это уже реальность, разбитая на осколки. Это морозный воздух балкона, на который он выбирается по памяти, несколько раз задевая что-то неприглядное — тело, израненное временной слепотой, теряет силу. Нёвиллет беспокойно припадает к периллам спиной, выдыхая: холод тешит рассудок, позволяя моментом расслабиться, пальцы скребут по согнутым коленям. — Ризли… — выдыхает он хрипло, осекаясь. Первая мысль тянет череду бессвязных и разрозненных, и мужчина утыкается лицом в ладони, запрокидывая голову. Тьма окутывает простор раздумий. Возможно, он просто желает услышать его голос — желает спастись. Но страх взывает глумливо — боязнь навязчивости, проявленной открыто слабости, несостоятельности, неполноценности, безнадёжности бытия. Он просто утяжеляет, отягощает чью-то жизнь и тянет любого, кто посмеет коснуться, притронуться — посочувствовать. Одиночество перегрызает глотку — лишенный телефона, он даже не может написать; тот давно разбит, оставлен где-то на утонувших в крови его жестокости бетонах просто потому, что это была последняя надежда на связь с ним, если что-то пойдёт не так. Просто вечный сигнал на карте, который потух. — Ризли, — продолжает звать он, пока судорога не хватает горло — до онемения, и Нёвиллет рассеяно прикрывает ресницами беспокойный взгляд; изнутри разжижает ядом нестерпимая боль противоречий. Он желает увидеть его рядом, потому что спокойно — кошмары отступят, рассеются — это чёртова зависимость. Мужчина задыхается, хватая ртом воздух, — сжатые лёгкие кучкуются мешковиной, истираются ранениями хриплого шёпота, когда он напрягает в очередной раз голос, чтобы позвать его по имени вновь. — Ризли, — и выходит приглушённо и безжизненно. Он желает увидеть его рядом, потому что этого хочет — почувствовать тепло, объятия странные, мягкие — это ведь привязанность. Её отголоски столь ранимы и непонятны, как грани стекляшек остры; прикоснись — обожжёшься кровью, что выступит на пальце, что лезвием пройдёт по сонной артерии, усыпит бдительность, расслабит. Но Нёвиллет продолжает шептать бессвязно — спутанность сознания, как сплетённая паучья сеть — мысли мечутся, не находя места в тесной черепушке, пробиваясь сквозь костяной заслон фантасмагории его сознания, где он окружён холодным мраком видных фигур. — Пожалуйста, вернись. И собственная слабость когтистыми зубами очерчивает ободок на шее — не тесьмой или лентой — кандалами, но он продолжает молить противоречиво в пустоту в надежде, что эти слова однажды могут быть услышаны кем-то. — Я… слишком жалок, но… пожалуйста, не отворачивайся от меня. Просто будь рядом… Ризли.

***

Упоённый сном Нёвиллет моргает часто; размытые воспоминания вчерашней ночи сливаются и мешаются кашей, и, потресканная, головная боль проходит косыми линиями ран. Мужчина озадаченно массирует веки, вспоминая, какими усилиями вчера вернулся в комнату и намертво заснул — кажется, усталость взяла своё. Дверной звонок уже разрывает, и он медленно поднимается — дезориентация и тусклый занавес перед глазами, подкошенное тело, — и тут же валится на кровать; очередной звонок раскалывает голову. Нёвиллет аккуратно проглаживает спутанные пряди и плетётся, спокойно приоткрывая дверь — незваных гостей быть не может, просто потому, что никому он не нужен. Возможно, кроме него. — Ты поранился? — моментально слышится обеспокоенный голос Ризли. Он легко приподнимает его перебинтованную руку и ощупывает. Нёвиллет морщится болезненно, стараясь подавить ещё терпимую боль после вчерашних порезов. — Просто обжёгся, — произносит он отрывочно, ощущая, как дыхание мужчины крадётся по коже щеки, но эмоции разглядеть не может — весь мир крыт размазанной дымкой. — Будь осторожнее, — Ризли целует его в щёку мягко — с его возможной жёсткостью Нёвиллет задумывается, почему именно он заслуживает эту трепетность отношения, но задать вопрос мнётся; слова липнут к глотке. — Я забрал очки. Ещё встретился вчера с Шеврёз, она говорит, что малышка очень скучает по тебе. — Я поступил бесчестно по отношению к ней, — виноватая улыбка наползает — отравляет, но Ризли мгновенно очерчивает уголок и опускает, прикасаясь тревожно-нежно, возможно, чересчур, что сердце Нёвиллета стыло ноет от жадного нетерпения. — Прекрати выдавливать это виноватое лицо, — и он накрывает затуманенные занавесом глаза ладонью; губы приникают к его сухим поцелуем, и Ризли цепляется нетерпеливо, точно пытается насытиться и успокоить. Нёвиллет мгновенно слабеет и не оказывает сопротивления, разве что мысли-мушки продолжают биться о швы черепа в надежде вылезти наружу страхом, обеспокоенностью, но не сейчас. Не сегодня. — Ты только проснулся? — подмечает он, и Нёвиллет поворачивает голову в сторону звука — по шагам Ризли направляется на кухню. — Я принёс тебе перекусить, вот. — Не стоило, — виноватая улыбка продолжает измучивать, но он быстро опускает, сжимая до тонкой линии губы. — Нёвиллет, — и он дёргано поворачивается в сторону резкого тона — всего лишь беспокойство на грани безысходности, и мужчина покорно следует к нему, точно подчиняясь безвольной куклой — не противно, не страшно, как будто это единственное прощение его гнойной вины. Ризли легко подхватывает за ладони, точно слепого — впрочем, сейчас его состояние и правда колеблется на грани — и усаживает рядом. Нёвиллета мягко утягивают ткани дивана и его объятия, которые скользят по груди и тут же отходят — ладони плетутся вместе беспокойно, и голова Ризли опускается на вздрогнувшее от неожиданности плечо. Мужчина немигающе смотрит на размытую тень подле, пытаясь разглядеть скрытую под треснувшей маской тоску. — Прости, всего лишь волнение, — тихо шепчет Ризли, пытаясь унять мелкую дрожь Нёвиллета — необъяснимую и бесконтрольную, но горечь сухо дерёт горло того самоуничижением. — Мне не хочется видеть, как ты терзаешь себя беспорядочными мыслями вины и думаешь, что сейчас ты способен противостоять всему в одиночку. Ты беспомощен, не храбрись, — и от этих слов сердце залегает глыбко в груди, но это всего лишь признанная правда. — Я хочу позаботиться о тебе. — Почему именно я? — слова, что томят грудь негласно, вырываются наружу бессвязно, неупорядоченно — но это крик души. — Никчёмный, ни на что неспособный, бракованный этой жизнью. Я предал тебя. Предал всех, кто был мне близок. Причинил им боль и в конце концов довёл себя до такого состояния…! — на одном дыхании выдавливает Нёвиллет тихо; губы дрожат. — Ты прав, сейчас я беспомощен… Другим людям осложняю жизнь. Так почему я…? Почему ты спас меня тогда? Не оставил? — Тише, — успокаивает его Ризли всего лишь словом; остальные скупо теснятся в глотке. Переживания распирают грудь, и он любезно утягивает его в объятия — тело Нёвиллета мелко дрожит. — Как я могу тебя оставить там, в этом логове, где над тобой продолжат издеваться? И разве должны быть причины, чтобы оставаться рядом с человеком, которым дорожишь? Которого любишь? Мягкий поцелуй щекотливо проходит по шее — раньше ощущалось укусом хищника, желающего изощрённо испить крови, выдрать все артерии и перевязать бантиком у основания; сейчас — как односторонняя попытка успокоить, вымученная жалость, которую Нёвиллет запутывает мысленно. — Мне нравишься ты, Нёвиллет. Симпатизируешь как личность, как человек. Каким бы пыткам не подвергла тебя жизнь, я постараюсь быть рядом, — но это перепутанное ограничение свободы чрезмерно сдавливает грудь — до бездушья; Нёвиллет молчит. — Я не лучше — мы оба погрязли в этом болоте под названием судьба, — и он улыбается приторно-нежно — мужчина замечает размыто сквозь полутьму. — Всего лишь две точки на конечном отрезке. Но даже если ты собьёшься с этого пути, оказавшись на дне, я последую за тобой, мой Нёвиллет. — …Ризли, — он мягко отстраняется — не навредить — и прикрывает глаза ресницами дёргано, чтобы привести в порядок мысли. — Я никогда не задумывался о том, каково это быть любимым кем-то. Это непонятно, запутанно — оно душит меня, будто я лишён свободы, будто раболепие перед странным чувством, которое оплетает кандалами. Я боюсь не выбраться, потерять себя в этом перепутье выбора между разумом и сердцем. Ты ждёшь от меня взаимности, но я не знаю, смогу ли ответить тем же тебе. Но Нёвиллет слышит только приглушённый расслабленный смех — не издевательский, не унижающий — его искренний, и Ризли мгновенно накрывает губы поцелуем, прижимая тело к мягкой обивке, что утягивает их вдвоём. — Ты не отталкиваешь сейчас. Почему? — и он покрывает рваным дыханием изгибы его шеи; след стынет на приподнятом невольно подбородке. — Тебе нравится? — Я не хочу быть зависимым, — Нёвиллет нащупывает воротник и резко притягивает, впиваясь губами в его, которые еле может различить, — от этого. С тобой спокойно. И теперь мне страшно оставаться одному… — откровенно шепчет он на ухо тому, но голос подводит — хрипит и в конце концов исчезает. — …Нёвиллет, — разглядывает его Ризли, пытаясь сосредоточиться на расфокусированном взгляде, но тот мгновенно отворачивается. — Прости, я не должен был этого говорить, — бормочет он губами, пытаясь встать с дивана, но мужчина настойчиво придавливает его. — Отпусти меня. — Ты снова пытаешься сбежать после такого признания? — обидчиво усмехается Ризли, но внутреннее беспокойство заставляет подчиниться; он отползает, присаживаясь на самый край выжидательно и непроизвольно следя взглядом за тем, кто мечется в желании остаться и уйти, потеряться. — Давай