III. Bargaining
24 мая 2025, 00:00Глухая тьма закутывает глаза чернильной лентой, и вязкая тишина облизывает уши. Бездонная пучина илистой воды поглощает его тело, как Бермудский треугольник, и он беспросветно тонет — последний проблеск меркнет. Веки слипаются от слезливо щиплющей влаги, а пузыри стекают с губ, соскальзывают, как не услышанный никем шёпот — мольба — удушенная в утробе. Потому что умолять некого. Беспроглядный мрак подступает, затекает сквозь кромку рёбер в лёгкие, сжижая частички осевшего воздуха. Чувства внутри измазаны мазутом — разлитой чернильницей — и он окунает перо, выводя каллиграфию выкорченных на поверхность ощущений. Но выходят только каракули — их не разобрать, и работа венчается безутешным поражением. Или смирением.
Он ощущает себя позвоночным животным, у которого вырвали хребет — бесполезно болтаются мышцы и только, — и следует течению. Изворотливый круговорот перипетий вспенивается во мраке, кажется подводным чудовищем, но это его тень преследует тело. Сгущается глухая тьма, и илистый берег проступает спасением, а это гашённые сознанием игры; проклятое воображение. И он продолжает следовать по безмерно преследующим нечто волнам, пока не прояснится вдали задушенная надежда проблеском. Пока он не раскроет глаза внутри чёрствого бескостного тела.
Всплеск орошает стены каплями, и Нёвиллет ведёт ото лба по пробору, тягостно откашливаясь. Поджатые ноги болезненно хватают судорогой, когда он пытается разогнуть и облокотиться на бортики головой — вздохнуть. Но кислород засиживается в лёгких, сосуды забиты чернильной патокой надтреснутого соблазна до края, сжижены. И он тянется пальцами к груди, прощупывая скачущее сердце, — оно срывается с жердей.
Стеклянный взгляд задерживается на изогнутых линиях торса — замирает — и сквозь мутное зеркало глади он изучает себя, точно впервые.
Что в этом слабом и несложенном теле может привлекать?
Острую ключицу лобызает просевшая капля. Горячий поток фена устремляется к спутанным пенным кипам, и он прочёсывает тонкие нити серебра пальцами. В зеркале отражение повторяет изгибы тела — только обуглившимся чувствам вторить не сможет. И Нёвиллет поддевает пальцем осыпанную крошку стекла — росчерк стеклореза, что расползается продольно по поверхности до самого конца. Оттуда глядит на него раздвоенный он сам — язык исследует папиллярные линии пальца, слизывая выступившую от пореза кровь.
В костной коробочке плавятся мысли. Нёвиллет смутно моргает, как давно не заменённая лампочка стынет, теряет холодный цвет, и на зеркальной поверхности проясняется крошка стекла — росчерк стеклореза, что существует только в его фантазии. В настоящем только продирающаяся сквозь полотно ниточка скола, острая и гнетённая. И кровь неподдельная. И боль. Детский пластырь опоясывает глубоко прорезанную подушечку пальца.
В телефоне высвечивается давно прочитанное сообщение, в зрачках пляшут белоснежные зайчики.
Ты моя слабость
Правда?
— Игрушка, — он точно распробует это слово на кончике языка. — Хах, — а на губах проскакивает неведомое недовольство — огорчение? И Ризли закатывает глаза, откидывая голову на спинку и вплетаясь пальцами в взвихренные пряди. На лице вздувается вена. — Сколько ещё ты… — и в зрачках куце томится во тьме его тело — к горлу приставлен дранный осколок разбитого стекла. — Ты идиот? — низкий тон напоминает рычание. Но кровь просачивается сквозь пальцы его ладони — он пережимает сильнее; брови Ризли водружаются над переносицей. — Нёвиллет, — голос густится тревогой. — Опусти.
Но кровь каплями сползает по горлу.
— Блять, упрямец, — под стопами хрустит стекло, и ткани прорезаются — кровавая дорожка тянется по кафелю — обоих или кого-то одного — не различить.
Он всё же был его слабостью.
Сердце бьётся, как ненормальное — бешеное, сорвавшееся с цепи диким псом, — стук, кажется, продирается сквозь застоянный воздух комнаты, и Нёвиллет слышит его. Слышит и всё равно продирает ткань шеи, где проходит артерия — неглубоко, но кровь сочится из раны мелкой пульсацией. И запястье перехватывают силой до ломкой боли, отдирают, пережимая пальцами выше нанесённой раны.
— Отпусти руку, я сказал! — срывается с искусанных губ, и Нёвиллет силой пытается вырваться из крепкого хвата. В груди на лоскуты расшивается сердце, и толстая игла скользит по сосудам до болезненного покалывания. — Чёрт…! — кровь мешается с кашлем.
— Ты, блять, понимаешь ситуацию?! Я твой счёт оплачивал не для того, чтобы ты трупом валялся у меня! — низкий тон холодно ползёт по изгибам шеи. — Успокойся!
И напряжённо сведённая рука Нёвиллета дрогнет — дрожит, как сердце, что пропускает корёженный удар, точно сворачивается в истёртую мышечную мешковину. В уголках глаз бессильно выжигают след слёзы.
— Нёвиллет… — шепот, прожжённый тревогой — он впервые слышит такие слова, сдираемые с его губ. — Нёвиллет, пожалуйста, опусти руку…
И у того слеза срывается — ползёт по щеке мокрой дорожкой. Больно. Точно чувства выскабливают заживо. Больно. Точно…
— Мне важна твоя жизнь, Нёвиллет.
— Я устал…
Перевязь скользит по шее наслоенно, и Нёвиллет пусто смотрит на разукрашенный искорками город, как бенгальскими огоньками. Вывихнутая ранее рука болезненно ноет после того, как исцарапал её по гранённому стеклу; в горле саднит. Ночь — безмолвное царство, и только голос Ризли разрушает — тишину, спокойствие, — заставляя брови непроизвольно сходиться над переносицей.
— Моя мать наложила на себя руки, когда мне было лет семь или шесть, я не помню, — голос ровен, точно развязанная нить. — На моих глазах. Она была особо впечатлительной женщиной, эмоциональной, поэтому это развязало ей руки. Просто не смогла выдержать свалившуюся на неё правду. Что она понесла ребенка от убийцы, в руках которого сосредоточена власть криминала. Странная присказка жизни? — смешок срывается с губ. — Отец был обольстителем, но любил её по-настоящему, а она безоговорочно верила в его ложь. Правда всегда всплывает наружу, и мать прознала о его деятельности вне речей, поэтому не смогла принять. Выдержать. Она взялась за нож. Мне до сих пор в кошмарах предстает её взгляд, испуганный и обманутый. Кажется, она плакала. Дрожала. Молила меня не приближаться. Видимо, отказавшись от всех связей, хотела быть просто человеком. И она перерезала себе горло, как освобождение, врачи не успели её спасти.
— Ты видишь в ней меня? Пытаешься благородно спасти, зализать эту травму, — слова звучат хриплым презрением. — Всё это…
— Возможно, — строго отрезает он, туго затягивая стерильный бинт; в груди спирает дыхание. — Но не только. Потому что мне важна твоя жизнь. Потому что это был ты.
— Игрушка? — пустой взгляд ласкает живые огоньки. — Слишком жертвенно, притворщик, — язык жжётся от ругательств, он прикусывает кончик.
— Притворщик, да. Лицемер. Ты можешь звать как хочешь, — уголок подскакивает кверху; ухмылка — гротескной маской, но в ночи не различить. — Но ты не игрушка. Сейчас точно нет, — пальцы ползут по серебристым нитям волос. — Тебя волнует оплата счёта? — и Нёвиллет зыбко сглатывает. — Потому что должен был — хотел.
— Эти понятия различны, — сухо отзывается мужчина и отдирает его пальцы от волос силой, но Ризли не противится.
— Значит выбери, что нравится больше, — едкий смешок проползает ядом по венам; густится мурашками по спине. — Злишься? — глухой вопрос достигает сквозь полотно застоянного воздуха.
— Злиться на тебя бесполезно, но не питаю добрых чувств, — попытка подняться на ноги — провал, и его поддерживает Ризли, мягко, но Нёвиллет только неловко толкает.
— Даже после всего того, что я сделал? — звучит смешно, и изнутри выскобленные чувства — их последние крохи — взывают к беспокойству.
— Что? Изнасиловал? Использовал? Преследовал? Ты слышишь сам себя? Ты пытаешься надавить на эту слабость? — судорожный смех облизывает губы.
— Как и ты.
— Ризли, — грубо — и тот осекается.
— Я был воспитан на насилии, — руки скрещиваются на груди, и он смеряет взглядом покоящегося в ночи мужчину. — Хочешь конфетно-букетно? — и он выплёвывает эти слова.
— Ты оправдываешь своё поведение травмами, — пальцы скребут по перевязанной груди, где больно-терпко стучит сердце. Его голос продолжает свербеть в ухе:
— Да, потому что мне не хватает твёрдости их выкорчевать, — огрызается он резко и тут же напряжённо прочёсывает пальцами пряди. — Нёвиллет, послушай…
— Ризли, — вымученно умоляет повторяет он.
— Скажи, что тебе нравится? — он крепко сцепляет он пальцы на рубашке и тянет, только Нёвиллет непоколебимо продолжает стоять.
— Ты интересуешься этим только сейчас? — косой взгляд и томно прикрытые веками потёкшие зрачки. — Смешно.
— Интересуюсь… — подмечает он. — Ты исключение из всех, потому что для остальных это — роскошь, — язвительный тон соскальзывает неподвластно. — Ответь.
— Тишина, — и она ловко снедает. — Я пойду.
— Я вызову такси, — с серьёзным намерением твердит он, но Нёвиллет обрывает:
— Доберусь сам.
жадность, но, пожалуй, только у одного его. И оплетенные пальцы холодели, как инеем крытые, болезненный толчок — ладонью, рукой — Элио потирал губы сконфуженно, из-под насупивших бровей взирал на друга? вопросительно — недоумённо.
«А мама говорит, что однополые отношения отвратны».
И протянутая однажды ладонь оказалась рапирой, что вонзилась хищно в грудь сколом предательства — он разрушил все сам излишними чувствами — словами, что мог удушить ещё в утробе. Но не стал — простил себе порыв минутной слабости — и поплатился.
«Вы знаете, оказывается, весь из себя правильный Нёвиллет обвален в грязи, — душный шёпот растекался по классным комнатам ободранной тишиной. По телу ползуче пробирались чужие взгляды. — Вы знаете, что ему нравятся парни…?»
— Человек волен выбирать сам, кого любить, ты понимаешь это, Элио? — учитель взирала на него с сожалением. — Не нужно распускать эти слухи про другого ученика.
Разлитые по различным течениям дорог, они пересекались лишь на уроках — изодранная лоскутная привязанность — невинная и непорочная — кровоточила в груди; последние несколько дней он плохо спал. Казалось, что шёпоты заползали в ухо проказливыми тараканами и мысли копошились как черви, заползая в извилины. Казалось, что все сторонние взгляды буравили его насквозь, пронзали презрением вновь — теперь не только внешность отравляла, ещё и он сам; желание исчезнуть тушевалось в груди. Испариться и больше не появляться в чертогах школы, услышавшая слухи мать только утянула на дно. Она боялась, как и он, — новизны и чего-то необычного, хотя движения не-таких-людей давно были выдвинуты на новостные ленты.
— Нёви, мальчик мой, ты ещё совсем юн и не понимаешь, как важно создать семью с подобающим человеком. С женщиной — и это будет правильно. Потому что любить кого-то твоего пола — это детская забава сейчас, она несерьёзная. Она пройдёт с возрастом, и ты переосмыслишь всё. Мама беспокоится за тебя очень сильно и желает тебе лучшего. — отравленная превратной фальшью любовь запирала в клетке, прикрытой шалью, — взгляд утопал за ресницами.
Она разделяла его тревоги гиперопекой — одновременно жидкой и эфирной, потому что утекала сквозь пальцы илистым золотом света — оно меркло, и тусклые кипы неба размазывались тучами. Пасмурные дни тянулись, как безбрежная линия горизонта, неподалёку от которой располагалась школа, — беспросветной тьмой, по которой он ступал. И пламя его чувств постепенно гасло, остывало; по натянутому зонтику скребли когтисто капли дождя, и день сменялся днём периодично, как и всегда.
Но тот солнечный блик больше не задерживался в потёкших зрачках — дождливый и сырой день затянул их ситцем одиозности. Он загнал мир в рамки мрака, навсегда задув последний всполох спички — копоть впиталась в душу прилипчиво.