сходим кое-куда? — и Нёвиллет оборачивается на источник звука, смотря немигающе, ёжась. — Не противься. Тебе понравится. Зимний воздух покалывает горло, и Ризли заботливо — это продолжает удивлять — поправляет перевязанный на шее шарф; в воздухе легко растворяется дыхание. Бельмо укрывает взгляд, сквозь которое не различить ни разукрашенные улицы, ни завешанные гирляндами переходы, только его силуэт, что спокойно переплетает пальцы, когда замечает малейшую дрожь — холод или страх, — но Нёвиллет продолжает молчать. Нацепленные на переносицу очки в серебряной оправе хоть немного позволяют уловить очертания близлежащих объектов, скрытые за дымкой. — Мы идем на Колумбус-Серкл, — рассказывает ему Ризли, средь гомона толпы фразы звучат отрывочно. — Знаешь же, каждый год здесь открывается рождественская ярмарка. Ларьки, полнёные игрушками, — тянет он, выжидательно смотря на мужчину; тот прислушивается, — где-то крытые хвоей, гирляндой. Людей тоже много, скоро праздники. — Ризли… — мягкий выдох застывает на губах Нёвиллета, он крепче пережимает пальцы, теснясь непроизвольно, возможно, боясь потеряться в безликой толпе. — Зачем ты говоришь это? — Подумал, что тебе будет грустно, — спокойно растягиваются уголки губ. — Насколько мне известно, тебе всегда нравится за чем-то наблюдать, что окружает тебя. Будь то мрачные или светлые, неприглядные картины дня или живописной ночи. Ты такой человек. — Спасибо, — расслабленно выдыхает Нёвиллет, прислушиваясь; кажется, будто песнь сердца расползается по груди плавленым желанием близости. — За всё. И уши полнит гомон толпы, когда они подбираются ближе к ларькам, увешанным всевозможными рукодельными игрушкам — ангелами на нитях, смешными мультяшными героями, рождественскими оленями, осыпанными блёстками, что клеятся к пальцам. Где-то рядом проходит кофейный запах — под навесом молотят зёрна и колотят напиток, напоминающий яблочный раф. Нёвиллет поворачивает голову в сторону нежного аромата, расфокусированный взгляд задерживается на бесконечно снующих тенях, которые проявляются и исчезают впотьмах его временной слепоты. — Нёвиллет? — мысль, как тонкую нить, рвёт его голос, и мужчина поспешно оборачивается. — Есть какие-то предпочтения в выборе? — А? Нет, — спокойно он качает головой, и голову грузят воспоминания прошлых лет, только теперь он высказывает их вслух: — Раньше я всегда ходил с принцессой. Она с интересом подбегала к каждому прилавку и жалобным взглядом выпрашивала ту или иную игрушку; в меру своих возможностей я старался обеспечить её всем желаемым. А потом это всё становилось прошлогодним хламом, и она умоляла меня вновь. Это, кажется, будто совсем недавно происходило, на деле же — год. Только теперь её нет рядом. — Давай выберем ей подарок, — предлагает Ризли улыбчиво, и Нёвиллет покорно соглашается, полагаясь. Жидкое чувство благодарности растекается под рёбрами патокой. — Она любит мягкие игрушки, — мужчина озвучивает первое, что приходит в голову, и нежное чувство разжижает сознание. — Постоянно нянчится с ними. У неё даже хранится целая коллекция всевозможных друзей, кажется, у всех есть имена. Боится кого-то обделить вниманием. — Ты дорожишь ею как собственным ребёнком. — Фурина и есть мой ребёнок, кем бы не была рождена и оставлена. Нас связывает нечто более, чем несколько лет, проведённых вместе. Мы похожи, — поток бессвязных мыслей дарит спокойствие. — Отвергнутые миром. Но я продолжаю строить его ради принцессы; для неё — мирный уголок, где она будет сиять и дарить счастье другим, исполнять желания, подобно падающей звезде. — Это ответственная роль. — Я уверен, она справится, — и Нёвиллет рассеяно смотрит на того, кто теснится рядом в переплетении ларьков; случайный взгляд бросает в жар. — В конце концов она располагает к себе людей. — Угу, — неожиданный поцелуй в щёку стынет на морозе; Ризли любезно ухмыляется, низким тоном облизывая покрасневшее на морозе ухо: — Давай закончим покупки. Тебя ждёт ещё один подарок. Возможно, эта чрезмерная забота с его стороны заставляет Нёвиллета довериться и открыться; возможно, последние крохи мутной рациональности — убежать, но он продолжает следовать за ним, внимая теплу плетённых пальцев. От прошлого уже не скрыться — оно будет преследовать, и мужчина только грузно выдыхает, когда осознаёт, какими тропами они сейчас здесь. Какими соблазнами и манипуляциями они начинали знакомство и чем заканчивают сейчас — как любезный кот, Ризли готов ласково мурлыкать и тереться у ног хозяина — или наоборот. Запутанный клубок отношений, в котором сплетаются их тела, и даже потянуть за нить — затянешь только сильнее на горле. Из размышлений выдирает глухой стук сердца — глаза — точнее стёкла очков — накрывает пелена тёплых ладоней, шёпот вяжется возле самого уха. — Два шага вперёд. — Ризли, — мягко Нёвиллет касается его запястья. — Это необязательно. Я не смогу увидеть. — Два шага вперёд, — настойчиво продолжает тот, пока Нёвиллет покорно не убирает руку и не подчиняется; запах свежесрубленной смолистой хвои впивается в лёгкие. — Ты может, не видишь, но способен различить иначе. Уже понимаешь, что это? — И когда ты…? — приторно бледный свет ударяет в глаза — Ризли резко убирает ладони, тепло рассеивается в морозном воздухе. — Успел? Рано утром, — тоном самодовольным он оплетает его сознание, и Нёвиллет непроизвольно виновато поднимает уголки губ, выдавливая: — Спасибо, но… — Никаких но. И поцелуи мелко покрывают скулу; Нёвиллет морщится от непривычной мягкости, и чувство какого-то страха постепенно притупляется — остывает, как приготовленный чай. Заварка медленно тает в горячей воде. Укутанная верёвками ель постепенно распрямляет ветви после мороза, приобретая пышные формы юбочкой — смолистый запах тешит рассудок праздничной атмосферой. Мужчина слышит, как копошится по пакетам Ризли и раскладывает игрушки, но только тихо вздыхает; силы степенно покидают тело, и разум пустеет — путанный, потерянный, он ориентируется только по звуку его голоса, который то отдаляется, то приближается, как сквозь полотно воды. — Нёвиллет? — и слышится мушкой в ухе визгливой, глухой. — Ты сам не свой, — ладонь аккурат ложится поверх рассыпчатых серебряных нитей. — Не забивай голову лишним. — Просто воспоминания, — опускает он голову покорно и плечи, которые, кажется, сдавливает неподъёмное чувство неправильности? — О принцессе. Мы каждый год украшаем вместе ель, — и Ризли внимает каждому слову безмолвно. — Она всегда забивала нижние ветви игрушками и просила меня поднять её до самого верха. Поэтому обычно я покупал невысокое деревце, чтобы она могла украсить его сама. Ей нравилось. Ризли, — обращается он к нему спокойно, — какой высоты эта ель? — Около шести футов. — Вот как, — мягко-печальная улыбка застывает на лице, и едва различимо шепчут губы слабо: — Будет жаль прощаться с такой так скоро… Нёвиллет устало поднимается с места и идёт на запах, что концентрированно впивается в лёгкие хвойными жилами — терпко. Пальцы нащупывают хвоинки и поддевают — острые концы царапают, колют, и он медленно убирает руку — точнее Ризли, что заботливо останавливает его, ссылаясь на желание навредить себе; но тот не протестует. Только нечитаемая улыбка наползает то ностальгией, то ранимым воспоминанием — жалким, беспомощным, что поджимаются губы, подрагивают. Первая игрушка вяжется меж пальцев нитью — он вкладывает её, подцепляя ладонь, руководя, как подвязанной на шарнирах куклой. Но Нёвиллет не противится — лишившийся возможности лицезреть самому, мужчина только внимает мягкому шёпоту, что облизывает мочку ухо жарким поцелуем, губы, возможно, на расстоянии нескольких дюймов, потому что ощущается отчётливо. — Давай повесим это сюда, — он тянет ладонь Нёвиллета в нужное место, и тот на ощупь накидывает нить, наблюдая за этими действиями сквозь пелену взора. — Честно, я впервые занимаюсь чем-то подобным, поэтому не обессудь, — смеётся он сухо, и мужчина поспешно оборачивается. — Возможно, этот год особенный. — Даже в детстве никогда? — Отец запрещал — он никогда не любил праздники, но при этом устраивал их средь согруппников по поводу и без. Поэтому исчезал — его практически не было дома, и мать просто проводила его в одиночестве, не зная, куда и насколько ушёл тот, — пересказывает Ризли растерянными фрагментами, на удочке вытягивая давно сгнившее в памяти. — Я не помню многое или помню, но неясно. Сейчас неизменно — меня хотела вытащить Шеврёз. Тиори приглашала в Японию однажды и единожды, но после моего отказа не стала повторять дважды. Возможно, я привязан к этому месту — здесь я родился, вырос, и у меня нет желания покидать Нью-Йорк. — Мы отмечаем каждый год — раньше с мамой, теперь с принцессой; это традиция. Это семейный праздник, — Нёвиллет медлит, — …прости, не хотел задеть. — Всё в порядке, — и мужчина ощущает на себе его обессиленный взгляд — точнее пронзительный, острый. Склонившись, Ризли негромко шепчет на ухо, играясь слабо с плетёнными нитями волос. — Однажды у меня появится семья, правда, Нёвиллет? — но в ответ тот томно сглатывает, стараясь абстрагироваться от судорожной мысли, что душит сознание необоснованным страхом. — Хорошо. Давай закончим здесь и мне нужно будет отлучиться по делам. Не из-за тебя, — добавляет он уклончиво, но что-то подсказывает о доли лжи в содранных с губ слов. — Спасибо. Но в каждом глыбком океане найдётся затопленная ложью ложбина.