— Понимаешь, принцесса, люди способны переворошить душу. Вывернуть наизнанку нас и наше мировоззрение обидным словом. Или всего лишь единожды действием — травматичный опыт он тянется, как шлейф. Он прилипает, вколачивается сердце, как паразит, потому что исправить его сложно. Это стоит больших трудов. Поэтому мне боязно, что однажды я увижу тебя в слезах, однажды твоя улыбка навсегда исчезнет… Понимаю, что это часть твоей жизни. Понимаю, что я поступаю неправильно сейчас… всё время. Я всё ещё беспечен и безответственен, нет, даже противоречив. Ты часть моей семьи, Фурина, и я… боюсь доверить тебя миру, доверить себе. Я не справляюсь с ролью отца для тебя… прости… Мой эгоизм, хах… только губит тебя, моя девочка…
В её беспробудно голубых глазах густится сожаление — каплями слёз — она часто не сдержана в эмоциях, трактовку которым ей дать тяжело. Осмыслить и пережевать их, — потому что переждать, как бурю, не получится и не выйдет: они накатят вновь разливом, минуя хлипкие заслоны её душевных трещин. Действия прочнее скрепляют связь из данных слов, и осторожно-жидкие объятия скользят по его спине крепко — она сжимает пальцами стёртость его одежды, лицом кутается в грудь. Откровенно высказанные истории терзают душу переживаниями, потому что незрелый страх финнами заседает в извилинах.
— Всё хорошо? — интересуется он превратно, потому что горло сводит. — Принцесса, не стоит плакать, иначе я тоже буду переживать. Я постараюсь уделять тебе больше времени, угу? И мы с тобой потихоньку исследуем этот мир вдвоём — посетим Статен-Айленд — ты же хотела покататься на колесе обозрения? — или однажды доберемся до Калифорнии, посмотрим на Тихий океан или, что лучше, сходим в Диснейленд, да? — и она судорожно жалась к нему — как ветхий ангел, лишившийся перьев. Жалость к ней и презрение к себе проедали внутри зияющую дыру — насквозь.
— Обещаешь? — слабый тон срывается с губ надколото, и Фурина отрывает заплаканное лицо от груди, вглядываясь — сыростью промокшие ресницы вдавленно прикрывают невинный взгляд.
— Моя девочка… — и пальцы слабо пробирают по её тоненьким прядям на висках. — Ты слышала мои обещания не раз, но… ты же знаешь, я не в силах исполнить все-все твои мечты. Мои обещания лились, да, и я не могу утверждать, что они исполнятся моментально — однажды что-то случится. Я постараюсь. Однако могу утверждать точно, — мужчина утирает ползучую дорожку слезы кончиком шершавым, казалось, дряхлым и рассыпчатым, — что не брошу тебя никогда.
Утянутые во мглу многоэтажки засыпают, и теплично выращенные светлячки окон гаснут — улица погружается в беспробудный сон. Колышутся перестуком жалюзи, когда врывается воздух в тесные стены комнаты — Нёвиллет выбирается на крытый перилами балкон. Плетения ветвей рассыпчато лепечут — маячат — тени от них опадают сколами — трещинами в бордюрных просветах. Дыхание спирает, и тревожный покой скрепляет грудь, заколачивает гвоздями, что аккурат проходят между рёбер. За кромкой костей — клетки — шероховато и тяжело работает сердце; продолжает всю жизнь не останавливаясь. Взгляд просевший цепляется за рубцы грубых пальцев, и ползучая улыбка растягивает губы — жалко, что сводит концы.
Очередной телефонный звонок — продолжительные гудки и автоответчик — контакты полнятся только его именем. Оттенок синего экрана скользит в зрачках: новостные полосы блещут сенсационными утечками со всего мира — он не стоит на месте, и день за днём происходит что-то. Продолжают работать люди, стремиться по ветвистой прямой своего пути, ступать на лестницу карьеры и желаний или заниматься тем, к чему лежит душа. Продолжают в конце концов жить. А он — бежать от этой реальности.
Всякий человек — творец собственной судьбы.
И тускло пирующий на небосводе угловатый месяц пробивается из-под хмурых залежей туч. Денно выцарапанный свет бликом падает на лицо и тут же исчезает в глубине покойного мрака — глаза прикрывает он липко; воздух продирается по гортани. Ночь разливается по бороздам глубоким сном — пленительно.
нет, грязного разврата. Дыхание спирает в груди.
— Если ты хоть пальцем притронешься ко мне…
— То что? — тяга превосходства вспенивается в крови Ризли, и прожжённая этим наглость всплывает наружу. — Убьёшь? Ты безоружен. Придушишь? Можешь попытаться. Уйдёшь прямо здесь? Что ж, может, автостопом доберёшься до дома. Но не забывай, Нёвиллет, — голос густится холодом до дрожи, продираемой сквозь ткань. — Ты не сбежишь никогда и никуда. Ты мой. Усвой это хорошенько, — глоток — дёргается кадык, и Нёвиллет изламывает пальцы ладони до болезненного хруста. Тягостная ухмылка ползёт по лицу Ризли, и он мечтательно засматривается на нескончаемую полосу вдали и проплываемые автомобили — автострада вновь делится на пересечённые дороги.
Поворот — автомобиль тормозит резко, что Нёвиллет поддаётся вперёд; аварийная сигнализация моргает средь денного леса. Движение сиденья назад — поцелуй прилипает к губам несносно — порывом, — и сладостные ощущения топят в илистом болоте перипетий. Внутри вспышкой загорается нечто и сцеживается на дно грудной клетки скрежетом, пальцы впиваются болезненно в кожаное сиденье.
— Ризли… — тягуче плетётся язык сквозь поцелуи, и Нёвиллет тяжело выдыхает скомканный в лёгких воздух. Поцелуи жадно оплетают шею; зубы очерченным ободком остаются на коже — болезненное жжение ползёт краснотой. Он отлично знает слабость и пользуется умело — язык проходит по пропечатанному контуру бережно, и содранный глухо стон проникновенно вплетается в борозды. Клейкой субстанцией — ему срывает кандалы.
Пережатые над головой и отведённые в сторону запястья изламываются — не пошевелиться, и тело закостенело реагирует, поддаваясь, на каждое выведенное касание. Сквозь тонкую водолазку пальцами он нащупывает соски и игриво проводит, сквозь прикусанные губы рвётся стон надрывно.
— Не сдерживай, — к горлу судорожно подступает дыхание, когда язык очерчивает сквозь ткань контур. — Иначе я сорву его с губ.
— Не стоит так делать, это странно… — изнеможённо шепчет Нёвиллет, из последних сил сдерживаясь — по вздёрнутому подбородку пробегают поцелуи. Пальцы ласкают грудь, отводя, и ладонь крадётся по напряжённому торсу, поддевая ремень. — Ризли…
— Ха-а-а… так пленительно звучит моё имя, — голова устало падает на грудь — кружится от волной омываемого дофамина — адреналина. — Я готов сойти с ума…
— Ты уже сошёл, — крепко сжатые челюсти сводит — Ризли пальцем очерчивает контур губ.
— Из-за тебя, — точно выцветшие, прозрачные глаза остро взирают на Нёвиллета. В них что-то полощется и блещет непонятное — неизведанное, и до боли выдирает сердце из груди. — Ты сводишь, — рука его лениво сползает с пережатых запястий.
Раболепие — костью в горле, Нёвиллет насильно проглатывает её; в лёгких сжижается кашель и вместе с отдышкой мешается — поцелуй пьяный прилипает к губам. Жидкий и какой-то эфирный, точно пропитанный изнеженным вниманием к мелочам: Ризли подмечает изменения в мимике, будто насквозь видит его терзания — метания. В душе клочками рвётся нечто, и неутихающий буран чувств только наползает сильнее — пальцы ломко оттягивают похоть в людском обличье, мужчина недовольно отзывается:
— Минута, обещаю… — голова его покоится на груди, вслушиваясь, как пытливо бьётся в клетке невольное сердце. Сбивчивое дыхание — поднятие рёбер неравномерное, руки Нёвиллета безвольно повисают на сиденье, пока их не перехватывает Ризли. Поцелуй застывает на тыльной стороне, где золотой налёт кольца проседает на пальце. — Тебе правда идёт.
— Ты слишком идеализируешь меня, — соскальзывает хрипло непокорная мысль.
— Тогда позволь мне узнать настоящего тебя, Нёвиллет.
Упрятанные за голые кроны лесополосы домишки водружаются на просторах зыбких холмов — города, больше напоминающие отдалённую субурбию, заспанные в золотисто-печальном отливе, мелькают за окном. Автомобиль вновь выплывает на автостраду и набирает скорость, стрелка ползёт по тахометру — записанные новости вылетают из панели:
— Конгрессвумен от Республиканской партии Марджори Тейлор Грин заявила, что будет обнародован отчёт об этических нарушениях Мэтта Гетца, которого победивший на президентских выборах Дональд Трамп выдвинул на пост генпрокурора.
Бесконечная сырость и серость дорог вводят в уныние, Нёвиллет никогда не жалует долгие поездки в никуда — бесцельно — начинать жизнь с чистого листа можно в любой день. Куда-то срываться, уезжать — ему привычнее вести оседлый образ жизни, облепляя себя клейкой паутиной страха; дом — крепость, которую беспричинно разрушили. Взгляд смятенно проползает по тонированным стёклам, в отражении нечётко выводится строгий профиль Ризли — изгибы его ухмылки ломко скачут.
— У меня есть одно условие, — корёженно выдавливает Нёвиллет, когда над головой проплывает табличка Брукхейвена и машина замирает на исчерченной парковке. — Никакого домогательства.
— Иначе что? — мягкая усмешка облизывает ухо — взгляд холодный отрезвляет кипящую кровь. — Хах, расслабься и веди себя порядочно только. В конце концов мы всего лишь играем.
Сердце помолото колотится от последнего слова, и нелицеприятные картины их немого конфликта омывают сознание пенной кипой. Осколки разбитого стекла тянутся по груди — кровавая дорожка каплями орошает пол; как изношенная тряпичная кукла, он устало зарывается лицом в ладони и откидывается назад. По серебристым нитям всплеском текла вода — исцарапанный колкими остриями, тогда он желал просто забыть эту кошмарную ночь, но она изъедала и продолжает поныне.
Рука Нёвиллета цепко хватает за ворот и сминает, по обескураженному лицу мужчины ползёт нахальное выражение с примесью сомнений. Взгляд осматривает бегло и замирает на прозрачных глазах, дитя подземелий, он напоминает слепца, но будто вчитывается в душу — ресницы дрогнут.
— Чёрт.
Смятый ворот выглаженной рубашки цепляет взгляд — вычурно — и Нёвиллет пальцами плетётся по пробору. Шею его стягивает галстук, концом прячется под жакетом — официально-деловой стиль сидит на нём отменно — лёгкий румянец пробивается на щёки, и мужчина тут же отворачивается, сухо роняя:
— Подбирай выражения.
Изукрашенный барельефом и скульптурами особняк выделяется на фоне небольших обустроенных коттеджей — удивительно, как он ещё не привлёк внимание общественности и полиции. Впрочем, стоящий здесь душный смрад тишины, в отдалении от жужжащей жизни, не тронутый людскими топорами живописный рельеф весьма приглушает обстановку. За пологим склоном высятся ивняки с налепленными на стволы комьями, прутья елозят по ветру; по остроконечному забору стелются шпили.
— Они меня вырастили — Семья Луккезе, — когда я был брошенным на распри ребёнком, — поясняет мужчина и легко сплетает ладонь — шёпот облизывает ухо: — Здесь везде глаза, будь паинькой, Нёвиллет…
Калитка дёргано пропускает их внутрь, и по каменной кладке ступает, видимо, один из членов «семьи», как называет их Ризли, любезно приглашая внутрь. Выстроганная под копирку туя порядком выстроена вдоль полосы, и роскошно украшенный особняк ощущается весьма — громоздко; несколько этажей ввысь точно цепляют заросшие облаками небеса.
— Микеле, — надрывно зовёт он, голос сцеживается с губ мужчины непосильно. Нацепленная маска сдирается. — Как поживает старик?
— Бодр, как и всегда, впрочем, — неразъяснённое напряжение пролегает между ними кладкой стены — они бьются глухо; воздух сгущается удушьем. — Твоя новая пассия-жертва? — и взгляд перескакивает на Нёвиллета, из-под густых бровей проглядывает холод, впечатываясь в шею, — номерной знак UBN и оставленные контуры зубов он подмечает моментально. — Тц, всё никак не вырастешь.
— Это ты никак не можешь повзрослеть, Мики, — рассудительно отзывается Ризли, крепко вплетаясь пальцами — полосы от ногтей врезаются в тыльную сторону ладони Нёвиллета.
— Перестань называть меня так. Мы давно не братья, — отрезвляет он ледяным тоном — по мраморным ступеням входа легко ступает девушка, завёрнутая в тёплый полушубок пёстро-красного цвета.
— Виктория, — учтиво задерживает на ней взгляд Ризли, но она прытко подбегает к Нёвиллету и осматривает его выточенную метку и прорезь от стекла — глубокий шрам зарастает ребристо.
— Как вас зовут, молодой человек?
— Виктория. Не лезь, — возникает Микеле — от перекликания голосов кружит голову; болезненно жмёт сердце от внимания, точно тысяча пытливых взглядов обгладывают внутренности.
— Нёвиллет, — хрипло соскальзывает с губ, рука нервно ползёт по шее. — Можете звать меня так.
— Вы задерживаетесь, — Микеле сводит брови, голос грубеет. — И так опоздали, занимаясь чем-то по дороге, — он акцентирует внимание на слове, искоса поглядывая на вымученную шею гостя. — Отец будет недоволен тобой.
— Старик, ха-ха? — и он равняется с ним. — Он всегда жаловал меня больше собственного сына.
— Ты, блять… — он хватает его за помятый ворот и тут же отпускает. — Мерзость.
— Микеле! — встает между ними девушка. — Прошу, идите.
Обнесённые золотом мрамора стены и глянцем вымазанный кафель — свет отбрасывает тени на декорированные комнаты, располагающиеся за витыми арками. Семейные картины градиентом — градацией: от старшего поколения к младшему, среди которых мелькают лица знакомые, но не Ризли — он, как бездомный, выброшенный на улицу зверёк, не нужен. Нёвиллет подмечает, как скользит взгляд моментом — лишнее промедление пагубно, и наверняка внутри того пенится скомканное чувство отчуждения — может ли он назвать какое-то место домом?
— Мне напомнить Вам, господин Порте, о значимости людского времени? Оно не бесконечно, — улыбкой перезрелой встречает его пожилой человек. — Всё пытаетесь избежать моего предложения?
— Что Вы, не стоило с таким почётом встречать меня, господин Авеллино, — его взгляд мельком пробегает по меблированной комнате. — Ваш вкус неизменно ухудшается, старость даёт знать о себе.
— Пытаешься свести меня в могилу, Ризли? — хрипло кашляет он, опираясь на стол.
— Ни в коем случае, — едкая насмешка наползает — выстроенное между ними полотно неприкосновенности спутывает руки.
— Кармино Авеллине, — представляется старший, гладя редко проглядывающую щетину. — А вы, молодой человек, очередной представитель? — острый взгляд игольчато исследует тело — упрятанные за линзы глаза напряжённо щурятся.
— Дедушка! — запоздало врывается в помещение опрятно одетая девушка и снимает с себя приглушённого цвета шаль. — Господин Ризли, — склоняет голову она, здороваясь. — И…
— Нёвиллет, — заминка комьями в горле, и мужчина тяжело сглатывает.
— Сицилла Д’Амико, — темп — спешный и ломкий акцент, она мягко присаживается рядом с Авеллине и что-то шепчет ему на ухо, после чего любезно склоняет голову набок. Её слабая улыбка пропитана натянутостью — фальшью, и взгляд безнадёжный цепляется за Нёвиллета. Взгляды надолго пересекаются — они тёмные, как густой мрак, утягивают. Как ладонь, что прикрывает глаза Нёвиллета, — ресницы щекотливо очерчивают следы на коже.
— Ризли… — шёпот слышит только он, и неощутимая дрожь пробирает по телу, подушечки пальцев цепляются шероховато. Рука Нёвиллета перехватывает запястье насильно и нелегко отдирает — под бликами полуденного солнца хитро ползёт по лицу усмешка, и в прозрачных радужках утопают рассеянные зайчики света.
— Я обязательно отблагодарю тебя. Потом, — шёпот Ризли плетётся вдоль виска жарким поцелуем. — Она хочет тебя забрать, пойдёшь? — и только после этих слов ощущает отчётливо, как впечатывается очернённый взгляд в них: девушка выскабливает душу. — Нам всё равно нужно поговорить наедине, правда, Кармино?
— Если тебе не терпится перейти к обсуждению деталей, — вяло выдавливает он, подзывая к себе нескольких людей, что стойко возвышаются у дверей. — Принесите.
— Это не затянется надолго, — порядочно-любезно сообщает Ризли, и тепло переплетённых ладоней постепенно теряется — рассеивается. С мягким кивком головы первая удаляется девушка и следом, видимо, за важными людьми плетётся Нёвиллет.
Комнаты полого сменяют друг друга; за широкими дверьми высится украшенная всевозможными картинами галерея, как оказалось, очередная гостевая, в котором напротив располагаются диванчики, утыканные позолотой. Плетённая стёклами люстра в стиле средневековых замков нависает прямо над столом, расставленные на нём закуски прикрыты колпаком.
— Присаживайтесь, спасибо, что уделили мне время, — она стягивает с себя перчатки и аккуратно тянется к еде. — Вы можете не стесняться, господин…
— Нёвиллет.
— Простите, у меня некоторые проблемы с запоминанием имён, — печенье ломко хрустит на зубах; в фарфоровой чашке стынет чай. — Я хотела поговорить с вами наедине, думаю, вы догадались, что именно меня тревожит. Или слышали это от Ризли… Подскажите, вы и правда замужем? Это кольцо на вашем пальце, оно выглядит слегка потускневшим. Но этот человек никогда не дарил другим такую драгоценность, никогда их не… — взгляд её смущённо отлипает от шеи, — забудьте. Меня терзают некоторые сомнения по этому поводу…
— Вы любите его, госпожа Сицилла?
— Скорее, смирилась с тем, что именно мне уготована эта участь: за меня давно всё решили. Но Ризли, видимо, никогда так не считал, он свободен в собственном выборе и говорит мне решать самой, однако… Знаете, господин Нёвиллет, все картины в галерее принадлежат мне: я художник. Безызвестный, потому что клеймо семьи не даёт мне пробиться в массы. Пусть даже сменилось целое поколение и моя мать отвернулась от родных, чтобы смыть всю грязь с истории. Но она её пропитала. Таким людям, как я, Ризли, мои дяди, никогда не выбраться из этой ямы. Именно поэтому я вернулась сюда, рисую для этого особняка и редко когда продаю картины — мне просто не организуют выставку.
— А вы пытались? Или просто сразу сдались?
— Простите… — неловко мнётся она; подобного рода темы, возможно, давно пускают корни в душу.
— Ничего, я могу вас понять, — успокаивает её мужчина. — Возможно, Ризли старается научить вас справляться самостоятельно; его действия весьма хаотичны и нелогичны.
— Вы правы, Ризли одновременно загадка и открытая книга — его настоящие мотивы сложно разгадать, — нежная усмешка застывает на её губах, глаза, глубокие и полные нежности, вглядываются в плетённые на кружке пальцы. — Он был таким с самого детства, наверное, потеря родителей тяжело сказалась на нём. Мне даже сложно представить, какого это, жить без семьи с ранних лет. Сколько я помню, Ризли рос замкнутым ребенком: особо молчаливым и закрытым. Он боялся поведать нам любую мелочь о себе, боялся, что мы используем эту возможность, чтобы воткнуть нож в его спину. До сих пор я уверена, никто из семьи не знает, есть ли у него слабости вообще.
Ты моя слабость.
В голове ершится воспоминание — ночь изглоданного кошмара наплывает, как болевой рок, и Нёвиллет судорожно сглатывает, пальцы изламываются на одежде. С замиранием сердца девушка заглядывает в его душу, словно пытается отыскать там подтверждение, но губы жмутся выпустить несколько фраз. Тишина покрывает обоих тканным полотном, и воздух просачивается через него сжато — дышать становится тяжело. Сердце дёргано рвётся из груди.
— Вы знаете об этом… господин Нёвиллет?
— Да, — выдавливает он гадко и отводит взгляд на исчерченные мелкими царапинами ладонь — от стекла в ту проклятую ночь.
— Вот как… — болезненно-мягкая улыбка наползает фальшью. — Значит вы и правда близки, он дорожит вами, — но в ответ гнетущая тишина. — Вы можете остаться здесь или вернуться в комнату — люди проводят вас, — но мне стоит отлучиться, — она резко срывается с места и замирает — Нёвиллет негромко выдавливает:
— Госпожа Сицилла, пожалуйста, найдите своё счастье.
Её торопливый шаг удаляется по коридорам ритмом невысокого каблука — постукиванием — и коротаемое время в тишине постепенно изгладывает одиночеством. Витражные окна под потолком проливают неясный свет на картины, и мужчина вглядывается: пейзажи сменяются портретами, вылепленные из смеси, некоторые объекты приобретают характерный объём, наползают на очерченную раму, точно покидая заветную клетку. На канве брызгами красок впитывается фон — искусство непостижимо слепому. Печенье с шоколадными вкраплениями прячется под колпаком, и он тянется к одному — ностальгия о прошлом наплывает вместе со вкусом. Сладость плавится на языке, чай — размягчает, и мужчина устало откидывает голову; чрезмерное напряжение — перед глазами плывут линии реальности. Нёвиллет прикрывает ладонью веки и массирует, отёчность спадает и только на миг, и душу заглатывают воспоминания, как холодные и сухие кончики его пальцев скребли по коже. Ползучая темнота тогда казалась глубокой, но, сплетённые, руки их были рядом, как и сам Ризли. Тогда это была…
…ревность?
Разномастные карты на столе мешаны с бурбоном в гранёном стакане, и застоянный запах алкоголя просачивается в лёгкие парами — Нёвиллет зажимает нос неловко и подходит из-за спины к Ризли. Смятый ворот рубашки совестно вгрызается в душу, и взгляд исследует полный карт и стол; половина бутылки была вылакана. Поверх подписанных и разрисованных бумаг ютятся пакетиками наркотические таблетки разных цветов — экстази средь узких кругов. Сбытом этих товаров и он занимался в недалёком прошлом, как шавка на побегушках, лишь бы подобраться к ценному ресурсу — только теперь Ризли перед ним. В гранёном стакане хрустит лёд, он делает ещё глоток — горло облизывает алкоголь; по губам плетётся улыбка.
— С тебя хватит на сегодня, — Нёвиллет крепко цепляется за стакан и забирает; в гранёном сколе вырисовывается обеспокоенно-строгий профиль.
— Правда?
Широкая усмешка поддевает струны тревоги, и Нёвиллет попытается отступить на шаг, потому как сжиженный рядом с ним воздух проседает в лёгких удушьем. Но Ризли моментально перехватывает его за руку и тянет — пролитый алкоголь впитывается в белоснежную рубашку пятнами. Губы подцепляют губы Нёвиллета и игриво увлекают в поцелуй — сладковато-горькие оттенки бурбона проскакивают в перерыве, когда он утягивает глубже — бессильное сопротивление не заметить со стороны. Разлепленные, они болезненно зудят после того, как в страстной попытке мужчина попытался потянуть и прикусить.
— Наверное, мне стоит распорядиться, чтобы вам принесли чистую одежду, — хрипло выдает старик, прищуренно глядя на эту сцену. — Позвольте, я ненадолго.
Сгорбленная спина и заложенные за спину руки последнее, что мелькает отражением в зрачках — подцепленный пальцами подбородок очерчивает дугу. Ризли тешит себя упоенными желаниями, тягостными поцелуями задерживаясь на изгибах шеи и сладко мурлыкая:
— Скучал? — немой вопрос повисает без ответа ещё некоторое время — мужчина слабо обхватывает запястье и отдирает от подбородка, вкрадчиво выдавливая:
— Ты пьян, Ризли, — серебристые нити волос волной спускаются по плечам — ниспадают — и дёргано сводит челюсть, когда его палец огибает контур. — Прекращай.
— Боишься? — усмешка ползёт концами губ.
— Испытываю неприязнь к пьяным людям, — поясняет Нёвиллет и устало массирует веки — последние осколки рациональности крошатся. — Как ты планируешь вести машину?
— Не настолько я и пьян, чтобы не уследить за дорогой, — и он вновь тянет стакан, на дне которого плещется бурбон, игриво касаясь губами каемки.
— Ризли, — одёргивает строго Нёвиллет и перехватывает запястье. — Больше не нужно.
— Поцелуешь, и я подумаю, — хитро лисьи глаза изгибаются — на него из-под полога ресниц взирает плутоватый взгляд хищника.
Настороженная и звенящая тишина повисает, как дребезжание тонкой нити, — в момент рвётся — как терпение, и капли алкоголя сползают по кадыку, облизывая. На вороте пропечатывается золотистые капли, и насмешливая улыбка Ризли леденеет — пролитый на него стакан хрипло издаёт скрежет: переливчатую грань шкрябает ноготь — на стол водружается уже пустой. Перехват — и по горлу аккуратно тянутся его пальцы; губы напротив губ, и только несколько дюймов разделяют их от соприкосновения.
— Не сопротивляйся, — мягко шепчет он — дыхание обожжённое пропечатывается на коже. — Я всего лишь хочу получить свой поцелуй.