***

— Принцесса, — зовёт Нёвиллет сипло, кончики пальцев подрагивают, когда ложатся поверх её макушки — собранный взгляд девочки, полнённый необоснованным страхом, цепляется за его немую улыбку. — Ты всё собрала, что нужно? Игрушки? — и Фурина медленно переводит взгляд на теснённых к сердцу друзей, кивком соглашаясь. — Вот и славно. — Папа… — скорбный голос срывается с губ, и принцесса неловко замолкает, прижимая к груди мягких друзей и пряча под ресницами слёзы, что собираются в уголках; он утирает их кончиком пальца, равняясь. — Прости меня, девочка моя, — объятия точно сжимают её хрупкую грудную клетку — ломают — но это скопленные эмоции, вывалившиеся разом накатом — раскатом. — Безответственно с моей стороны вот так поступать с тобой. Зная твои страхи, сожаления, желания, я продолжаю относиться к этому сквозь пальцы… не так ли? — и он целует её в лоб, прижимаясь. — В очередной раз я прошу прощения за то, что не могу сдержать обещание сейчас. Потерпи совсем чуть-чуть, пожалуйста, моя принцесса. Скоро всё наладится… угу? И она покорно соглашается, теряясь, — вымоченные в грусти глаза быстро пробегают по опустевшей комнате; большая часть вещей была гружена в пакеты и забрана ею. — Хочешь попрощаться в последний раз? — но сквозь прояснённый малость взгляд он различает не скорбь, а страх, что плотно укореняется в детской душе; ладонь непроизвольно треплет макушку. — Всё будет хорошо, принцесса. В новом будущем я обязательно буду рядом с тобой, потому что никого дороже у меня нет. И последняя капля пробивает уплотнённую дамбу скорби — слёзы хлипко стынут на щеке; она утирает их ладонью и выбегает из комнаты, что кажется ей давно заброшенной — не родной, больше не живой. Выключатель не работает — лампочка, погрязшая во тьме ванной комнаты только безмолвно висит; и принцесса осторожно ступает внутрь, пытаясь смыть с себя тяжесть тоски, взваленной на плечи литой гирей. Вот только при слабом отблеске света снаружи различить собственное отражение невозможно — разбитое на десятки осколков зеркало точно сдирает с петель занавес детской тревоги. — Принцесса! — осторожно ступает к ней Нёвиллет меж разбросанных игрушек, в спутанном сознании зарождается беспокойство, точно важный фрагмент выдран из памяти намертво. — Больно, — и она реагирует остро на прикосновение к раздробленным осколкам, что царапают не столько кожу, сколько обличают шрамы души — его. — Страшно… — Нёвиллет мгновенно отдирает её холодную ладонь от разбитого зеркала, пережимая. — Я с тобой, принцесса, — шёпот приглушённо вяжется над ухом. — Я рядом, всё хорошо. И она резко отпрыгивает от безучастно расколотой поверхности её лица где-то там, на обратной стороне этой фантасмагории, хватаясь цепко за одежду мужчины и повисая, руки обминает дрожь — грудь пережимает опустошённое чувство тревоги, вызванное увиденным. Объятия, крытые судорогой, крадутся по телу нежно; Нёвиллет прикрывает глаза ладонью — прямо как однажды успокаивал он, — нашёптывая: — Прости, принцесса… — потому что она понимает без слов о том несчастном и ненастном, что проступает в гортани удушьем. — Я не хотел пугать тебя, честно. Всё хорошо, — но неуёмная дрожь продолжает наползать на хрупкое, точно хрусталь, тело; глубокий вдох — выдох, и под рёбрами только копошится необжитая тревога. — Тебе пора идти, моя девочка. Шеврёз позаботится о тебе то время, пока меня не будет рядом, но я обязательно вернусь за тобой. Что бы ни случилось. — Люблю… — выдавливает она вполголоса прежде, чем Шеврёз появляется в коридоре, спиной облокачиваясь на стену подле. — Ты рассказал Ризли об этом? — строгий голос, пропитанный одновременно холодной тревогой и обжигающей рациональностью — переживанием, но в ответ гнетущая тишина прожигает застоянный воздух. — Нёвиллет. — Прости. — Ха-а, — она нервно прикусывает губы, остальные действия кутаются в полотнах тумана, пропитанного холодом. — Возьми ответственность наконец за свои бездумные поступки. — Спасибо, — но Нёвиллет уводит разговор в совершенное иное русло замшелой благодарности — так спокойнее: тяжесть не донимает выцарапанной до крови виной на языке, не подползает отвращение. — За всё, правда. Твоя помощь неоценима. — Первый и последний раз, — поддаётся немым уговорам девушка и нежно оплетает ладонь Фурины, что до последнего жмётся к мужчине в попытке унять пробегающую дрожь. — Пожалуйста, будь честен и с собой тоже, Нёвиллет. — Постараюсь. И тени двух фигур исчезают за закрытым на ключ полотном — всё равно безрезультатно, — мужчина провожает их безмолвно и сползает спиной по двери обессиленно — измученный наплывом эмоций, он может только тяжело дышать, хватая ртом стылый воздух. Опустелые апартаменты и правда безжизненны, в них только безвольно скользят звуки снаружи отголосками — что-то щекотливое — напоминающее шёпот воспоминаний — теснит чуждые мысли: — Пожелания на день рождения? — и Нёвиллет точно ощущает касания лёгких поцелуев к губам — игривых, ненасытных, — но тогда он не пытался остановить Ризли. — Исполню всё. Сердце неподвластно рвётся из груди, вытекает из-под рёбер жидкой плазмой, когда продолжают наплывать воспоминания того отрывочного диалога — палец скользит по губам почти рефлекторно, глаза косятся в сторону пустующей комнаты; на сердце разжигается пламя выцветшего одиночества. — Встреча, — выдавливал он тогда сухо, теряясь в сомнениях, — сейчас всё кажется наигранно фальшивым, потому что он давно принял решение — смирился. — Ближе к вечеру, часам к шести, хорошо? — Всё, что пожелаешь, — поцелуй, выточенный его немой любовью, лепился на виске; но, возможно, оба, что тогда, что сейчас понимают о предложении и предпочтении каждого — это неизменно, когда плетёшь нить непонятных — помятых — отношений. Просто смириться. Но больше не забыть.

***

Рассеянный мягкий свет из комнаты угловато падает на махровый ковёр, расстеленный у изголовья кровати, на которой теснятся в ряд всевозможные мягкие игрушки — коллекция, глаза который в упор смотрят на вошедших. Тишина ночной мглы обгладывает до костей, и только тихое сопение опустошает — освобождает — разум от копошащихся мыслей-тараканов. Завёрнутая в кокон сладких грёз и одеял Фурина беспокойно ворочается во сне — возможно, донимает кошмар, — и на пышных ресницах проскакивает сырость; губы шепчут невнятно — неразличимо. Тень падает несмело на переплетённый кокон, игрушки строгой охраной не дают подступиться ближе, но шаг за шагом фигура приближается; ладонь изнеженно и осторожно стирает вымученные слёзы, что подтёком сползают по щеке. — Папа… — бормочет она отрывочно и сипло, рефлекторно сжимая ладонь; прогоревшее желание тлеет безмолвно зовом, но никто не откликается — тишина полнит рассудок несчастьем. — Па… — Я не твой папа, малышка, — и в груди скребёт от шепчущей слабости крохотного тела — хочется прижать, приласкать, обнять, согреть, сохранить, уберечь, но из потока мыслей вырывает тихий вздох. — Так каждую ночь, — Шеврёз ступает неслышно — не различить — и тень её высится над поддавшимся заметному беспокойству Ризли. — Никогда не видела тебя с таким выражением лица. — Он должен забрать её, — мужчина в повисшей тишине проводит пальцем по щеке, и девочка устало жмётся, неразборчиво продолжая нашёптывать что-то. — Ему нужно больше времени, — она прикусывает язык лживо, но за раскинутой сетью ночи Ризли не различает натянутость её выражения, не внимает. — Поэтому она сейчас со мной. Но заметно лучше стала выражать мысли. — И правда, — сухой смешок вырывается из горла. Истощённый беспочвенными переживаниями, он желает повалиться рядом с ней и уснуть — жалкое желание может только напирать на страх проявить слабость перед кем-то. Возможно, кроме него. — Есть то, что нравится Нёвиллету? — мужчина облокачивается на край журнального стола, с интересом разглядывая выложенные стопочкой исторические книги. — В столь поздний час ты вломился ко мне только за этим? — одиозно по бороздам мозга проползают черви мыслей, и Шёврез, подавляя вспыхнувшие спичкой эмоции, прикрывает дверь в комнату Фурины. — Позвонить не судьба? — Сегодня день рождения, — но тот бормочет неразличимо, увязши в тревогах выбора. — Может стоит, хм? — Выглядишь, точно обеспокоенный муж, забывший о годовщине, — и от её едкой шутки он поднимает взгляд, смотря из-под ресниц недовольно. — Шеврёз, — надавливает — напирает. От низкого тона, коим он пытается её контролировать, девушка цепенеет, губы прикусывает болезненно. — Что. Нравится. Нёвиллету? — Нет смысла допытывать меня, — она опасливо отсаживается на край белоснежного дивана — в тусклом отблеске золотистой лампы из дальнего коридора размыта её фигура. — Тебе следует спрашивать напрямую. Нёвиллет многое хранит в себе. — Но ты его близкий друг, — Ризли бесстрастно отрывает от неё взгляд, откидывая голову назад — глубокий вздох, пропитанный немым сожалением, выскабливает лёгкие, истирает. — И моя единственная надежда. — Вау, — натянуто выдавливает она, не веря услышанному. — Твоя игрушка, покорно следующая приказам. Наверное, это стоило произнести? — Шеврёз. — Наш с ним разлад — это ведь твоя вина! — срывается она и тут же осекается, его полнённый спокойствием вины взгляд задерживается на её лице. — Шеврёз, — его эмоции, как смесь сожаления и корыстного угрызения, как треснувшая маска надменности, сквозь которую проглядывают высохшие слёзы. — Ты… — она мнётся нерешительно, возможно, впервые за несколько лет ей доводится видеть такого Ризли. — А говорят люди не меняются, ха-а. Он всего лишь желает жить спокойно… Поэтому позаботься о том, чтобы не причинять ему боли. Пожалуй, этого достаточно; старые шрамы уже не вывести, — девушка отворачивается, старясь скрыть возникшую потерянность — обличённые наружу, они саднят на её теле, но никто не замечает этого. — Я не мог быть мягок раньше, — в голосе читаются ноты вымученной обиды — на себя или судьбу, но Шеврёз вслушивается — выработанная привычка. — А сейчас ты сама видишь, — он медлит, отрываясь от журнального стола. — Спасибо. Я недолго ещё побуду с Фуриной. — Делай, что хочешь. Сквозь приоткрытую створку видна окутанная маревом сна кровать — всё ещё свёрнутая в кокон бабочка ютится на ней, что в скором времени расправит крылья и улетит в неизвестность этого мира искать свою тропу судьбы. Закрытая дверь неслышно шуршит — или это пальцы, что беспокойно вплетаются в пряди, когда он облокачивается на лаковую поверхность нерешительно. — Малышка, — и мирная улыбка касается уголков — они тянутся дёргано. — Теперь мне понятно, почему он так отчаянно желает обеспечить тебя лучшим будущим. И всё же делает шаг навстречу — её тёплое дыхание замирает на ладони, когда он прикасается к вьющимся прядям, что ниспадают на лоб завитками. Но оно беспокойное, рваное. Девочка и впрямь привязана к нему красной нитью родительских чувств, пусть даже их не роднит кровь — она не переплетает души единством. Поддаётся ли он скупым эмоциям или её обаянию, но при взгляде на купающийся в ночи солнечный лучик под рёбрами начинает жалобно ныть сердце — лишённый в детстве любви, наверное, он укрывает зависть в обёртку желания. А, быть может, и нет. Потому что ощущает, как пальцы ребёнка оплетают его ладонь — утопленную в крови, разврате и очернённую жёсткостью, — но она продолжает держать. Еле различимый шёпот лижет её губы: — Не уходи… па… — Не ухожу. — Спаси… его… спаси… — и она тихо всхлипывает, говорит ему или кому-то из царства снов — не различить, но кажется, что первое, потому что после произнесённых им слов на ухо слабым шёпотом мерно улыбается и разжимает пальцы — отпускает. — Спи сладко, малышка, — последнее прикосновение на сегодня, и он покидает спрятанное в кокон тело — они определённо чем-то похожи, — задерживаясь ненадолго перед выходом. — Я обязательно спасу его.

***

Сумерки затмевают денные пейзажи зимней стужи — ледяные пустыни, обезвоженные без мехового покрова, угрюмо встречают прохожих: пересечённых случайностью или брошенной костью судьбы. Среди всех бесконечных теней, что пересекают дороги, находятся и те, кто остаётся на той же стороне нерешительно, а кто смелее; чья-то нога висит в шаге от предательства, а кто-то совершает — другой прощает. Запутанные нити перепутья вышивают на жизненном пути строчки — кривые и изодранные, прямые и ровные, но они связывают по рукам и ногам — швам. — Подумал, ты забыл о нашей встрече, — и Ризли растягивает уголки губ в хитро вяжущей улыбке мягко. Подвешенный на шарнирах противоречия Нёвиллет только успевает взглянуть из-под ресниц на фигуру, затаённую в глубинах его расплывчатого взгляда. — С днём рождения, милашка. Но сколы противоречий сыплются всего одним поцелуем — неизмеримо жадным и волнительным. Нёвиллет отчётливо различает глухой стук в груди, жар, что плавит клетку рёбер и удушает — но сладость безумства кружит голову сильнее. Они, точно опьянённые алкоголем страсти, сплетаются губами — вязко, странно, — но до терпкого укола под рёбрами приятно; Ризли шепчет на ухо извращённо — раскрепощённо: — Ты предпочтёшь меня в качестве подарка? — и огонёк желанной близости полыхает внутри смутно. — Пожалуй. И неслышная усмешка рвётся с языка Ризли податливо — плетённые пальцы крепко согревают теплом чужого тела, и необузданно дикое желание прижаться к нему и вдохнуть — как зависимость — сводит с ума, копает извилины и борозды грязными желаниями. Машина с тонированными стёклами — за ними не разглядеть подноготную огоньков и жилок светлячков, и разожжённый пылом взгляд мирно смотрит за плывущими размытыми кляксами. Громадные здания — истуканы — Нёвиллет уже не обращает внимание на урбанистические пейзажи, которые разглядывает сквозь слабость прищура — полнённый новыми ощущениями мозг не успевает пережевать истину и вымысел, поэтому остаётся только шелковистый осадок чувств. Который не покидает тело, стоит только перешагнуть порог знакомого пентхауса, погрязшего в изморози тишины и тьмы; пройти по коридору и длинной галерее — и дальше ель, что распускает юбочки-хвоинки, благоухая — смолистый запах свежести насыщает сознание. Высотой в несколько футов — Нёвиллет даже не может прикинуть — она чуть ли не достаёт до грушевидных ламп просторной гостиной, в которой они не раз и не два… Впрочем, это лишнее беспокойство, и совершенно иное течение подхватывает мысли мужчины, который приближается из-за спины к Ризли; шаги замирают прямо перед его крепкой фигурой. — И всё равно, без тебя она не играет такими красками, кажется такой тусклой и мёртвой, — он задумчиво рассматривает увешанное всевозможными пятнами игрушек дерево и вздыхает утомлённо. — Не хочешь остаться здесь? — Желаешь запереть меня здесь как однажды? — усмешка проползает тягостно-натянуто, и Нёвиллет отворачивается. — Мне известен код от двери, Ризли. Ты не сможешь удерживать меня вечно. — Но точно смогу сегодня, — он подступает ближе, присматриваясь — кажется, что на мгновение во взгляде Нёвиллета проскакивает осознанность. — Не так ли? — Возможно, — и мужчина сдержанно подцепляет его за расслабленный галстук, губы слипаются в поцелуе пылком — язык жадно проникает внутрь, сплетаясь, исследуя, как опыт, научный интерес, но Нёвиллет настроен решительно отдать всего себя. — …Ризли. Просто последняя воля. — Ты куда развязнее прежнего, — жадно выдыхает он меж поцелуями — точно собственничество тянет за грудки, желание обладать им без остатка. Руки — к талии Нёвиллета — оплести, прижать, но тот отступает — отшатывается, в размытых чертах проглядывает хмурость сомнений. — Сегодня мой праздник, — ровным тоном сообщает очевидное, и на изгибах улыбки мужчины задерживается нетерпение. — Поэтому будь любезен выслушать меня. — Мне лестно твоё предложение, но… — Ризли смеётся с тонким намёком на превосходство в этой несчастной игре: — Неужели ты желаешь подчинить натуру хищника? — и дыхание обагряет ухо поцелуем. — Постарайся, Нёвиллет. — Ха-а, — выдыхает он, рассеянно хлопая длинными ресницами — дёргано, неподатливо; в груди взывает сердце в противоречии с необузданными мыслями — подчинить, прижать, потому что потерять боязно. Эфирная вседозволенность развязывает язык. Перевязывает его запястья. Галстук плотно скользит по коже — натянуто — руки сводит до онемения, что подбирается скованными мурашками; Ризли проверяет навязанные поспешно узлы, дёргаясь, но Нёвиллет утягивает его на полотна заправленной кровати. Нечитаемый взгляд, белёный и стеклянный, точно он видит его сквозь гранёную призму спектра, быстро исследует тело — подтянутое и стройное, его хочется касаться снова и снова; как голод, который выворачивает изнутри. Желание поглощает до сладостной страсти, что полыхает сгущённым огоньком где-то внутри, плавким и судорожным, потому что он ошпаривает кипятком, когда сплетаются их губы. — Ты поражаешь, — смеётся Ризли тихо и елейно, тянется за новой дозой выброшенных гормонов, но мужчина поспешно накрывает его губы ладонью; голос разбавляет незыблемую гладь сорванной каплей нетерпения: — Ты спешишь с выводами. Пальцы вплетаются в серебристую россыпь волос — точно нити с подвешенным на них бисером — и проскальзывают по телу, будто он исследует себя — реакцию; под пальцами спадает по пуговицам свободная рубашка. Перед ним Нёвиллет оголяется — раскрывает душу, быть может, желая, чтобы её обляпали, запятнали прикосновениями, только перевязанные руки не позволяют тому осуществить желанное. И просто дразнит пытливый взгляд, что сковывает его удушливыми петлями — висеть, как на нитях вышитой любви; ядовито и едко. — Прекрасный вид, — игриво тянет Ризли и юлит недолго: свёрнутая и скрученная рубашка прилипает к глазам; и за худой тенью ощущаются только щекотливые прикосновения, что пробираются по телу мазками подушечек пальцев. — Ты боишься, — шёпот расплывается над самым ухом — Ризли от неожиданности дёргается, замирает — напускная уверенность затмевает нервозность бесконтрольно тянущегося времени. — Боишься меня? — и пальцы ловко оплетают подбородок. — Иногда людям полезно ощутить себя в шкуре чужих, поэтому, Ризли… продолжай бояться. Ощущай только моё тело, моё дыхание, только мои касания, будь зависим от моих действий — от меня. — Милашка, — смеётся он надрывно — тревожность от потерянного контроля мутит воду его самоуверенности; напряжённость выскабливается на поверхность натянутой улыбкой — искусственной и фальшивой, но слова откровенны: — Я давно в твоём плену, мой Нёвиллет. — Ризли… — шепчет тот на ухо фривольно — до слабых и чёрствых мурашек. — Ризли… — и горло саднит; поцелуи украшают подбородок отрывочно. — Ты меня меняешь. Ломаешь. Латаешь. И ладонь неподвластно скользит по плетениям вен на шее: щекотливая пульсация только подогревает желанное любопытство, сжигает невозмутимость и сдержанность — размывает, как стирает границы близости, прочерченные грифелем. Судорожно дёргающийся кадык — палец надавливает до лёгкого удушья, и Ризли прикусывает губы строптиво, приоткрывает их глотнуть воздуха, но ощущает лишь его подушечки, что мягко опускаются на язык. — Я помню всё в совершенстве, — глушённый соблазном тон расплывается над губами дыханием. — Не знаю, почему память хранит всё. Но сейчас это помогает сосредоточиться, Ризли. Я помню, что ты сходишь с ума. От собственного имени, произнесённого мной. От меня, — и Нёвиллет нарочно проталкивает пальцы глубже — до отторжения, в его мимике проскакивает передёрнутое беспокойство. — Потерпи, пожалуйста. Дыши ровно. И пока он продолжает забавляться, ухватившись за нити в кукольном театре, вторая рука — исследовать тело, как незрячий водит по шрифту Брайля в попытке разглядеть все тонкости, нюансы тела, исписанного невидимыми рифмовками. Приглушённый стон скованно рвётся из-под ветвей рёбер, липнет к губам, когда Нёвиллет невольно останавливается на груди — пальцы цепляются за затвердевшие соски, проступающие сквозь слой ткани. — Вот как, — усмехается отрадно Нёвиллет; взгляд из-под прищуренных ресниц грациозно скользит по телу. — Тебе нравится там. — Кха-ха, — срываемый то ли смех, то ли кашель, и на языке Ризли упоительно вяжутся слова обольщения — искушения. — Какой догадливый… мх. — Как там говорила Тиори? — он мягко поддевает сосок, надавливая — испытывая умения, которые совершенно не льнут к образу благочестивого человека. Особенно, когда практикует впервые. — Я не давал команду «голос», Ризли, — и губы слипаются в поцелуе — язык непослушно проскальзывает внутрь, в груди всё издирает от нетерпения — по жилам скользят когтисто импульсы возбуждения. — Мне стоит поискать кляп? И ты будешь только слышать, ощущать и представлять, догадываясь о том, где же я коснусь в следующий раз. О чёрт, это возбуждает. Рука его властно скользит по шее и тонко надавливает — исследовать, убедить себя в чём-то обоснованном или потому, что так желает его сознание — овладеть, принудить, покорить. Как иронично. И мягкая усмешка задерживается на изгибах его улыбки; он восседает на крепком теле, что покорно принимает его забавы — из-за любви, доверия? — смольно вязкое предположение нагнетает возбуждение, и губы замирают в меньше дюйма от его. — Ризли, — зовёт надрывно, наблюдая за невольной дрожью — от неожиданности, бесконтрольности; ощущения достигают апогея, когда какой-то орган чувств притуплён. Перевязанные тканью глаза и иссохшие от рьяного и рваного дыхания губы — он глотает кислород урывками меж поцелуями, что плетутся тонкой вереницей спонтанности; броский и глушённый шёпот Нёвиллета лепится к виску и мочке уха, рдеющей от прикосновений. — Ризли, — забавляется или просто испытывает тернии его терпения, что колко оплетут его тело в порыве, но это потом; сейчас лишь беспамятное удовольствие, кроемое волнами соблазна. Сейчас только его обездвиженное тело во власть — всласть — используемое как белоснежный лист бумаги; прикосновения прочерком — росчерком — каких-то скомканных чувств, что удушают. Возвышают наслаждение, что кроется за обёрткой смущения — греемое огнём сердце реагирует