— Делай уже, что хочешь… — не успевает договорить Нёвиллет — губ касается сладко-горький привкус виски, расползается мурашками, когда плетённые на шее пальцы поглаживают кожу, на которой болезненными отпечатками проступают его бесконечные укусы-поцелуи-засосы. Нечто несносное — невыносимое — разрывает грудь, и по рёбрам скользит утрированная патока соблазна. Кончики пальцев крепко вцепляются в ткань небольшого диванчика, стараясь удержаться — не сорваться, потому что Нёвиллет чувствует, как силой Ризли утягивает его.
— Умница, — похвала срывается игриво-милостиво, и последний недопоцелуй тает на губах кратко. — И спасибо за всё, Нёвиллет, — тон странный и непривычный — выдавленный — вырывается из горла, и Ризли будто смущённо отворачивается. Взгляд пусто — спокойно — замирает на точке за окном.
— …угу, — недолгое молчание отягощает — ладонь Нёвиллета боязно ложится поверх прилизанных прядей Ризли. — Пожалуйста, — от тона взвешенного и как будто мягкого взгляд того полнится тягостью, и он беспокойно прикрывает ресницы, отворачиваясь.
— Пошли отсюда? — и звучит натянуто; его эмоции, как бурный прилив — окатывают, главное — не задохнуться. — Нам нужно ещё кое-куда съездить.
— Отойди немного и поговорим, — взвешивает на весах каждое слово Нёвиллет, потому что чувствует, как ковыряет и точит каждая сказанная фраза его глубокий шрам где-то в груди. Как будто ядовито ползут по бороздам отравленные воспоминания, и Ризли натягивает очередную маску превосходства, пряча всё за улыбкой. Но она сползает моментально, как зов мужчины проводит импульсом: — Ризли…
— Блять, — срывается хрипом, и он вымученно утыкается в точку на полотке — невидимую, — потому что там переливчато блестит только люстра. — Перестань. Иначе я не смогу сдержаться…
— Переоденься для начала, — отворачивается Нёвиллет — скрещенные на груди руки, как выстроенная защита, потому что дальше пропасть разговора.
Потому что дальше невозможно уцепиться за нить рациональности, когда она, изорванная, увивает шею до удушья.
привязанность.
привязанности? — и недоверие снедает, когда мысли возвращаются к истокам. Потерянный в обилии всех переживаний Нёвиллет только может волнительно ожидать — продолжать сбегать, — но слова воркуют в голове переливчато.
Ты не сможешь сбежать.
В них всегда, отказывается, был двойной подтекст — он должен был догадаться раньше, но продолжал не замечать — и продолжает, потому что мысли возвращаются к начальной точке. Он бредёт к кокону, кутаясь в нем, как гусеница, повязанная на жерди страха; но не понимает, что нити его давно изорваны — изодраны — выскобленные наружу чувства всплывают на поверхность: от реальности не сбежать.
И ключ поворачивается в замке — бархатом шитое сердце рвётся на лоскуты посередине, потому что именно там пролегает борозда сомнения.
Потому что именно там прячется его слабость.
Я буду ждать тебя вечером.
И свежее, недавно присланное им.Вызову тебе такси.
Не стоит. За вагоном пролетает вагон в сырой туннель. Зелёная вывеска Клинтон-Вашингтон авеню броско цепляет взгляд, неугомонный люд толпится у пролёта, грудится у жёлтой посадочной разметки. Нарастающий гомон состава выплывает из-за пролеска туннеля, тарахтят металлические вагоны по рельсам. Люди устремляются потоком, как в разменном автомате: они, как монетки, сыплются, мешаются, меняются. И теперь клетчатая плитка и навешанные на ней постеры и рекламы уплывают вдаль — всё меркнет. Состав грохотно заползает в беспроглядную тьму. Незанятое сиденье — под ним разлитое что-то, Нёвиллет устало прикрывает глаза, цепляясь за поручни. А тащиться еще неприлично долго, пересекать весь Ист-Ривер и пол-Манхэттена — слипаются веки. Опустошённый от мыслей разум покрывается наледью, главное — не прозевать станцию. А состав продолжает кропотливо работать, пробираясь по туннелю своим одноглазым нутром; время утекает сквозь пальцы. Крупной болотной табличкой растягивается название станции: 59-я улица — Колумбус-Серкл — и Нёвиллет выпрыгивает из вагона в последний момент. Металлическая дверь шумно хлопает за спиной, люди подталкивают к выходу, крутая лестница, поворот и спуск — кто-то хватает его за ладонь и тут же растворяется в толпе, что он не успевает оглянуться. Поток мешается в непонятную кляксу тел, и только теснённый ночной воздух приводит в чувство. Жалкая оглядка — пустота. Нёвиллет мерно шагает по авеню вдоль ширящихся высоток — как однообразные коробочки, достигающие небес, они построены под копирку. Вдавленные окна испускают рассеянный свет, расположенные по одной горизонтали и вертикали, они напоминают разлинеенный холст, когда кончается вдохновение. Но что-то в этом есть необычного. Воздух спирает от масштабности; крыши затмевают понурившийся небосвод, кляксы стёкол перекрывают блеск звёзд. Охрана пропускает без оглядки, к этой вседозволенности сложно привыкнуть — лифт замирает на нижних этажах. Пальцы сжато тянутся к конечным кнопкам, точнее, они единственные — это же приватный лифт, его. Грудь сцеженно распирает пытливое чувство, воспоминания накрапывают отрывочным дождем — отпечаток ладони ползёт по зеркалу. В отражении взирает на него бледный покойник, и Нёвиллет понуро отводит взгляд, болезненно прикусывая губу — кровь слизывает язык. Исход — сто двадцать семь — всплывает знакомое ощущение — и мужчина инстинктивно отступает на шаг, когда скрежет металла впивается в уши. По спине проходит холодок мурашек, когда крепкий хват выцеживает тревогу; его — из лифта, и лопатки твёрдо прижимаются к меблированной стене коридора. Едкий поцелуй пропечатывается на губах токсином. Нёвиллет более не сопротивляется хищному натиску, только покорно прикрывает потёкшие зрачки ресницами — видеть не хотелось его, но. Внутри что-то терзает учащённой пульсацией, корёженным и выскобленным наружу чувством, что заползает сквозь кромку рёбер слабым дыханием. Губы запечатываются поцелуем — изжёванным, каким-то страдальческим, — и Нёвиллет продирает взгляд; в потускневших радужках проглядывает тяжёлое смятение. — Не надо, — в паре дюймов плетётся сбитое дыхание, и мужчина отворачивается, но челюсть немощной силой оплетают его пальцы. На щеке проседают отрывочные касания, по мочке уха скользит язык. — Ризли, пожалуйста, — и это отрезвляет — он отстраняется. Глаза притупленно взирают на пол; взгляды не пересекаются вовсе — безмолвие момента сжирает изнутри. Слова выцарапывают горло, но Нёвиллет проглатывает их и тяжело выдыхает, пальцами касаясь исцелованных губ и мгновенно отдирая. Брови водружаются над переносицей. Немой взгляд Ризли из-под тьмы неосвещённого коридора прожжённо затрагивает его действия, но мужчина не подмечает. Слова всё ещё густятся в глотке. Витиеватая лестница уводит на этаж выше, по стеклянным перилам перебирает рука. Под ногами путаются светлячки высоток. Погружённый в объятия ночи пентхаус выглядит безжизненным, точно выставленный напоказ, как коллекция драгоценностей. В этом свете деньги теряют смысл, и Нёвиллет, неоднозначно зарываясь в этой мысли, роняет: — Что я должен тебе? За лечение, — и выдержанный тон лица приобретает растерянность. Ризли замирает всего на мгновенье, и прищуренный лисий взгляд проходит по телу мужчины. Оборот — и дыхание скользит по мочке уха: — Всего себя, — но интонация — шуткой, он отстраняется и прячет взгляд за ресницами, по ладони червиво проползают напряжённые вены. На газовой плите свистит чайник — атмосфера крайне напряжённая и запутанная, как переплетённый клубок красной пряжи, — и кипяток разливается по чашкам. — Какой чай предпочтёшь? — глаза Нёвиллета бегло оглядывают полку, утыканную разными сортами, и он отворачивается, пальцами пережимая ворот рубашки. — На твой выбор, — и в прозрачной чашке настаивается странная голубая консистенция. Ризли протягивает аккурат и внимательно наблюдает за реакцией — брови Нёвиллета сходятся над переносицей. — Ты что-то подмешал туда? — и мягкая ухмылка ласкает губы того — он отводит взгляд и тянется к мужчине, но ладонь перегораживает. — Отвечай, Ризли, — кажется, он нащупал слабую точку. Меж пальцев качается бутылёк с экстрактом валерианы, и тот приставляет его к чаю, что медленно стынет прозрачными лоскутами пара. Беспокойство нарастает, и клейкая нить диалога постоянно обрывается. Удручённый вздох — взгляд, Ризли не обращает внимания на гостя, которого пригласил сам, но тревога продолжает снедать Нёвиллета заживо. Рядом с ним сжижается кислород, грудь спирает от тяжёлого дыхания. — Как твоё… — Сколько я тебе должен? — и острые зрачки заглядывает прямо в душу. Его пальцы ползут по прядям, задерживаясь — ухмылка кончиками подскакивает. — Нисколько. Меня не волнует заплаченная сумма, — и Ризли подбирается ближе, податливо приникая пальцами к подбородку и скользя по каемке губ. — Мне нужно… — Моё тело? — и потёкшие зрачки косятся на его самодовольное выражение. — Отвратительно. Я для тебя всего лишь игрушка? — холодно-немощный взгляд прячется за ресницами. В груди вдавленно срывается сердце, и он предпочитает вымочить необузданное нечто в грязи реальности. Обескураженность Ризли смахивается натянутой ухмылкой. — Да, — голос повышается на тон, и власть постепенно утекает сквозь пальцы Нёвиллета. — У нас именно такие отношения. Ты всего лишь моя игрушка, Нёвиллет. Губы жадно подцепляют его губы; язык — к языку. Сопротивление — как ложная реальность, иллюзия, и мужчина тонет в ней, точно в эфирном океане. Кровь тушуется по коже от укуса, и Нёвиллет размазывает её подтёком, стирает, немым взглядом рассматривая следы на пальцах. — Почему ты никак не наиграешься в эти глупые игры…? — но во рту вновь расползается горечь языка, сплетаясь, и Нёвиллет пережимает горло Ризли, вдавливая сквозь ненасытный поцелуй шипяще: — Тварь ты. И всё меняется местами. Кислород проседает в легких наледью, горло пережимается до судорожного вздоха, над переносицей сходятся брови, и Нёвиллет глотает воздух. Ногти царапают прижавшую его руку, красные полосы остаются отметинами, и Ризли шепчет над самым ухом извращённо: — Мне нравится, когда они на спине, — язык подцепляет раскрытый рот и проскальзывает внутрь. — Разве игрушка должна так противиться? Верно, — вторит он, кончиком языка проходя по ушному хрящу. — Всего лишь игрушка. — Урод, кха, — язык заплетается, и слабеют движения. Перед глазами чернеет дымка, и он сцепляет челюсть, чтобы не выронить слово, не… — Больно… — на шее синяком пропечатываются пальцы, кашель соскальзывает с губ. — Убери от меня руки! Чашка на осколки разбивается о пол, и голубая консистенция жидко расползается по мраморному кафелю. Бессильно он сползает с дивана, пытаясь подняться, но хват крепко пережимает копну волос на затылке; голос проникает ядом в жилы: — Я тебя не отпускал, — по выгнутой шее тянется новая дорожка укусов: кровоподтёки болезненно зудят, как и грудь. Сквозь кромку рёбер подбивается сердце — колко до головокружения, тошноты — и Нёвиллет терпеливо прикусывает губу; пальцы — подобранный осколок. Боль отрезвляет разум; боль дарует долгожданное освобождение от нелёгких дум; боль порождает реальность. На разодранной осколками и смятой рубашке пропечатываются следы крови. Ещё рабочей рукой он цепляется за диван в попытке подняться, но только бессильно падает на грудь — ноги непослушны и ватны, немеют. Разрозненные осколки стекла впиваются в тело, но Ризли эти бесплодные попытки, кажется, забавляют; ногти скребут по кафелю ревностно. Насмешка облизывает уши. — Нёвиллет, — едкий тон затрагивает нити сердца страхом. — Ты думаешь, что сможешь снискать мою слабость?***