неопределённо, неподвластно, беспокойно проламывая ветви рёбер. — Ты такой забавный, когда смущён. Когда сдираешь клейкую маску превосходства и обнажаешь настоящего себя. Ризли. Мне доводится впервые видеть такую картину, но… Я всего лишь повторяю однажды исполненное тобой, как приговор. А может и судьба — её кара. Её особенные игры. Рука проскальзывает по телу; в движениях ни похоти, ни сладострастного эроса — только остуженная желанность, поглощённая разлитым алкоголем вожделения, приглушённого и невзрачного. Ризли путается — в бесконечных дорогах его «я» и мыслей, что скрыты под ситцем молчания — упрятаны в лепестки шафрана, терпкого и драгоценного. В вышитых сочленениях черепушки они теснятся, как мушки — жужжат, визжат, пищат до противного жжения — ощущения, но все стихает под патокой нот: — Постараюсь быть нежным, — и Нёвиллет продолжает исследовать тело — мазки пальцев изукрашивают область живота, как на холсте — беспорядочно и интуитивно. — Мне не хочется ранить тебя, как сделал однажды ты: использовал меня. Я не злюсь, не обижаюсь. Прошлое должно храниться в прошлом, но у меня остаются на этот счёт свои мысли — догадки на твои низкие шалости. Дыхание лепится к области ниже пупка — просто тело манит распутный взор, взывает, как запретный плод в Эдеме — мысли продолжают коптиться в голове — прогорать — оставляя после себя сдуваемый пепел. Опустошённая черепушка вмещает только интуицию, что подсказывает — шепчет неслышно о том, что тревожит, сковывает и соблазняет — раскрепощает. — Пожалуй, сейчас мне не стоит стыдиться содеянного. Дороги обратной нет, потому что я продолжаю связываться с тобой, вязнуть, — пальцы поддевают ремень — клацанье — и мужчина спускает брюки. — Зачем я продолжаю это делать? Желание? Но, наверное, чтобы испортить себя вновь с тобой. Глупость, но мне это не претит. Мне хочется остаться с тобой — задержаться ненадолго, — и комнату полнит тишина, только его судорожное глотание приоткрывает занавес безмолвия. — Говорить одному так непривычно. — Я заслушался твоим искуплением, — сухо смеётся Ризли, выскобленные наружу стоны раздирают горло до жжения. — Это так самонадеянно. — Правда? — ресницы легко трепещут, и изгибы улыбки проскальзывают на лице. — А мне так не показалось. Просто вырывается всё, что тревожит душонку — это откровенность и, возможно, желание быть услышанным тобой. — Я польщён, — обольстительно шепчет Ризли, покуда мужчина приникает поцелуями к прикрытому тканью паху — странное ощущение клубится под рёбрами. — Мх… но сейчас неподходящее время для беседы, не так ли? — но тот не отзывается; покой облепляет мысли беспокойством. — Нёвиллет? — Я не уйду, — и шёпот вязнет над ухом; шажки пальцев пробираются по его губам дрожью, проскальзывая внутрь. — Не сегодня. Не сейчас. — Не уходи, — неразборчиво выдавливает Ризли, но Нёвиллет улавливает суть; только нерешительное молчание проходит по коже холодком тревоги — сменяемость настроения, как вольный прилив, непокорна. — Останься… — Угу, — и он вынимает облизанные пальцы, подцепляя ими подбородок. — Но сегодня этого должен желать я. Сползают они по пуговицам его рубашки — один, два, три — как отмеряют деления на линейке, сквозь равные — рваные — промежутки по коже пролегают мазки его ладоней, терпкие и несмелые. Точно исследуемый препарат, помещённый под увеличительное стекло, Нёвиллет желает улицезреть шероховатости и потёртости, вывести на поверхность неприглядное и ненаглядное. Игра на истощение — терпение, что подвешено на потёртой нити кукловода и соскоблено концом острого скальпеля до крови; она вскипает, пенится. Теснится. Наспех скреплённые узлы не позволяют дёрнуться; стиснутое в одеялах тело только вдыхает аромат, плетённый искушением, улавливает сбитое дыхание, что клеится поверх его кожи липко. Нёвиллет стонет сипло и падает поверх обмякши — подобно вате, когда вылизанный им палец входит внутрь — содрогание пронзает тело, слабая конвульсия боли истерзывает мозг; но это помесь с причудливым удовольствием, в груди воркующим слабым откликом. — Идиот… — тревожный шёпот оседает возле уха. Прислоненный лбом к его плечу, Нёвиллет только придавливает сильнее обездвиженное весом тело, точно преломляет до хруста грудную клетку. — Я… — и разум заволакивает туман; рассеянный и влажный взгляд фокусируется на губах Ризли, что продолжают наставлять иронично: — Используй смазку, не насилуй себя, Нёвиллет… — но пальцы подцепляют подбородок; глаза всматриваются в помятую рубашку, и губы лепятся поцелуем — вязким, топким, как пучина, что затягивает поверхность прилива плёнчатым вожделением. — Я не хочу тебя оставлять, — и он проталкивает глубже по наитию — боль разрастается, точно оплетает ветвистыми трениями. — Чёрт, ах. Последний попытка вырваться из злосчастных пут — швы перевязанного галстука трещат, но, строченные качественно, продолжают сдерживать порывы. Его изъедают скопленные месивом — кашей — ощущения — выскобленные в мании страха, трепещущего удовольствия, наслаждения, обагрённого приливом его смелости и раскрепощённости. Ризли вдыхает аромат приторно-слабых морских волн, застывших на теле мужчины, маняще-дурманящий запах сводит с ума, но желание может только густиться внутри колючей проволокой — зубцы раздирают, распарывают. — Нёвиллет, — в его тоне выцветает игривость — слабый шёпоток мурашек пробегает по спине, пальцы впиваются до следов на раскованном теле Ризли, но безболезненно. — Ты меня слышишь? Отпусти. — Не хочу, — но покорность тонет в голосе — выдавленная, усталая; движения Нёвиллет становятся мягче, точно заигравшийся, он слышит порицание. — Я смогу сам, — и поцелуй вяжется клейкой паутиной на губах. — Пожалуйста. — Нёвиллет. И крытое дрожью тело внимает его резкому тону — он давно подавляет — жжёное тепло разжижает мысли, по наитию Нёвиллет следует указаниями, точно застёгивает и затягивает на шее кожаный ошейник. Просто кусать хозяина заведомо проигрышный вариант, и скупой смешок встаёт костью в горле, что больно глотнуть — сделать вдох; в области сердца покалывает незначительно. Прикосновения проползают исследованием — взгляд выцветший, пустой — и попытками больными, нежеланными, галстук спадает с запястий Ризли. Нёвиллет не успевает отдышаться, прежде чем оказывается прикован к кровати — руки намеренно перехвачены над головой — как сладка месть — и нелепая улыбка, рассеянная, ласкает взгляд Ризли, что срывает повязку. Примеси животной похоти в какой-то неведомой обиде — впрочем, мужчина только прикусывает губы виновато — искажённые эмоции зачерпывают непоколебимую гладь спокойствия. — Прости, — невнятный шёпот Нёвиллета облизывает губы, но за содеянное он совершенно не ощущает тяжесть вины. — Глупый, — лепятся у виска слова, кончик языка проходит по ушной раковине, и зубы оставляют ободок — метку. — Такой соблазнительный, когда предстаёшь так открыто, — и пальцы пробираются по коже откровенно, оплетают шею. — Проси остановиться, если я перейду черту… потому что после совершённой тобой экзекуции я не собираюсь поддаваться жалости, Нёвиллет. Натянутое полотно чувств трещит, и внутри поползновенно пробираются его пальцы в силиконовой смазке — Ризли не связывает, не удерживает, только высчитывает спрятанные позвонки поцелуями. Смущённый трепет стона задерживается на изгибах губ, и Нёвиллет прячет лицо в подушку, стараясь прикусить, заглушить, но бесконтрольные эмоции прорывают выстроенную платину отчуждённости — оторванный его ладонью подбородок, повёрнутый лицом к острому взгляду прозрачных глаз. Он ощущает себя беспомощным зверьком в пасти, полнённой острых клыков, притуплённо и исступлённо взирает из-под дрожи ресниц, когда мужчина проталкивает пальцы глубже, ощупывая. — Ах… — сдержанный вздох выцарапывает горло; пальцы сорвано впиваются в простыни. — Там? — и он смеётся отрывисто, дразняще — прикусывания застывают на шее пятнами зубов. — А если сделать так? И стон сдирается сипло — импульс проскакивает по сведённым мышцам, вынуждая поддаться минутной слабости соблазна — прогнуться, покрыться мелкой сыпью дрожи, выдавить изнеженную прикосновениями слабость, податливую, бесконтрольную. Марево сладострастия застилает и пеленает — пленит — рациональность, выжженную на черепе швами. Нёвиллет желает быть утянутым в пучину объятий — жарких и спокойных — пойманным и посаженным на цепь зависимости от дофамина, сдавшись от тонкого верещания напряжения. — Ризли… — он знает, что это возбуждает его — цепляет, — но продолжает шептать имя неразборчиво, пока поцелуи клеятся к загривку — прокусить, увить пальцами до удушья. — Ризли… Палец скользит внутри хлипко — липко — и судорожный стон выскабливает изнутри слабость, спрятанную за тенистыми и ветвистыми масками, за мазками на холсте истины и покаянности. Нёвиллет хватает простыни бессильно — разум изводит пылкая страсть, что подбирается опостылело — закостенело — потому что навязанные узлы противоречия сдерживают. Потому что нахохленная эксцентричность выворачивает мысль наружу патокой истёртых слов — его имени, что теснится в груди. Желание, как по лестнице ввысь, ступает несмело по вшитым извилинам, забираясь всё выше: апогей искусства — чувства — и в груди передёргивает немое сожаление, что стынет мигом — моментом — глушённое хладным вожделением, вдохновением. Поцелуи беспорядочно окутывают вздрагивающие плечи переплетением, и вязкий, топкий стон, когда его пальцы нарочито осторожно поддевают простату, облизывает слух. Сиплый, содранный импульсивно вздох, и он глотает воздух — точно перед глазами лепится мрак гипотонии — жжёное головокружение, изощрённое побуждение, что клубится в животе приятным откликом. Своевольно двигающееся тело — пустота; нить отрезает понимание — он подчиняется всем словам — быть может, галлюцинациям — его бархатистых прикосновений и страстных плетений. Только за натянутой дымкой они, как сквозь гладь водную, неощутимы. А прикоснуться — рябь. — Нёвиллет? — поворот безропотно — на влажных изгибах его ресниц задерживается измученная слабость, кошачьи зрачки расфокусированно бегают. По шкале градусника наползает возбуждение едкой ртутью — отравляет. — Ах, однажды это стоит сделать перед зеркалом, не думаешь? — поцелуй липнет к губам, затягивает — утягивает — пальцами, сотканными из тени похоти. — Ты слишком… Соблазнителен. — Нёвиллет, — как жертвенное подношение — ласковое прошение; его голос выжигает след на позвонках — поцелуями, что лепятся беспорядочно. — Нёвиллет… — и хриплый стон ответом; неощутимо в его голове бьются умерщвлённые мушки — сознание стынет в объятиях сладострастия. — Давай сотрём грань дозволенного, сломаем, разобьём. Изведём. И ладонь проскальзывает по выступающим костяшкам позвонков до шеи, ядрёно оставленные укусы в поры выцветают — блекнут — и язык проходит по ободку желанно; липкий стон сдирается с губ. Ещё немного — и кружится голова; ещё немного — по телу пробегает дрожь играючи, когда Ризли исследует его тело без остатка — пробирает по стволу резко и обводит головку пальцами, точно венчает конец. — Вот так, — расслышанный стон особо трепетен, точно вымоченный в патоке удовольствия. — Приятно же? — Да… — и тело дёргается интуитивно — ненасытно, точно желаемое наслаждение пышет кровавой розой вожделения в саду ветвистых терний; пробраться — поцарапаться, порезаться о шипы слабости. — А ты сегодня честен, — язык огибает прикусанные губы, точно венец искусства предстаёт перед ним раскрепощённо — разобщённо, как точечно мелькающие мысли, вшитые в тело реакцией. — Нёвиллет… И он вздрагивает — плечи повисло напрягаются и смыкаются лопатки остро, когда Ризли оттягивает ягодицы; головка члена скользит вдоль — по коже, — поддевая, задевая, дразня. Натянутая нить терпения звенит, изводит, точно струна расстроенной скрипки — из пересохшего горла вырываются молебные слова и тут же глушатся глыбким стоном, что бесконтрольно рвётся наружу, тканью подушки: — Ризли… ах… Но разорванная нить терпения теперь оплетает сетью густых поцелуев, что пробираются по выгнутой спине — он входит постепенно, и пустые обещания о боли теперь только эхом — отголоском пищащих мушек, что куцыми лапками пробирают в пустоте сознания. Прикусанный до боли язык кровоточит — горечь жжёного железа мешается во рту вместе с его касаниями к губам — игриво, невесомо; Ризли придерживает его за подбородок грубо, стараясь сорвать — увещать поцелуем — стон. — Нёвиллет, — и мужчина толкается глубже — в объятиях ватность тела особенно ощутима; он обмякает от напора, с каким его вжимают в постель, от прикосновений исчерченных и хаотичных, что размывают границы яви. В груди клубится искусство — чувство — зыбкий туман удовольствия, перемешанный стеклянными осколками старых шрамов, кровь прошлого стынет болезненно, запекается корочкой преткновения; он сталкивается с разобщением. Противоречием тела и предела — его бесконечной заботы, привязанности — желанием необузданным выжигается умерщвлённое в юные годы чувство, и безбрежный океан рассудка поглощается до сладостной слабости — внутри плетёт сети вязкая пряжа предрассудка, давно обуглившегося, потухшего в залежи его отношений. Перевёрнутый на спину в порыве утех Нёвиллет ощущает, как снова и снова пах пронзает пульсирующая боль, когда он входит резко до основания, глушит двусторонним удовольствием — поцелуи задерживаются на изгибах груди и ключиц, пальцы липко скользят по члену, огибая головку игриво. Вцепившиеся в одеяла руки мужчины непослушны, попытки слабые, но венчаются успехом: прикосновения печатаются на лице Ризли цепко — мягко — и сползают к шее непокорно. Примесь размякшего прошлого или иллюзия вседозволенности, но тот пережимает моментально, прежде чем его достигнет хват; поцелуи задерживаются глумливо — игриво — по всей поверхности ладони до кончиков трепещущих пальцев, когда он набирает темп. — М-м? — и стоны сжимают — сжижают — грудь, выскабливая последний кислород; Нёвиллет не успевает вдохнуть, прежде чем новый толчок пробивает внутри ощутимо. — Решил поиграться со мной? — Ризли тянет его пальцы в рот, концы задерживаются на языке, облизанные, — укус цветёт обручальным кольцом чуть ниже ногтя. — Нёвиллет. Склонённый и прислонённый к его шее носом, он очерчивает дугу до дёрганного кадыка, когда тот сглатывает глыбко новый стон — поцелуи мешаются с прикусываниями не больными, но ощутимыми и различимыми покраснениями. Не тронутая давно шея вновь пестрит — только не синяками — помеченная где-то ободком зубов. — Нёвиллет, — и он выжидательно набирает темп; язык проходит по изгибам вытянутой ушной раковины. — Люблю тебя… люблю до безумия. И он продолжает нашёптывать неразборчиво — в опустошённом сознании Нёвиллета только мелькает слабый огонёк, подогревает; в груди сердце стучит пронзительно тепло — обжигает. Переполненный сладостным чувством нужности, он ощущает, как крошится на осколки зеркало его неприглядности — непроглядности, — как рассеивается сгущённая мгла отчуждённости. Руки мужчины липнут интуитивно — так желает жалко дрожащая душонка — к щекам Ризли, когда тот отрывается от эфирной трапезы и задерживает взгляд на изгибах покорного тела, притягивая. В промежутке между лицами плетётся дыхание — судорожное, терпкое — и Нёвиллет поспешно приникает к нему губами, увязая в глыбкой пучине чувства и желания — какого-то сюрреалистичного мечтания. В животе сжижается смешанное чувство возбуждения — опустошения, когда он разжимает объятия, когда пальцы проползают утончённо по изгибам впалого живота, — струна дрожит глухим стоном. И Ризли продолжает подбирать темп — искусство выражения без лишних слов — оглаживая внутреннюю поверхность бёдер щекотливо; зыбкий поцелуй замирает, оставляя исчерченный след. В черепушке оседают туманные капли дофамина — липко, тягостно — и голова тяжелеет, вжимаясь макушкой в истёртые подушки. Содрогающееся тело принимает его до конца, как тленная лучина — только сожжённое задерживается в пепельнице остатком; здесь же прогорает стержень, крахмаленный его таёным желанием. И ободок рук притягивает Ризли порывом, когда тот склоняется ближе — поцелуй лепится лениво и бессильно, голод пробирает жадно, буравит желудок — рассудок — и плетённые языки, как перманентно прочерченные линии согласия. Просто выражения тела. Пальцы скребут по спине косыми линиями, когда апогей пробирает россыпью мурашек — перед глазами только белена сладостного удовольствия, что пеленает жаром; тот проползает червиво. И сердце бешено отбивает удары по клетке рёбер — точно крошатся, ломаются кости, что сдерживают его порывы свободы выражения — оглушения. Чувством, патокой соблазна, стекающей вязко, точно разлитый по телу мёд, приторно-сладкий, топкий, и Нёвиллет вздыхает — стон рвётся скупо, потому что пальцы мужчина оплетают шею до удушья, а бездушие выкраивает полотна рациональности. — …Ризли, — шепчет он развязано, последний сиплый стон хрипом. — Ризли…! Остановись, ах… Но в противовес возбуждает, и стекаемая каплями вязкая сперма пачкает живот — услада подбирается замедленно, когда он уже разжимает пальцы — отпечатки невидимо клеятся к коже — и неоднозначно выдыхает. Взгляд быстро пробегает по телу оценивающе, и пальцы нервно прочёсывают взъерошенные пряди. — Прости, — бегло выдавливает Ризли, прижимаясь лбом к груди Нёвиллета — в его животе всё ещё ощущается эфирная наполненность. — Я перешёл черту. Но рука опускается поверх исцарапанных и сведённых лопаток обессиленно — ватно — и Нёвиллет безмолвно жмётся к нему, точно интуитивно прячется от всего, даже от себя; ресницы дрогнут, и затуманенный вожделением мокрый взгляд кроет темнота. — Нёвиллет? — и тот отмалчивается, тело только покрывается бархатом мурашек, когда поцелуй вновь стынет на шее и беспорядочно следует вдоль живота. — Нёвиллет. Мне несложно повторять имя. — Успокойся, — слабый шёпот: разжимаются губы сухо, и пальцы царапают испачканное тело. — Пожалуйста, Ризли, мх… И головки члена касаются его губы, из-под влажных ресниц просачивается прояснённый взгляд — тишина трещит, как горящие брёвна, брошенные на терзания огней. Потому что прогорает — обагряет: на щеках вновь зиждется румянец притупленного удовольствия. — Позволь, — язык Ризли оставляет плёнчатую дорожку на стволе, пальцы пережимают пульсацию вен щекотливо. — В знак извинения. — Не нужно… — Правда? — и хитрый прищур — лисий взгляд — ласкает тело. — А по мне так тебе хочется. И он приникает губами к головке, оставляя хрупкие поцелуи — потому что быстро таят — волной накатывает расслабленное возбуждение — совсем не отторжение, — что ощутимо раньше тянуло за нити раболепия. Нёвиллет откидывает голову на подушку, прячась во тьме согнутого локтя — выедающее чувство расшивает сотканное тряпками сердце, изнеженное его чувствами. Он ощущает отчётливо, как накипь жара подступает к паху, как губы Ризли выцеловывают плетение вен и их перепутье и он заглатывает — клейкая слюна облепляет. Сиплый вздох-стон печатается на изгибах губ, и Нёвиллет вымученно сглатывает — кучкующееся желание разжигает потухшее пламя, но он вновь студит — ледяной волной ощущения — положения. — Мх… — и тело покрывается сыпью дрожи, Ризли старается взять глубже — язык умело обводит головку играючи, когда он вновь поднимается оставить поцелуй — беспорядочно, хаотично, как выцветшие мысли, что начинают обретать форму. — Ещё… — Нравится? — он отдирается на миг, ухмылкой, не вяжущейся с его виноватым образом, одаривает; но Нёвиллет читает между строк или старается. Расфокусированный взгляд скользит по натянутым уголкам его губ. — Можешь не отвечать. Расслабься. И язык вновь огибает головку изощрённо — мужчина знает способ увлечь другого, затянуть на ватные облака страсти. Попытками множественными — или просто опытом — сейчас совершенно не играет роли, когда подкатывает пик наслаждения — экстаз, лапающий его тело беспорядочными отпечатками — шипит в груди и скачет по впалому животу прикосновениями. Подступает. Во рту вяжется сперма горьковато, и Ризли выплёвает в ладонь не дрогнувшим выражением, странность теряется за натянутостью убеждения. — Нёвиллет, — во рту продолжает лепиться привкус; но он не отзывается, продолжая глыбко вдыхать — воздух поступает клейко. — Люблю тебя, угу? И только помрачённый взгляд задерживается на Ризли с проблеском невысказанных чувств — однажды обязательно произнесённых.