Скребёт по тоннелю металлический состав — выползает светом двух фар; на верхнем выступе на циферблате горит F — название ветки. Люди выползают и заползают, и всё срывается — уносится во тьму подземных переездов, слепящие лампы глядят рассеянно на прохожих. Тормоза свербят в ушах скрипом, и спустя продолжительное укачивание Нёвиллет добирается до нужной станции — по настенной плитке скользит надпись Карролл-стрит. Ночной воздух убаюкивает колыбелью, когда сжижается в лёгких со вздохом — промозглые стены переходов полнятся холодом металла. Малоэтажные кирпичные коробочки грудятся по обе стороны от улицы, истёртые шинами надписи «стоп» просачиваются сквозь размытые лужи. Здесь, кажется, пятнами проходил дождь, и ветвистые деревья пропахли сыростью — мерзлостью. По узким переулкам рядочком выстроены автомобили, и он ступает мимо них, всматриваясь в размытые огоньки жилых домов, — где-то пляшут человеческие фигуры сквозь тонкий тюль. Где-то за тканевыми жалюзи утопают цветочные инсталляции или что-то такого рода; зрение болезненно саднит от прищура, точно точит нерв. Голые ветви свешиваются гирляндой над плиткой тротуара, роняя бисер капель. Мимо пролегает огороженная территория католической церкви, высокие окна которой водружаются на каменном выступе; массивные двери кроваво-красной доски наглухо заколочены. Во тьме она взывает опасения и тянущиеся дымкой мурашки — Нёвиллет хлопает ресницами и ступает дальше, подбираясь к конечному пункту вечерней прогулки. На горизонте загораются многоэтажные здания — проступают перебежками фонарные аллеи. И дальше поглощает тьма — увековеченные росписью граффити кирпичные стены грудятся по ширине дороги и ведут его прямо. Прохода нет — табличка сорвана на перерезанном проволочном заборе, и он понимает, что свернул не туда — подводит память, мысль кишит червивыми воспоминаниями. Прибрежный воздух расползается в груди пенной волной. Одиноко стоящий фонарь на пристани и он — обезлюженная накипь океана, разбивающаяся о каменные валы. Под правой рукой искорки небоскрёбов рвутся ввысь — Манхэттен изобилует красками золота; а прямо расцветает Статуя Свободы. Слово, эфирно тающее на языке. По периметру огораживающие лавочки пустуют — под распылением света он стоит одиноко. Шум волн вдается в уши умиротворением, и мужчина облокачивается на выкрашенные сыро и серо перила, вглядываясь, вслушиваясь — погружаясь. Как в пучину беспокойных волн, только внутрь — в переживаниях о невозвратном, давно терзающих струны души. Темнота оставляет только обглоданные кости: тело созерцает покой ночных молчаний, душа, качаясь, тает в зыбком заливе. Мысли, как в топком болоте, густеют и вязнут. И взвешенная на весах морали правда грязнет в илистой лжи — не различить; чаши уравновешивают и перевешивают, и внутренний голос заглушает сердцебиение. Ритм срывается на учащённый — дно затягивает глубже кандалами, и Нёвиллет втягивает промозглый воздух, как когда-то дни собственного бессилия. Ситуация сейчас ничуть не лучше — неоднозначнее, запутаннее — и пальцы цепко впиваются в мёрзлые перила. Рассеянный блеск волн — от искорок острова — сердобольно веет эфирностью, и он вязнет в ней. В том самом мире, в котором запирает на ключ чувства, выворачивает наизнанку страхи, опасения, презрения — само нутро. Внутри все жжёт, плавится — от прикосновения, от беспорядочных царапин, что саднят, от его касаний, которые аккуратно огибали грудь при перевязи. В голове непроизвольно что-то щёлкает — быть может, нестойкая мысль, — потому что её он душит, пересекает на корню. Потому что нечто продолжает лапать сердце нытьём, сколько бы раз не было обвёрнуто тесьмой грязной реальности — им же самим. И напрасно. — Потому что это был ты? Произнесённые им изнеженные слова соскальзывают с губ Нёвиллета податливо, пальцы ползут по контуру — изжёванные воспоминания отдают привкусом крови, ткань изнутри запекается раной. Подаренный им — грубо сказать — первый за сегодняшний вечер поцелуй казался томительным и выжидательным, точно скорбящим, но передать сейчас тяжело. Нёвиллет продолжает копать яму воспоминаний — разрывать могилу, — потому что понимает: рвёт лоскуты собственного кокона, собираясь выскоблить наружу страх. Тело красноречивее любых слов, видимо, Ризли взаправду беспокоился? Сердце пропускает корёженный удар, брови водружаются над переносицей, и лбом он прикасается к ладоням, что холодно пролегают на перилах; в течении залива плескаются искорки. Ресницы устало касаются нижних век — но так ли на деле? Мысли крутятся волчком: переплетаются, меняются, и каждый шаг определяет последующий — тягостный вздох проседает в горле. Одиночество разъедает грудь, в зыбкой и мерзлой просачивается сквозь жерди рёбер волнующий удар: мысли возвращаются к нему — и Нёвиллет томительно сглатывает. Точно собака на привязи, чем он отличен сейчас? — Потому что должен был — хотел. И на кончике языка ломко замирает последнее слово — ресницы дрогнут, и вдавленный в глазницы взгляд исследует утопающий в ночных объятиях город. Чёрт, кажется, он испортил всё сам. Пальцы бессильно вплетаются в серебристые нити, и мужчина роняет голову — лбом на холодные перила, чтобы остудить, успокоить взыгравшие чувства; слово может очертить черту — довести до крайности — края, и он потонет в бездне. — Кажется, эти несколько дней ты и правда беспокоился, — слово противится сползать с языка. — Но зачем оплачивать счёт, не понимаю. Забота, ха? Или очередная манипуляция? — однако Ризли говорил откровенно — про жизнь — и мужчина смакует эту фразу вновь безвкусно, потому что поверить сложно. Потому что он просто… …лжец, да. Но что-то кропотливо трогает за сердце — фиброзно. Ты можешь звать меня как хочешь. Но ты не игрушка. Однако он играется, однозначно, — его чувствами, потому что слёзы вновь горько проступают — на ресницах, и мужчина утирает минутную слабость. Здесь, в одиночестве, позволено — вдохнуть колкий сырой ветер, поддаться тревогам и забыться, ощущая, как в груди густится нечто бесформенное. Неосязаемое, недоступное и такое хрупкое, точно хрусталь. Мне важна твоя жизнь, Нёвиллет. …лжец. Но слеза проводит неровный след на щеке — тянется нервно, как жжёные лёгким холодом губы; кривится вдавленная улыбка. Грудь спирает глухая печаль.***
Мрачный смрад апартаментов отягощает, и Нёвиллет вваливается внутрь бессильно, опустошённо, точно несколькими часами ранее его выпотрошили, точно мягкую игрушку. Нивелированная печаль сглаживает острие одиночества, когда неловко во тьме к нему подбирается Фурина, сонно потирая заспавшиеся глазёнки. Тонкое ночное платьице стягивается пальцами, и каплевидными зрачками она взирает на него пугливо — отстранённо: он вновь ничего не сообщает ей, умалчивает. Мужчина равняется с ней взглядом, опускаясь на колени, и прижимает к груди объятиями, впиваясь лицом в её остроконечное плечо — исхудалое, что торчат кости. Она часто недоедает. — Принцесса, ты почему снова не спишь? — хрипло выдавливает он, пальцами поправляя взъерошенные пряди её волос. — Переживаешь, да? — и она ладонями обхватывает его лицо. — Принцесса… — Тебе больно, — на лице его мимолетно проскакивает печаль; высохшая дорожка слёз щиплет. Её тоненькие брови сводятся над переносицей, и губы дрогнут — она отворачивается и отпускает; тепло покидает кожу. — Фурина… — зовёт он её — безрезультатно, она не поддаётся. — Хочешь сходить завтра в аквариум? — и во тьме проясняется взгляд легкого соблазна; но гуща обиды не рассеивается. По мягкой кровати ползёт скрип, он укутывает хрупкое тело, пронизанное сколами, пуховыми одеялом и подмащивает игрушками, оставаясь рядом, на краю. Длинные ресницы ребенка сонно трепещут, и она пальцами тянется к нему — неловко, стыдливо — и тут же отдёргивает. Но он перехватывает быстрее, накрывая её ладонь своей — взгляд огибает свёрнутый клубочек. — Всё хорошо. Я рядом, принцесса, — и невесомый поцелуй пропечатывается на лбу. — И никуда не уйду сегодня, — но её рука очерчивает щёку и утирает эфирную слезу — она подмечает тоску. Взгляд, полуприкрытый пышными ресницами, и девочка выдавливает шёпотом: — Не плачь, — Фурина смиренно прикусывает губу; в груди колотится сердце. — Папа. И внутри что-то болезненно-колкое оттаивает, пронизанный застоянным смрадом воздух душит лёгкие — или чувства, — что ковыряют незализанные раны. Он оттягивает струну её беспросветной детской печали, боясь отпустить, услышать дребезжание слёз, которые мокрым следом выжгут щеку. Не замечая собственной тоски, что грудится в сердце ядовитым шипом — раздирает до крови. — Всё хорошо, моя принцесса, — а грудь саднит. — Просто мне сейчас непросто разобраться со своими чувствами. Взрослые люди иногда сами не знают, как лучше поступить, понимаешь? — и она удручённо кивает, лицом зарываясь в смятые простыни. — Мне сегодня остаться с тобой? — тяжёлый вздох и взгляд молебный — оттаивает сердце. Тёплая вода сползает каплями по лицу, и во взгляде, отражённым в зеркале, читается немое сожаление, скошенные и потёкшие зрачки взирают в пустоту его груди. Ребра вздымаются мерно, и кашель прерывает тишину — только вентиляция гудит, а он пропитан паром. Бурлит по телу кровь, и покрасневшие и обожжённые кипятком пальцы проходят по периметру лба, массируя. Мысли сплетаются в единую нить, как на вышитом крестом холсте — стежки переплетённые, как судьбы, как встречи и расставания, когда их распарить. Внутри сжимается; скорбит и трётся о жерди рёбер учащённо сердце, когда хлынут воспоминания сегодняшнего вечера — резанные раны начинают напоминать о боли. Но физический скол на коже не сравнится с моральным увековеченьем — шрамом, и пальцы подползают к низу живота. — Изнасиловал, да? — трещины давно зажили, только в бороздах пролёг шрам. — Шантажировал, и ради чего? Бессмысленно, я не понимаю… — лицо он прячет в ладони и глыбко выдыхает, горло дерёт. — А потом пытался излечить, ха… Кто из нас ещё идиот… чёрт, — но грудь жжётся пронзительно, раздирает, и мужчина отрывает взгляд от вязкой тьмы, приглядываясь к перевязи на шее. На глаза капает усталость. Глоток таблеток приводит в чувство; внутри разжижаются токсины путанных ощущений — и отношений, — когда он медленно подходит к кровати ребёнка. Она уснула, не дождавшись, — прелестное создание; ладонь непроизвольно тянется к волнистым локонам. И голос ломается, кривится, когда он тихо шепчет ей колыбель и замолкает на середине, страшась нарушить покой. Тепло согревает, расслабляет, и Нёвиллет слабо прикрывает глаза в тенистой тьме — за окном пролегают невысокие дома. — Однажды ты станешь яркой звёздочкой, что осветит жизнь не только мне, — время — за полночь, и сон давно морит. — А пока спи, моя принцесса. Спи и ни о чем не беспокойся. Я всегда буду рядом с тобой, — поцелуй выжигает след на щеке; у него — слеза, что сползает кривой дорожкой. — Я подарю тебе этот мир, моя девочка. …подарю без остатка.***