***

На плёнчато-плетённом мраморе комнаты задерживаются изгибы огонька: свечи дрогнут от полыхания — дыхания, сованного с губ. Расположенная у панорамных окон в пол, что крыты только отдельными лентами конструкций, ванна утягивает усталость в пенные насыпи, и, размеров приличных, что можно протянуть ноги, она вмещает двух человек. Горячая вода приятно расслабляет, разжижает, тело, ноющее после беспорядка касаний, теряет очертания под расплывчатыми линиями волн. Погруженный по грудь Нёвиллет ощущает, как слабые объятия вяжутся на животе сетью пальцев, что скребут поползновенно; Ризли опирается подбородком о крепкое плечо, носом очерчивая следы на шее. Новый ошейник, который определяет принадлежность, но теперь это тянущееся желание принадлежит обоим — мужчина томно сглатывает, расслабляясь. Позволяя беспорядочным мыслям утянуть себя, когда ресницы веером прикрывают глаза, — они копошатся, перебирают лапками мушек по черепушке и в конец стынут каплями, что стекают по ободку ванны. Ризли подаётся вперёд, пытаясь высвободить придавленную руку и вздохнуть полной грудью — потому что Нёвиллет лежит прямо на ней. Он смотрит на него немигающе — приоткрытые лениво ресницы дрогнут — и задерживается, в глазах Ризли тонет притёртая любовь, внимание — доведённое до апогея значимости. Мягкая улыбка ласкает концы губ, и поцелуй печатается на виске Нёвиллета протяжно — пальцы плетением перебирают по телу, прижимают. Совершённое однажды так сложно забыть или простить, так сложно исправить неправильные стежки судьбы, когда они далеки — только распороть, вернуть. Но жизнь не повернуть вспять. Сшитое наспех не прекрасно — следует переделать, переписать, как историю, но не летопись судьбы, когда он неуёмно продолжает следовать и бежать, спотыкаясь. Можно только смириться с тем неидеальным, что залегает глубоко — узелком, — который портит всю картину. Можно только поддаться чужим словам, когда собственный взгляд замылен осуждением — самоуничижением — о том, что несовершенство всего лишь этап на пути бесконечных ошибок — на перепутье выбора. Ладонь Ризли прочерчивает изгиб лица, когда Нёвиллет уходит в бездонную пропасть мыслей, мокрое поглаживание под нижним веком, точно немые слёзы, которые не идут, но так ощущает сердце. Так взывает чувство, и мужчина руководствуется, отдаётся этой смутной беспокойности при взгляде на того, кто жмётся к телу в попытке спрятаться в кокон объятий. Нечитаемый взгляд Нёвиллета надолго задерживается на огоньках через полотна панорамных стёкол — врезается, — расплывчатые сверчки покоятся на поле ночного раздора. Хочется засматриваться бесконечно — не отрываться, — пока глаза не прикроет тёплая и мокрая ладонь и голос не остудит пыл воображения: — Ты ведь всё видишь? — Почему ты так думаешь? — вздрагивает Нёвиллет, когда неожиданно поцелуи задерживаются на шее щекотливо. — Слишком внимательно смотришь на город. — Просто нравится, — опускает он плечи расслабленно и жмётся к Ризли, голова падает на плечо. — Меня ощупывать? — смеётся тот уверенно, и пальцы пробирают по вымоченным серебристым нитям волос. — И это тоже, — вздыхает Нёвиллет податливо, губы прикусывает нервно, потому что накатывают воспоминания бурной покорности; палец огибает кольцо укуса памятно. — Использовать шанс нужно, когда он предоставлен, да? — Пха-ха, — мужчина сплетает ладони вместе, играясь — пенные насыпи липнут к телу клубами пузырьков. — Обожаю тебя… Нёвиллет, — и в прозрачных глазах проскакивают размытые искорки свечей; тот смотрит в ответ с немым сожалением. Мысли занимают вопросы без ответа — только разгульный ветер подцепляет вислые нити воспоминаний до переливчатого звона, — он хочет отыскать его средь тернистых зарослей и ломких лоз. Понять, что правильно или нет, и обдумать следующий неловкий шаг на ступени к ведомой чувствами вершине — туда, где горит звезда пустозвона, но, возможно, это лишние тревоги теснят черепушку. Нёвиллет знает о том, что склонен надумывать лишнее — поддаваться сложенной неправильно картине пазлов — и делать выводы исходя из собственных соображений. Время, давно близящееся к полуночи, совсем неощутимо в его объятиях, и влажные после прочёсанных волос пальцы мужчины эфемерно скользят по коже, забавляясь. Расслабленно опускаются плечи под напором, Ризли массирует неумело и несмело, но боль спадает — отступает — и Нёвиллет расслабленно жмётся к нему. Глубокий выдох вяжется на губах, полотенце огибает его шею и скользит по серебряным нитям волос. — В нашу первую встречу мне ты действительно приглянулся, — поверх влажной макушки стынет поцелуй. — Я не лгал. Просто тогда всевозможными способами я пытался оказать давление, присвоить тебя, чтобы позабавиться. И как всё обернулось этим? — ухмылка замирает на изогнутых губах, взгляд — на теле, что неуютно крючится в позу эмбриона. — Не хочешь вспоминать об этом? Не станем. — Спасибо, — хрипло выдыхает Нёвиллет, пальцы, точно по наитию, исцарапывают кожу слабо. — Перестань, — отдёргивает Ризли, мягко хватая за запястье. — Никогда не замечал этой привычки у тебя. Не причиняй себе вред, пожалуйста, — влажные ресницы дёргаются, когда мужчина оборачивается; его строгий взгляд выдаёт беспокойство. — Всё хорошо, это случайность. Больше не повторится, — и он тянется за очередным поцелуем — да, слабая зависимость плетёт сети, — но тот подчёркнуто сдерживает. — Ризли? — Прежде, чем мы продолжим, у меня есть ещё несколько подарков. Незначительных, но я надеюсь, что тебе приглянётся что-то. Нёвиллет следует за ним покорно на кухню, расположенную этажом ниже, ступает по закрученной спирально лестнице осторожно, засматриваясь, — огоньки города так приятно мерцают за стеклянной панорамой, что спирает дыхание. Но только размытыми бликами — зрение не восстановилось до конца — и он неловко отворачивается, что-то в его нынешнем положении рассекает непоколебимость принятия. Что-то обличает растёкшиеся шрамы прошлого волной тревоги, но голос Ризли быстро глушит: — От лестницы прямо и вторая арка — подожди там. Мне нужно кое-что взять из комнаты. — Удивляюсь, как ты не путаешься в этих бесконечных стенах, — выдавливает Нёвиллет сухим смешком — нейтральным — потерянное одиночество, как только тепло покидает ладонь, лижет грудь. Он смотрит вслед продолжительно и неотрывно, пока глаза не начинают жужжать болезненно — чрезмерное напряжение всё ещё претит, и мужчина слабо моргает, ступая; в глотке ершится сухой ком. — Но теперь мне понятно твоё одиночество. Нёвиллет заглядывает в комнату аккуратно — боится ошибиться — и перед ним проступает величественный вид кухонного острова, совершенно пустого, точно не обжитого; через соседнюю арку виднеется обеденный стол с мягкими барными стульями. Прозрачная синева ласкает взгляд — тонет в ночи его тело, растворяется, когда он следует по периметру, исследуя, — такое можно встретить только на картинках. Сколько же смертей положено в этот фундамент? — Деньги с казино, — он точно читает мысли, и Нёвиллет моментально оборачивается — замешательство проглядывает из-под крова тьмы. — Я угадал твой вопрос? — Угу, — и мужчина отводит взгляд, признаваясь, — в момент щёлкает переключатель; вспышка — подсветка уютно падает на лицо рассеянными бликами. — Просто знать, что элита располагает такими деньгами — одно, но видеть своими глазами… непривычно. — Со временем привыкнешь, — он ухмыляется игриво, пальцы проводят по гладкой поверхности острова, подступая. — Прикрой глаза. И Нёвиллет послушно внимает — ресницы щекотливо касаются нижнего века. Спустя мгновенье — или минуту — он ощущает вязко сладкий крем на губах и палец, огибающий их. Мужчина сглатывает глыбко — кадык дёргается, но успевает ощутить только поцелуй — нежный, жадный — точно Ризли пытается вкусить запретный плод, взращенный с таким усердием, чтобы затем отведать в одночасье; язык огибает и слизывает кремовую начинку. — Это? — и ресницы дёргаются. — Торт? — В честь твоего дня рождения. И от осознания сердце сжижается патокой — растекается — приятное чувство окутывает застроенную волнениями мысль. Дрожь проползает по телу — густятся и плотнятся ощущения под плетением рёбер, и Нёвиллет выдыхает — круговорот странных желаний подхватывает. — Моего, — он выделяет это слово голосом — негромко — и подцепляет верх подготовленного торта; мягкий и воздушный крем пачкает. Палец излишне приторно проходит по губам Ризли, растушёвывая сладость, взгляд волнительный задерживается на его прозрачном и таком, точно обличённая жадностью душа проедает насквозь. — Ты пытаешься съесть меня взглядом? — подмечает Нёвиллет, часть пальца водружается на приоткрытые губы; горячее дыхание обжигает. — Стараюсь сдерживаться, — шепчет Ризли податливо, и язык игриво огибает палец мужчины, ряды зубов зажимают не больно. — Но только сегодня. — Неожиданная привилегия, — смеётся он мягко, грудь выедает примесь пожухлого влечения. Нёвиллет подаётся вперёд, замирая на расстоянии меньше дюйма, дыхание — отпечатком на коже, судорожное, терпкое — изнутри взывает желание. Приоткрытые и сладкие губы, измазанные в воздушном креме, исследует язык поверх и проскальзывает внутрь; жжёный поцелуй вызывает приторность мурашек по спине — приятность, и Нëвиллет не противится им. Липко вяжутся их губы и медленно, Ризли старается поглотить его целиком — без единой оставленной крошки — это жадность, собственничество, затянутый ошейник с биркой «мой». — Нёвиллет… — и от низкого шёпота трещит ткань соблазна — обдаёт жаром грудь, где полыхает сердце. — Ты подогреваешь моё желание… — Мы уже сделали это, — невольно жмётся он и остужает голову; мысль перетекает медленно. — Успокойся. — Как жаль… — шёпот соблазнительно лижет ухо, и пальцы пробирают по подбородку шажками. — Мне бы хотелось повторить однажды. — Посмотрим, — надежда тлеет свечой; воск обжигает язык. Нёвиллет отстранённо взирает на блеск бесконечных огоньков, что покоятся у самых ног — только опустить голову, — почему-то утягивает — затягивает, как пережимает запястье в попытке украсть. Сосредоточение на чем-то неземном и обжитом одновременно — потому что это не эфемерная реальность и не вымысел — приносит покой. По плечам мягко скользят его руки, но только затем, чтобы обернуть вокруг шеи тонкую серебристую цепочку и закрепить; камень голубого отлива падает чуть выше солнечного сплетения. — Ты всё же даришь мне ошейник? — спокойно усмехается Нёвиллет, вязкое желание лижет губы. Он ощущает, как поцелуи проходят по загривку, где совсем недавно пробирали пальцы — грудь тешит липкая сладость. — Нет. Просто памятный подарок, — Ризли зарывается пальцами в ещё влажные пряди, шелковистые, серебристые. — Обычно украшения дарят женщинам, — подмечает Нёвиллет, сглатывает тяжело — от блеклых огней города слезятся глаза, он прикрывает их ресницами. — После всего до сих пор думаешь, что ты лишь замена женщине? — и он продолжает медленно дарить поцелуи, пробираясь к губам — прикусанным и сведённым в тонкую линию. — Нёвиллет, я люблю тебя и никого другого. Мне больше никто не нужен и не интересен, — и он поворачивает мужчину за подбородок, вплетаясь губами в его. — Не думай так. Ты — это ты. И огоньки продолжают искриться за окном, как сердце, что разжигается зудящим пламенем — плавится в его объятиях, прикосновениях, ранее окутанных мглой и холодом, сейчас слишком… Тепло.