В застеклённом, подсвеченном неоном аквариуме проплывают степенно медузы, бархатисто перебирая изнеженными ленточками, отталкиваясь, — наблюдать за ними можно бесконечно долго. Полупрозрачные беспозвоночные, они слепо отдаются воле воды и следуют за током, бахрома их щупалец волочится изгибом следом. Мысли замирают. В отдалённом месте аквариума в полутьме и мягких подушках, обустроенных для фотозоны, практически никого нет — только изредка прошмыгивают дети и тут же скрываются за тканевым входом. Тишина въедливо царапает уши. — Тебе нравится, принцесса? — она цепко обхватывает его ладонь и кивает, заворожённо глядя на проплывающие за стеклом неоновые капельки. Как будто живые. — Ещё хочешь посмотреть? — здесь немноголюдно, и она соглашается остаться, боязливо прикасаясь к стеклу — отпечаток расползается. — Они не будут реагировать, — ресницы ютятся у век, и он мягко сквозит её взглядом. На её детском личике расцветает восторженная улыбка, когда медуза подплывает совсем близко к стеклу. Да, он уже забыл, как выглядит её радость. Плечи вздрагивают, и сердце корёженно пропускает болезненный удар — он равняется с ней, укрывая объятиями. — Ты знаешь, принцесса, мне так не хватает твоей улыбки, — шёпот печалью облизывает ухо. — Желаю, чтобы ты была счастлива. Мне больше ничего не нужно… — и срывается на хрип. По помосту взбирается обвёрнутый этикеткой костюма водолаз; после кормления хищных рыб — представления — он исчезает и оставляет детей в исступлении, и только Фурина провожает взглядом место, в котором тот исчез, вглядываясь. Маленькая публика постепенно покидает крытый мраком амфитеатр — она продолжает следить за акулой, лениво проплывающей за громадным стеклянным экраном. Который изгибается следом в переход, и рыбы теперь теснятся над головой игриво, пока их не разгоняют крупные хищники одним только видом. В перила впиваются пальцы, и Нёвиллет следит взглядом за рассеявшей группой пигментных мальков, которые опасливо уплывают от акул — почему они ютятся там? Даже аквариум расставляет приоритет положения — неравный и несправедливый — и он, как прикреплённая ко дну асцидия, укрывается «туникой», прячась от этого мира. Пряча её за занавес сцены от зала, доверху полным страха. Скол хрустальной фазы ползет строптиво; внутри — проблеск пустоты, ничего, да. Ладонь ребенка крепко обхватывает его пальцы, и мужчина мягко опускает взгляд — глубина её глаз утягивает, не отпускает. Ручонки слабо притрагиваются к кромкам пальто и хватают — всем нутром она желает избежать взгляда публики и жмётся, боязно прилипая к тканям одежды. Прячет голову за полотна, не желая быть увиденной кем-то, но Нёвиллет только понимающе кивает, ободрительный тон соскальзывает с губ: — Всё хорошо, тебя никто не тронет, принцесса. Глаза напротив её бездонных, и он треплет её по макушке. Пальцы нежно тянутся по завитым локонам и замирают у путанных концов. На щеках его пролегают незаметные ямочки, и упоенная тягучей нежностью улыбка прибирает до самого сердца — она неловко жмётся в его объятиях. — И никто тебя не осудит, — взгляд недоверчивый оглядывает тенью минующую толпу, и Фурина стыдливо прячет его под пологом пышных ресниц. — Хочешь уйти? — и невербально давно даёт ответ. Темнотой крытые переходы огибают не один стенд с пёстрыми рыбёшками, мальками, что путаются в коралловых рифах — искусственных или настоящих — она, погруженная в собственные переживания и думы, не подмечает эти детали. Она, крепко сжимающая его ладонь — и цепко, — взглядом опустевшим скользит по стеклянному периметру одиноких аквариумов, где должны ютиться угри, лениво заползающие в каменные насыпи, и удручённо отводит. Подсвеченные синим неоном пираньи хищно скалятся, обнажая ряд острых острых зубов — он давно теряет счёт времени с тех пор, как они погрузились во тьму рыбьего царства. Только несколько фото впечатываются в память телефона — только усталость накатывает. — Присядем? Он указывает на мягкие подушки напротив большого аквариума, переполненного необычными позвоночными, и она послушно соглашается. В кромешном мраке и пасти пираньи — монументом — он прижимает её в объятиях, вслушиваясь в дребезжание сердца. Томный глоток скользит по горлу, и девочка суетливо впивается пальцами в рукава вязаного свитера, не протестуя, не вырываясь. — Принцесса, — голос тихо ласкает слух. — Бороться с собой нужно маленькими шажками. Иначе вновь угодишь в капкан собственных страхов, — сердце её глухо вырывается из оплетённой сети сосудов от беспокойства. — Переживаешь, я прав? — поцелуй замирает на макушке. — Учиться сосуществовать с людьми бывает очень сложно: общество многогранно и непостоянно. Никогда ты не сможешь угадать, кому доверить сердце и отдать душу. Даже опыт многолетнего знакомства может обернуться предательством. Это не чудесная обёртка, которую рассказывают детям твоего возраста, это настоящее. Неприглядное и некрасочное. Но люди познают себя во взаимодействии с другими, и, уединяясь, ты только потеряешь последнюю нить собственного «я». Фурина, будь осторожна… возможно, это излишние переживания, но я не могу иначе. Ты для меня — самый близкий человек. И я искренне желаю подарить тебе настоящее счастье… …то, которого был лишен я. Пересадка на линию G на Черч-Авеню, и состав следует без промедления — в подземных переулках меркнет металлический блеск вагонов и срывается в бесконечный тоннель перепутий. Скрежет колес по путям елозит в ушах усталостью, и хочется прикрыть глаза и отдохнуть от суеты, от бесконечного гама людской толпы. Фурина крепко прижимает к груди купленную в аквариуме игрушку морского конька цвета синевы и ютится ближе к Нёвиллету, боязно, но его прикосновения негой успокаивают. Утопающее в бездонной пропасти тревог сердце всплывает на поверхность, и кулачок её жмётся к груди беспокойно, тягостно глотает она сжиженный в метро воздух. Скрежет колес — остановка, вой наполняет переход за переходом, и люди утекают, точно в появившийся единожды просвет — он выводит её на нужной станции и шажками аккуратными тянет к выложенной клетчато на стене плитке. Маленькая сладость подарком появляется перед ней — благодарно глазёнки её скользят по улыбке Нёвиллета. — Хочешь прогуляться ещё, принцесса? Или пойдём домой? — и она безоговорочно выбирает последний вариант. Пламенный закат растекается по небосводу, и затуманенный огнём горизонт проседает над невысокими домами. Осевшие листья подметены к ободку бордюра, и желтизна поздней осени пропечатывается на потускневших кронах деревьев — голые стволы вымочены в сырости. Лёгкие облака перятся клубчато и нависают над крышами кирпичных многоэтажек, и выцветшие краски до непривычки приятны глазу — бельмом протекает солнечный диск и скрывается за тянущимися лестницей коробочкам. И всё утопает в красочном и кровавом зареве, точно город тонет в пламени пожара. Бумажные вывешенные плакаты оклеены по заборам, и граффити изрисованные стены провожают их безмолвным взглядом. Из окон редко проглядывает чья-то тень, погруженная в отчаянные дела, и тут же исчезает — время утекает безмерно, и вот уже тонкая корочка неба синеет, мутнеет. Денная ночь — сумерки — спускается на город тканью; последний взгляд вполоборота и вымученное в груди чувство покинутости, и шаги слабо минуют лестницу. Вибрация ползёт по карману пальто — новое сообщение высвечивается на экране, но палец выключает — не сейчас, однажды, когда осадят взбаламученные чувства на дно. Потому что иного отправителя быть не может — потому что никто иной никогда не напишет.Буду ждать тебя без опозданий, Нёвиллет.
Звонок — прокуренная лестничная площадка, извито тянущаяся по кирпичной стене, — лозами, и вновь автоответчик. Морозный воздух выжигает в лёгких след, как окурок сигареты, что щиплет кончики пальцев. Последняя затяжка и нервно прикусанный фильтр — он тушит кончик о пепельницу и задерживает взгляд на пологих изгибах домов. Золотистые оконные сукна смотрятся вкраплением, вшитыми в сумерки; изгиб рождённого месяца проясняется на небосклоне серпом. Ночь полнится новыми тревогами. Блеклый свет абажурной лампы ползёт по накрытому кухонному столу, мужчина неспеша наводит чай и подставляет кружку восседавшей на троне Фурине, которая крепко вцепляется в новокупленного мягкого морского конька. Пуговичные глаза его невзрачно проглядывают из-под толстого шерстяного покрова и останавливаются на нём — носом игрушка утыкается в его грудь. Выразительно голубые глаза принцессы проглядывают из-за изогнутой спины — потягивание за обожжённые пальцы и он рядом, уверен, от тела разит никотином. Но она не морщится — спокойное и безмятежное выражение всплывает на лице, и в груди его теплится. — Принцесса, — носом Нёвиллет утыкается в макушку — застывает поцелуй. — Выслушаешь меня? Жизнь полнится переменами — людьми, каждый влияет на нас по-своему, привнося изменения в этот крохотный отрезок. Люди не вечны, моя девочка, они следуют лишь по тому же что и мы пути — однажды. А потом уходят — возвратно или нет, распоряжаемся не мы. Мне неизвестно, кто стоит за этим, честно. Но винить в отношениях людей судьбу — бессмыслица, отчасти мы её творцы. Сторонние нам люди часто могут ворваться в жизнь незаметно, стать кем-то близким и родным. Но они также легко могут покинуть, будто их вовсе не существовало. И оставить глубокий след здесь. В душе. Мне не хочется, чтобы ты тоже однажды пострадала, но… Это невозможно. Отношения между людьми, как и весь наш путь, строятся на ошибках. Это неизбежно, и однажды тебе придётся испытать это на себе. Если будет сложно, ты всегда сможешь обратиться ко мне. Я поддержу. Тебя. Твой выбор. Любой твой шаг. Ты не одинока, принцесса, помни это. Тонкая нить слезы ползёт по её щеке. — Всё хорошо, я рядом, — кончик пальца утирает порыв слабости. — Пожалуй, мне тоже было тяжело. В твоём возрасте — мне было лет девять, — когда я покинул родной город вместе с матерью и перешёл в школу здесь. В Нью-Йорке. Из-за отличной внешности меня клеймили остальные сверстники. Детское общество оно, знаешь, немного отлично от взрослого. Ребята часто не подбирают выражения, скорее, наоборот, стараются задеть больнее. Они думают, что превзойдут тебя, но… Это лишь недостаток внимания. В моей школе, наверное, это был мой первый хороший знакомый — мой первый самый важный урок. …и первая моя любовь. Воспоминания заглатывают. Выкрашенные желтизной стены школы почему-то наполняли сердце безрадостной тоской о доме, который они спешно покинули. Часы тикали чрезмерно громко, и маркер скрипел по доске нервно — неровно, — что-то определённо доставляло неудовольствие. Незнакомые лица одноклассников — голоса, впечатывающиеся в сознание новизной, здесь даже был отталкивающий он сам — не хотел видеть себя внутри этого маленького общества. Люди не тянулись к нему — отделённый от сверстников выделяющейся натурой — и треснутым болезнью нутром — тот ребёнок просто желал исчезнуть. Потёкшие зрачки лениво цеплялись за дискуссию маленькой группы на уроках — он не горел желанием принимать участие, боясь, что зацепятся за слово совершенное любое, брошенное им. Вопьются в глотку и перегрызут, боялся, да, что однажды высказанное им мнение заклеймят, потому что был отличен — потому что не такой. — Ты интересный, — но он был несильно старше — новенький в этом коллективе бесконечных масок. — Эти штучки в глазах. — изображая на себе подтеки, продолжил: — Что это? — Синдром кошачьего глаза, — сорвалось непроизвольно, и Нёвиллет постыдно укрыл взгляд ресницами. — Не стоит этим интересоваться. — Почему? — он удивлённо облокотился на край парты и приблизился. — По мне так выглядит необычно. Это твоя отличительная черта. Здесь не о чем переживать. Его компания приятнее большинства остальных; косые взгляды умеренно возрастали — по нарастающей — внимание доставалось обоим. Ползучие шепотки выветривались вместе с открытым настежь окном — приятный весенний день грел лучами; солнце пекло изрядно. Блики от разлитого золота ласкали его лицо веснушками. Вырванные из школьной поры разговорами, они находили в друг друге ещё детский лепет утешения и поддержки; они делили напополам несбыточные мечты — судьбы — что так или иначе сыграло злую шутку. — Когда вырасту, мне бы хотелось стать кем-то выдающимся, не знаю, — глаза его искрились сумбурной надеждой — дети часто горят мечтой. — Мама говорит постоянно, что она не в том положении, чтобы обеспечить мне достойное будущее. Твердит, что плата за обучение превышает «лимит её материальных возможностей». Поэтому я должен помочь ей, постараться, чтобы она смогла радоваться за меня. Чтобы гордилась мной. А ты, Нёвиллет? — Я? — жизнь «после» всегда пугала неизвестностью; жизнь «после», казалось, ставила крест на беспроигрышном положении беззаботности. — Наверное, я просто хочу быть человеком. — Нёвиллет, — мягкая усмешка — сердце корёжило от его сладостной улыбки — лёгкий прищур нежного взгляда — в его глазах утопал лик солнца — аккуратный, золотистый. — Посмотри на меня, — и он послушно оборачивался, скребя пальцами по ребристому подоконнику. Хочу. — Нёвиллет, ты уже человек, — заботливый тон приятно окутывал негой. — Ты такой же как все. И при этом ты — это ты. Один такой неповторимый, уникальный. Не пренебрегай собой, оно того не стоит. Тебе стоит больше доверять остальным людям, тебе стоит доверять себе и мне… Хорошо? — и пальцы его плелись у напряжённой и полной продольных царапаний ладони. — Не причиняй вред себе. Я переживаю. Хочу очень сильно. — Ты прости, если не всегда могу оказать помощь… — смущённый взгляд скользил по тенистой части двора, пролегающей за садом. — Мама говорит, что люди заслуживают лучшего обращения. И ты в том числе… Ты не должен быть одиноким. Это неправильно… выделять кого-то из остальных, потому что он не такой. Нет, ты замечательный друг, просто никто не хочет увидеть настоящего тебя. Я рад, что однажды заговорил с тобой, Нёвиллет… …хочу поцеловать его. — Солнце. — и грудь сжимало спёртое чувство. — Не называй меня так, я же просил… — мягкая игривость просела на губах улыбкой, и, солнечный, он вновь тоскливо взглянул на укрытые разлитым золотом просторы — и на него; взгляды переплелись нитью. — Но я хочу звать тебя именно так, Элио. Солнцем. Чувство сгрудилось на кончиках пальцев — прикосновением, когда они поползли по непослушным прядям друга — да, всего лишь его — и вплелись — замерли. В солнечных ласках радужки его казались орехового отлива — глубокие — и Нёвиллет заглядывался в них продолжительно, пока не дрогнули ресницы того волнительным трепетом. — Перестань… Но последнее слово — он уверен, его имя, сколь приятно оно не таяло на языке — не сорвалось — просело в его глотке, потому что не смогло бы поползти наружу. Губами Нёвиллет скромно потянулся к его губам, впечатываясь поцелуем, — по ребрам тянулось выкорчёванная наружу сладость соприкосновения; скребла ползучая желанность —***
Морозный рассвет алеет на горизонте перманентно тушеванной полосой — сладко-розовой, и очищенное небо пробирает золотистыми разливами лучей. Оно крадётся по крышам домов неспешно — и первый рокот автомобилей продирается сквозь стеклянную панель, крытую жалюзи. Утренняя пробежка незнакомцев — он наблюдает за ними из-за витых перил балкона, облокотившись, — и люди спешно покидают перекрёст улиц, где-то вдали расцветает денная свежесть — воздухом, вкрапления которого будоражат сознание. Лёгкие полнятся изморозью — зимним дыханием, — которое уже подступает; мысль об этом вспенивает кровь. Не успеешь оглянуться, как минует очередной установленный отрезок — время вовсе не ползёт, и они задумываются об этом слишком редко. Пожалуй, раз в год, да, когда часы на Юнион-сквере отрезают очередной лоскут времени до конца — чего только? И Нёвиллет вздыхает — ладоней касается согретый воздух; время продолжает размеренно — или все же неминуемо быстро? — плыть. — Мне нужно отойти, принцесса, — он оставляет записку на прикроватной тумбе; на макушке — поцелуй. Разбуженная, она сонно провожает его взглядом — немым и тревожным, — но мужчина отдёргивает её беспокойство тяжелой улыбкой. — Стоит разобраться с одним делом, хорошо? Размытые солнечные лучи, что протискиваются сквозь нестройные фасады, золотистой тенью скользят по пустым дорогам и бордюрам. Люди проходят изредка — на перекрёстах дорог пустуют магазинные лавки, и кое-где просветом заползает каёмка света в стеклянные панорамы — здание выкрашивается послевкусием сна — пожухлой красочностью, выгоревшей в заре. Расклеенные вывески мозолят глаза, и Нёвиллет следует под сенями небольшой аллеи прямо в парк; высокая арка монументом прячется в тени. — Какой послушный, — голос осипший продирается из-за спины, и голова покорно падает на плечо Нёвиллета — на поясе ладони сцепляют замок. — Мне нравится. — Зачем ты позвал меня? — Нёвиллет тонко очерчивает между ними границу, но… Тон непроизвольно соскальзывает на податливый, когда ощущает биение собственного сердца — волнительно-тревожно? — потому что обеспокоенный Ризли утыкается носом в шею. Поцелуй — томительно и точно выжидательно; и молчание. — Твоё состояние. Как ты? — он всё ещё корит себя за содеянное — нет, ложь же…? — и самонадеянно чего-то ожидает, глупость; слова костью встают в горле. Его палец быстро проходит по вдавленным глазам — под ними — и потирает припухшую отечность, когда Нёвиллет вполоборота взирает изнеможённо. — Ты плохо спал ночью? — С чего бы тебе об этом беспокоиться? — и в груди терпко проседает нечто, болезненно перебираясь по клетке рёбер. — Ризли, если тебе нечего добавить, то отпусти. Не томи меня. — Пха-ха, — смех задерживается в лёгких вычурно и неестественно. — Нёвиллет, — зыбко растягивает он имя на языке. — Мне важна твоя жизнь. И мне нужен ты. — Приторная ложь, — рассудительно высказывает он и отгораживает его — Ризли покорно отлипает сам и отступает на шаг. — Впрочем, тебе самому следует знать, что честность ценна во взаимоотношениях людей. — Тебе просто следует поверить — довериться мне, — Ризли сокращает дистанцию с улыбкой — нахально-натянутой. — Протяни ладонь, — Нёвиллет непоколебимо продолжает взирать на него сверху вниз, хрипло отзываясь: — Ризли, что тебе нужно? — Ты, — твёрдо мужчина подхватывает и перебирает пальцы, вплетаясь. — Мой ответ будет неизменен, — его ладонь плавит; как жидкая лава пробирают мурашки по спине, и Нёвиллет слабо отдёргивает руку. Но крепко сцепленные пальцы прилипают — на тыльной стороне проседает волнительный поцелуй. — Я не отпущу. Сегодня я нуждаюсь в тебе. — Объяснись, — хрипло дерёт глотку голос, и взгляд его строго скользит из-под ресниц по напыщенной ухмылке Ризли. — Действия ценнее слов. Губы прилипают к губам горько — приятно? — и Нёвиллет ощущает слабый отклик где-то под кромками рёбер. Нечто, как листопад, прожжёно соскальзывает с сосудов паутиной и плетёт сети. Поцелуй трепетный и жадный — он не изменяет привычкам желать большего — мужчина не сопротивляется — почему? — кончаются силы, иссякает желание или что-то низменное царапает грудь. — Тебе очень идёт, — он подмечает: на безымянном пальце в золотой патоке блестит обручальное кольцо. — Моего отца, — брови водружаются над переносицей. — Мне нужен ты, Нёвиллет. В мои обязанности входит поддержка сотрудничества с союзниками, которые поставляют нам материалы с других штатов. И один прекрасно-несговорчивый босс не желает прислушиваться ко мне, потому как желает сначала объединить наши «семьи». Они называют это так. После инцидента Тиори наотрез отказала мне использовать для собственных целей Шеврёз — она всегда была моим представителем. — Во-первых, — Нёвиллет грубо отдёрнул его, — я не женщина. Подумай о собственном авторитете. — Плевать мне на их мнение. Любовь к мужчинам или женщинам — разве это играет роль? — улыбка угловато вырезается на лице. — Во-вторых, не смей перебивать меня, — приподнятый подбородок, и поцелуи ползут по периметру — проказливый шёпот ласкает кожу: — Тебе нужно только отыграть роль… — палец плетётся по каёмке его губ. — Мужа. Не теряю надежду, что при виде кольца они покончат с глупыми идеями связать наши «семьи». На мне лежит ответственность за независимость UBN. — Ты сходишь с ума, Ризли, — мягкий смешок ползёт щекотливо по уху. — Ты бы мог подобрать любого, но верно прибежал сюда. Так нравится использовать меня, издеваться? — Ты просто мне нравишься. — Притворюсь, что не слышал этого, — из-под ресниц просачивается болезненное беспокойство. Припаркованный возле площади Bently пропускает пассажиров внутрь, залитый лучами проснувшегося солнца, он алеет — тонированные окна укрывают его от сонной красоты. Под опущенным воротником плаща расползается засос — Ризли называет это необходимостью — актом собственничества, когда бесстыдно кидается на него и прижимает к мягким сидениям автомобиля. Ободок зубов строго очерчивает кожу на видном месте, и Нёвиллет раздражённо потирает место укуса, неуютно нагоняя воспоминания о минувших днях. Картины за окном сменяют друг друга, как кадры фильма, — его история полнится сожалениями и расставаниями. Взгляд короткий на надетое кольцо — тебе стоит подыскать женщину — вердикт матери ползёт по мыслям червиво и пытается выудить из-под борозд паразита. Краем глаза Ризли подмечает: на дорогах собираются пробки, и покинуть Бруклин или Куинс — панельные дома заполняют все чертоги улицы. Взращённые кирпичные стены, исписанные граффити, и тротуары, заваленные мусорными жестяными банками — Нёвиллет подмечает детали. Посещение этого боро он всегда откладывал до лучшего времени, и поручения в основном брал на Верхнем Манхэттене, куда простиралась дорога наркотического сбыта — тревожные воспоминания прошлого раскалывают голову. Молчание отягощает, и укачивание автомобиля усыпляет — мешанина чувств притупляет их, и Нёвиллет продолжает в тишине наблюдать за стоячей дорогой — сирены проносятся по округе спешно. — Куда мы едем? — лениво сползает с языка. — В Брукхейвен. Автострада полнится желтизной поздней осени, и выстроенные редко домишки проскакивают из-за голых стволов. Палисадники, как огрубевший настил, вымирают, и усохшие морозоустойчивые цветы клонятся к земле бутонами. Если проехать здесь летом, предполагает, можно заметить тянущиеся ввысь деревья и редколистные кустарники, жухлость травы смоет золото лучей и преобразится в зелёный ковер. Быть может, стоит рассмотреть именно это вариант? Невысокие частные дома встречают белёсыми стенами, расположенные у дороги, они выглядят каменными истуканами среди непроглядного леса, потому что, сколько не взгляни, везде простираются ветвистые долины. Легкая музыка тянется по салону и расслабляет, но напряжение не так легко снять — осторожность въедается в подкорки. — Мой отец сейчас в ADX, — ностальгическая ухмылка застывает на лице гротескной маской. — Проживает лучшие годы своей жизни — пятьдесят лет в тюрьме максимально строгого режима, — недолгое молчание пронзает тревогу. — Хочу навестить его. — Ты сходишь с ума, Ризли, — повторяет Нёвиллет хрипло — брови ползут к переносице. — Это невозможно же. Эти места априори запрещены для посещения извне. — Есть вход, но не выход, да? — взгляд его задумчиво ползёт по кромке руля. — Деньги решают всё в мире. Это всего лишь посещение. Что может пойти не так? — Деньги не решают всё, — пальцы подцепляют край губ, и мужчина хмуро отдёргивает ладонь — ужасная привычка, укоренившаяся в последнее время. — За деньги не купить искренность. И твоя личность привлекает внимание. Хочешь быть повязанным в первую же секунду? Пожалуйста. — Ты беспокоишься обо мне? — взгляд из-под опущенных ресниц тянется хитростно и замирает на вздёрнутых изгибах его мимики. — Ты придумываешь. — А ты лжешь себе, — и Нёвиллет уклоняется от пытливого взора, что пережёвывает его изнутри. — Следи за дорогой, Ризли, — и тонкая нить их диалога, если так можно выразиться, обрывается — сползает по рукам и навешивает кандалы; голос сиплостью проседает в горле того: — Блять, ты знаешь, как меня возбуждает одно только имя, произнесённое тобой, — томный глоток — дёргается кадык, и прямая автострада теперь кажется узкой полосой, ведущей в кромешную тьму невозврата —***