***

Снежные хлопья невесомо укрывают тонущий в огнях город, и усыпанные гирляндами деревья мерно засыпают под войлоком зимы. В праздничную ночь не спят только люди, что гримированные и одетые в костюмы, выходят на горящие огоньками улицы; зрение прояснилось достаточно, чтобы разглядеть всю широкомасштабность сегодняшнего дня. Окольцованные светлячками стволы и колонны зданий, просветы в окнах и налëты снежинок на витринах, шубы, накинутые на манекены, и фигурки, пляшущие под музыку, — всё, кажется, оживает на один миг, чтобы затем смириться, вновь проникнуться мерным сном. Гудящие толпы грузят улицы — пробраться на Рокфеллер-центр — протиснуться — становится тяжело, потому что сотни телефонов поднимаются вверх, чтобы запечатлеть волшебную страну огней, проникнуться организованным концертом или занять очередь на каток. Полюбоваться высящейся ёлкой. Подсвеченная софитами, она мерно шевелит горящими ветвями, переливается цветами от золотого до нежно-розового, и направленные в её сторону ангелы, вышитые из сотни светлячков, трубят мелодию нежную и рождественскую. Они находят место у глянцевого фонтана, в котором поверх располагаются больших размеров шары — гладкие, выстроенные композицией — и каскадом спадают золотистые струи. Холодная поверхность неприятна, но его касания, напротив, теперь кажутся ещё теплее — по жилам растекается жжённая чувствами кровь. — Нёвиллет, — Ризли зовёт его мягко; на тыльной стороне ладони проступает отпечаток дыхания, затем — вязкий поцелуй. Он прислоняется лбом чуть ниже запястья, и немая улыбка растягивает концы его губ. — Спасибо, что согласился пойти со мной. — Не будь меня здесь, ты бы вытащил меня насильно из… дома, — и пальцы аккуратно вплетаются во взлохмаченные пряди, поглаживая, — напоминает собачонку в ожидании хозяина. — Так скучал? — Не только, — и он отрывается резко — суженные хитро глаза изъедают душу, и Нёвиллет ершится, сглатывая, точно ему всё доподлинно известно. Эти два дня в отдалении от Ризли прошли суматошно — отменённый договор об аренде со сроком на выезд до сих пор стоит перед глазами, — собранные в чемодан вещи ютятся при выходе, нужно только рассказать. Но губы склеивает изолента — топорщится внутри отчуждённый страх — откуда? — и капли эгоизма продолжают конденсироваться в черепушке. — Нёвиллет? — Ризли очерчивает изгиб вдоль губ улыбчиво; в прозрачных глазах читается забава. — У меня есть подарок. — Ты чрезмерно балуешь, — он мотает головой мягко — выдавленное спокойствие распирает грудь ложью. — Пожалуйста, будь сдержаннее. — Мне не жалко, — мужчина подцепляет его ладонь, сплетая пальцы; дрожь — точно боится отпустить, и из-под ресниц Нёвиллета просачивается беспокойный взгляд. — Ризли? — но спутанные тернии судьбы не так просто расплести — разорвать. — Всё хорошо, — ухмылка напускно — и свободной ладонью мужчина прикрывает его веки. — Просто исполняю обещанное, — низкий шёпот лижет ухо до мурашек. Нёвиллет ощущает — холодный металл касается пальца и аккуратно венчает, и после — поцелуй, по-особенному жадный и долгий, что согревает ладонь терпким дыханием. — Я говорил, помнишь? — и Нёвиллет дёргано отрывает ресницы — золотое кольцо, отдалённо напоминающее обручальное, украшает палец; он поднимает взгляд сдержанно. — …что подарю тебе лучше. — Ризли… — неверие — недоверие — проползает меж рёбер червиво, и мужчина склоняет голову, в глубоком выдохе опускаются плечи. — Ты торопишь события. Кольцо не стоит расценивать как забаву. И прежде, чем ты что-то скажешь в ответ, пожалуйста, просто выслушай, хорошо? Он ожидает кивка; мгновенье — и Ризли клянётся, судорожный блеск в его зрачках проскальзывает страхом и сомнением — не утешением. — Я буду честен. Мне сложно до сих пор сформулировать чётко ответ. Сложно забыть всё то, что произошло между нами — шрамы не заживают. Но люди должны научиться их принимать, и я желаю именно этого. Он нервно пережимает губы — тонкая линия и вдавленный взгляд; мысль липко клеится к костям. Шрамы проползают по телу червиво — извитая линия рубца гнёт тревогу прошлого, но он старается сглотнуть, выцедить скованность, застрявшую в глотке шершавым комом. Пережимать шнуры правды неверно, и Нёвиллет продолжает несмело: — Ты… твоё появление в моей жизнь было непредсказуемым, совершенно спонтанным. Но сейчас я не могу сказать, что жалею о нашей встрече: не поворачивается язык. Люди меняют что-то в друг друге, когда находятся рядом. Ты показал меня со стороны, это было необходимо. Поэтому спасибо. Ещё раз, — и он медлит; однажды произнесённые слова выцарапывают глотку, — за то, что продолжаешь быть рядом со мной. И голова аккурат поворачивается в сторону бесконечных огней, они, собранные, как бусины на нити, переливаются и мелькают — жизнь тоже нанизывает, только события, выплавленными хрустальными шариками. Как пролитые однажды слёзы — и его — Нёвиллет вспоминает тот концентрированный страх в глазах и откровенность, расколотая маска давно отринута, сожжена в пламени тех чувств, которые продолжают лепестками укрывать сердце. Душистый первоцвет пробивается сквозь ткани, но ещё не время цвести. — Поэтому я не отказываю тебе сейчас, нет. Не ставлю точку в этих отношениях. Я… — и голос хрипло дрогнет, — хочу понять себя. Собственную ценность. Иногда кажется, будто мои чувства граничат с зависимостью от твоего присутствия — это как кислород — я задыхаюсь в отсутствии. Рядом с тобой спокойно, отступает тревога, но я не могу назвать это любовью. Пока. Поэтому прошу дать мне время, чтобы понять — принять. В этот раз я не сбегу, это моё обещание… Последние слова глушит судорога, его пальцы утирают невидимые слёзы — они не срываются — и Нёвиллет никнет, ластится к теплоте ладони, что согревает щёку. Ризли смотрит на него понимающе — во взгляде мельком проглядывает потерянное беспокойство и крытое тревогой собственничество, но данное обещание остужает. Почему-то хочется верить — лелеять смутную надежду, и сердце ноет. — Всё хорошо, — и мужчина утягивает его в объятия; лбом Нёвиллет упирается в грудь, опущенные плечи вздрагивают, когда прикосновения тешат — пробираются по спине мягкими касаниями. — Ещё в тот день, когда ты предал… — он тянет. — Я понял, что не смогу удерживать тебя вечно. Ты всегда поступишь независимо, по-своему, слишком своеволен. Поэтому я не смогу и в этот раз. Утверждение, как скальпель — остро, — и Ризли сглатывает судорожно; откровения вычёрпываеют душу серебряной ложкой, что красится — она ядовита, не честна, потому что в каждом продолжает жить жалкая тайна слабости, которую хочется сохранить. Последние лоскуты собственного я, которое порой не хочется никому вкладывать в руки, потому что могут искромсать податливую ткань, использовать. Но с ним хочется быть собой, и мужчина продолжает: — Только вернись. Точнее, я знаю, ты сделаешь это, потому что привязан ко мне, к Фурине, которая останется здесь в ожидании тебя. И мысль утягивает в глыбкую пучину — расставание неизбежно дарит прощание с тем, кто дорог, с тем, кого не хочется оставлять — Нёвиллет смотрит на вздымающуюся грудь Ризли неотрывно и прикрывает взгляд ресницами мягко; лёгкая дрожь выдаёт волнение. Но спокойствие продолжает наползать вместе со словами, что срываются с его губ: — Вернёшься, — Ризли сглатывает мучительно; внутри, как переключатель, — игра света и тени, и он сопротивляется последнему, доверившись человеку в объятиях. — Потому что здесь есть что-то, чем ты дорожишь, за что цепляешься. Я солгу, если скажу, что меня не беспокоит твой побег. Боюсь, что ты уйдёшь навсегда. Мужчина понуро опускает голову — честность скребёт в глотке болезненно, потому что расколотую маску не склеить снова — перед Нёвиллетом, обличённый страхам, предстаёт он настоящий, но так спокойнее. А тот любит тишину. — Просто подожди, — расплывчатый голос Нёвиллета теряется в толпе, но для Ризли не существует слов иных, кроме сказанных им. — Сколько тебе будет нужно. — И никаких устройств для слежки, — он отрывается — вырывается из цепких объятий, что сковывают; хочется эфемерной свободы — глотка. — Давай будем честны. — Никаких устройств для слежки, — вторит Ризли со смешком натянутым, что в его мимике выглядит наигранно и фальшиво. Блеск витрин мылит взгляд, выкрашенные золотом огни переливаются богато, высотные здания утопают во мгле — растворяются, — Ризли провожает его в неизвестность. По проторенным тропинкам — дорожкам каменной кладки, они ступают всё ещё вместе, так плетутся нити судьбы. В густой тишине, что пролегает между ними занавесом, вяжутся только пальцы — взывает душонка. — Я позабочусь о Фурине в твоё отсутствие, — Ризли отводит взгляд — воспоминание недавних дней — обещание, данное ей. — Постараюсь. — Спасибо… — и умиротворённая улыбка — на липком морозе сковывает щёки, и капля податливых чувств разжижает и разжигает наледь сомнений. — Спасибо за это, Ризли. Я… — …тоже люблю тебя, — продолжает он и очерчивает подбородок пальцем; поцелуй стынет на губах остаточно — плетённое дыхание тешит. Ризли отрывается неохотно, жадность изгладывает крохи рациональности — хочется прижать и не отпускать, но непозволительно, поэтому невольно ожидает, отсчитывает секунды. Душная тишина — да, это определённо вызывает привыкание — и сожаления достигают апогея; последний трепет хочется ощутить ещё раз, но… …непозволительно. И только рука хватает его за воротник, притягивая, — комкая, как чувства внутри, — ломая; струна заходит в трели печали, и последний шёпот прощаний лижет ухо обрывочно: — …мой Нёвиллет. Он покидает его первым — наверное, внутри вырывает корни спокойствия ураган, — но сейчас так будет лучше, потому как не ложный и вымученный ответ поможет. И сладко-ноющее одиночество вторит мыслям — предположениям — только очерченная улыбка проявляется на губах, в груди Нёвиллета что-то трещит осколками. Расставания неизбежны, но… — Я буду скучать, — он продолжительно смотрит вслед; слова рвутся безудержно, но услышать их некому — прикусанная губа кровоточит. Ватное тело вязко тонет в прохладе, и взгляд ненароком падает на оставленный подарок — кольцо льнёт к пальцу, обнимая. И только сейчас заметно, в мягком отблеске фонарей, как гравированы символы: Моя любовь.