Груженные на заднем сидении десертами, которыми в благодарность за визит поделилась Сицилла, в душном салоне они сидят в глухой тишине. Только мерное постукивание пальцем по рулю нарушает — мешает — в выцветшей поре осени к горизонту начинает клониться солнце; время давно переваливает за полдень. Отправленные в комнату на отдых вдвоём, они больше не поднимали волнующих тем — Нёвиллет осторожно обходил любой камень преткновения, о который можно споткнуться. Проявившиеся тогда эмоции — живые и настоящие — плотно проседают в сознании неподкреплённым анализом — не хватает данных, и Нёвиллет безрезультатно пытается отвлечься от мыслей. Упрятанные соглашения о поставках и наркотические вещества, которые вызывают наибольшее опасения у мужчины, давно погружены в салон в укромное место — он только закрыл глаза на это, надеясь, что тревога не обглодает его раньше времени. Однако ошибся. Кажется, с того момента, как он встретится с ним однажды в переулке и по сей день она только нарастает, но… Примесь чего-то, как осадок, ниспадает в груди тягучим беспокойством, быть может, потому что проведённое с ним время множится. Быть может, потому, что он узнаёт его моментами — вспышками — хаотичными и непостоянными, но с ним невыносимо точно… тяжело. — О чём думаешь? — Ризли вновь цепляет за железные крючья маску — натягивает — и однажды наверняка сорвёт. — Обо мне? — Да, — спадает с губ коротко, и многозначительное молчание полнит салон. — Правда? — усмешка хитрецой растягивает губы. — Я признателен. — Не зазнавайся, — потёкшие зрачки медленно и повинно скользят по спрятанному лицу; по серебристым нитям прочёсыванием плетутся пальцы. — Куда ты хотел ещё? — В одно прекрасное место, — шёпот пробирает мурашками — он не чёрствый, не холодный — весьма сладок, как мёд, облепляющий горло. — Сможешь повести? — Да, мне лучше, — и взгляд цепляет за изредка заделанное полотно дороги, за шепчущиеся ветви за окном и пологий склон, на котором высится ивняк. — Пока ты со мной, не стоит бояться — в кювет полетим вдвоём. — Мне стоит выйти? — брови водружаются над переносицей. — Я пошутил, оставайся, — и прозрачные, точно пронизанные отсветами вен, радужки обводят тело — в душу клейко заползает его взгляд. — Ты не уйдёшь, не сбежишь, — легко повторяет он, и улыбка превосходства застывает на губах. — Я знаю, — они пересекаются взглядами — вдавленный и задумчивый и легкомысленно-задорный — полные противоположности, но что-то их определённо… сближает? — Поехали. Знойный, по меркам осени, день утопает в золотистых красках клонившегося солнца; небо кистью красится перисто-розовыми туманностями, и полоса синевы пролегает изгибом. Очерчивающие дорогу голые деревья мерно покачивают ветвями, и по краям их безбрежно просачиваются упокоенные проблески зари. Солнечный день уходит на покой мгновеньем — не успеешь моргнуть глазом, как пурга ночи нагонит стужу, как остынет океан, линией неясной раскинувшийся в дали горизонта. Облагороженные песчаные насыпи берегов вдавлены в прилив, и волны пенные и несильные омывают крупинки островов. Стрелка тахометра, как и ритм сердца, скачет — где-то изгиб поворота — полотна — скоростной режим на участке или конструкция моста, по которой плетутся железные балки, отбрасывая тень. Здесь редко проглядывают небольшие домишки; здесь редко ступает человек в столь холодное время, когда опавшие листья давно устлали покровом дороге, когда давно смели их муссоны, пригоняемые с океана. — Сделай шаг в мир моего знойного соблазнения, — в салоне играет песня — коряво — он не слушает: его беспокоит более вид за окном. — Я заманю тебя, как полуночная сирена. Посмотри мне в глаза, ты чувствуешь напряжение? Между нами, мальчик, я знаю, ты хочешь это зелье, — потому как закатная роспись ложится огненным оттенком; потому как солнце постепенно следует к невидимой линии горизонта — моментом, яркой вспышкой. — Мы на месте, — сообщает Ризли спустя мгновение; улыбка плутоватая застывает на лице. — Не хочешь снять обувь? Боюсь, будет весьма непрактично. — Пожалуй, воздержусь, — скупо рвётся с языка, и Нёвиллет выбирается из автомобиля: вихры прохладного ветра шпарят лицо, и воздух, пропитанный солью, скребёт в легких. — Немного припозднились: закат уходит быстро, — маленькие зубья деревянного забора выступают на фоне расплывчатого неба; калитка — скрипящая и брошенная — ворочается от ветра. — Здесь редко кто бывает: место непопулярное для посещения, но не менее прекрасное для прогулки, — плечи цепляют пальцы — поверх — голова. — Нравится? — Весьма. Ресницы дрогнут от песка, поднимающегося пылевым облачком. Известью пропитанный берег — насыпями — простирается на многие мили вдаль, куда плывёт раскалённый солнечный диск. Пенные волны разносят свет колыбелью; полосы его качаются на них изгибом — в шёлковом пляже тонет нога. Придонный, вольный запах всплывает на поверхность и бьёт ключом, как родник с кристальной водой, как зеркало, золочённое закатом. По хребту океана наползает ветер и подбирается — под складки — согревают только объятия, руки, что цепко крепятся замком на груди. Сердце бьётся несносно, разбиваясь о камни, как прибой, — ярким всплеском — на каплях замирает колорит. — Нёвиллет, — поцелуй плетётся по шее нежно — отпечатком. — Каков ты настоящий? Глубокое молчание — задумчивость — и ресницы дрогнут; взгляд, размытый беспокойством, взирает куда-то сквозь кипы волн на солнечное марево, столь продрогшее в собственном пламени — самосожжение — порок. От прикосновений в груди расползаются мурашки — неприукрашенные страхом или желанием сбежать — внимание приятно, и отчего-то сжимает грудь сильнее. Нечто карабкается по ломаным рёбрам, проявляясь редкой упокоенной улыбкой на губах — она замирает — портретом в профиль, потому что ему видна только часть. — Попытайся узнать сам… — и поцелуй отпечатком проседает на щеке — палец потирает щекотливо-нежно, точно лелея. — Пытаюсь, — из-под ресниц заглядывает он игриво — воспринимает, как соревнование — наверное? — и Нёвиллет слабо усмехается. Объятия тают на груди валянной в мягкости слабостью: мужчина расцепляет замок податливо, выбираясь из цепких рук — он не сбежит, не уйдет. Но удалится — вдоль берега реет узкая дорожка следов, Нёвиллет оставляет ими память, омываемую лобызанием волн. Поворот назад — пробивается за пологим склоном горизонта синева сумерек, и первые выскобленные звёзды мерно проявляются, как вышивка на полотне, на ткани. Перекрёст — созвездие в нашем воображении — картина с ликом под названием судьба: гадание на бесконечном поле, расчерченном клетками. И выйти за границы нельзя — существует только смерть, что когтистыми лапами исцарапывает шею. Существует только он, что идёт смирно по проторенной дорожке — тропинке его судьбы — следом. — Нёвиллет, — и от зова сжижается воздух в лёгких; частички его оседают прилипчиво на груди. — Спасибо. Поворот головы — он смотрит куда-то, отвернувшись, на нотки заката, что алеют, выкрашиваются приторным оттенком и обливаются багряным — краска подтеками сползает по небесному своду. Тень его проседает на песке растянуто и сплющено, словно натянутый костюм кого-то другого, но сейчас он настоящий — предчувствие, что трепещет в груди плетением фибр. Преприятная улыбка вьётся изгибом уголка — и пальцы цепляются за спиной в замок, будто однажды скреплённые нежно-приторно-избито — нереально. — Ты дорог мне, — его голос вьётся вокруг глотки шипами. — И не только. Но ты не замечаешь этого, Нёвиллет. Ты не хочешь видеть этого. Смотришь сквозь пальцы на собственную ценность. Почему же, скажи? — Я всегда был бесценен для остальных. Всегда, — подчёркивает мужчина; трепетно взгляд укрывает веер ресниц. — Просто никто — бельмо, — существующее рядом. Тот человек, который потеряется в толпе — ты не заметишь. Разве что-то может измениться? — Малышка любит тебя, — твёрдо настаивает Ризли — и приближается на шаг. — Только ты считаешь, что её любовь нужно заслужить. Думаешь, что такой человек, как ты, её недостоин. Но она переживает за тебя, Нёвиллет. Ей нужен ты: не твои подарки, деньги — она ещё ребёнок. Малышка жаждет твоей любви. Но человек, который не любит себя, может ли полюбить кого-то другого? — К чему сейчас этот разговор? — хрипло выдавливает мужчина и наблюдает — о прибрежные скалы позади его фигуры разбивается волна, блесками пенных капель орошая песок — дождём. — Ты должен понять, что представляешь ценность для других. — Ризли, послушай, — выдыхает он смиренно и жмётся — в горле щекочет комок. — Она не моя родная дочь. Ей больше не за кого держаться, в этом прискорбном мире больше никого нет. Поэтому она переживает. — Ты не понимаешь — обесцениваешь себя, — и усмешка Нёвиллета ползёт глумливо — шутка над собой давно затянулась. — Ты дорог мне, слышишь это? — Ризли подступает на шаг ближе — утопает в илистом песке стопа, просачивается след. — Мы незнакомые друг другу люди, — а он отступает — дышать становится презренно тяжело, точно шаг его по эшафоту — на линчи, где сдирают слои кожи — его правды. — Брошенные на ветер слова. Как и все, ты забудешь однажды, что такой человек существовал вообще — призрак. И будешь жить дальше — ты же сам говорил, всё это — игра, — цепляется он к словам, точно это последняя надежда избежать экзекуции. — Ты боишься, — парирует Ризли. — Боишься понять, кто ты есть на самом деле. Удобно плыть по течению, когда не нужно думать, кто есть кто. Зачем? Это просто лишнее. Игра? Ты продолжаешь в это верить? Хах. Как думаешь, в тот раз откровенно ли я говорил? В тот самый раз, когда ты пришёл ко мне. — Ты позвал меня сам… — Нёвиллет, — одёргивает мужчина. — Ты убегаешь сейчас от разговора. — Я не знаю… Я не знаю тебя, Ризли. Я не знаю себя, окружающих. Я не знаю ничего, понятно? — озабоченно он массирует веки и выдыхает; потёкший зрачок остро взирает на покоящуюся в солнечном отблеске статную фигуру — сердце болезненно ёкает — вина за содеянное ползёт черство. — Прости, — губы непроизвольно поджимаются. — Нёвиллет, ты продолжаешь убегать, — он делает акцент и подступает на шаг — дистанция сокращается; чем ближе протянутые руки, тем более цепко они, кажется, оплетают шею до удушья. — Неоднократно я повторял, ты не сбежишь — только мучаешь себя этой попыткой. Ты достоин быть понятым, услышанным, ты такой же, как все, Нёвиллет. От сказанной однажды фразы — в размытом памятью прошлом — замирает дыхание, и кровь облизывает сердце гудящей волной. Бриз океана потрошит лёгкие комками — хочется вдохнуть по-новому — хочется задохнуться. Невидимое покачивание — сомнения, терзания — и Нёвиллет опускает голову: нечто, сладкое и липкое, ноет под рёбрами, что не отодрать. Лёгкое касание к плотно сцепленным пальцам — тёплое, невесомое — и ладонь Ризли обхватывает полностью; мурашки ползут от прикосновения приятно: патокой. Шёпот щекочет ухо: — Ты можешь быть любим другими, — на губах печатается слабый поцелуй. — Малышкой… она дорожит тобой… И я тоже, Нёвиллет, слышишь? Не убегай: от себя, от меня — не надо, — пальцы слабо хватают ворот пальто — лбом Ризли утыкается в грудь, вслушиваясь, сердце что-то неразборчиво шепчет — выдавливает: его заглушает несносный прибой. Спрятанный в треснутую скорлупу Нёвиллет теряется в сомнениях — он, точно обнажённый словами, желает укутать себя и спрятать от ненавистного взора, что раздевает его — отдирает слои правды насильно. Он всё же боится себя — той истины, от которой продолжает бежать. Тяжёлый вдох проступает в горле, и зрачки пусто взирают на человека, чьё непонятное отношение сбивает с толку. Быть любимым — какого это? Сердце продолжает трепетать боязливо, вымученно, точно перед ним высится его кошмар во плоти, но это всего лишь сладкое солнце — диск, пологим занавесом укрывающий небесный свод. Это только пастельные оттенки первых сумерек, что плывут розоватыми облаками; только звёзды, что соединяются в плетения судьбы. Только он, что жалостливо и так беззащитно хватается за его грудь в какой-то немой надежде и ожидает — счастья, удачи, чего-то непонятного ему? Он не знает. Но ощущения, что растекаются в груди напоминают однажды вспыхнувшие огнём — рассветом — восхищением, когда прояснилось из-за туч золотистое солнце. Когда впервые его хмурый и дождливый день осветила чья-то забота. Быть может, сейчас всё это напоминает бесконечную игру, салочки — стоит только поддаться слабости, и больше не выберешься из липкой паутины. И останутся только плетённые сети и хищник, который вопьётся клыками в шею — очерченные укусы проступят памятным следом поражения. Страх продолжает изъедать изнутри токсином, который погружен в кровь навечно — его не вывести; он копится в лёгких перегаром — какой-то чёрной субстанцией, облепливая изнутри грудь. И не вздохнуть — клетка рёбер поднимается с трудом, и Нёвиллет выдыхает; глаза, до этого немигающе смотрящие на скрывающийся за горизонтом закат, теперь переведены на мужчину, что продолжает вслушиваться — трепет сердца усиливается, стоит только вспомнить. Ведь есть время узнать его получше — он сможет сказать сам, только спросить необходимо — потому что дорожит. Нёвиллет отвечает на поднятый в голове вопрос сам и тут же прикусывает губу: одно воспоминание о пережившим с ним тревожит — то дно, которое он прощупал однажды, теперь он смотрит на его отражение. Оно покрывает небо и землю — остальное тюрьма бесконечных чувств, не отступить, не сбежать — а он бесконечно пытается. Сооружённая ловушка — возможно, он загнал себя в неё сам, — из которой нет выхода, кроме единственной двери, ведущей к нему — все дороги пересекаются в единую нарисованную закатным вечером линию. В их переплетённые тени, что водружаются на берегу илистого пляжа посереди бушующих волн океана, что взвивается и брызгами разбивается о прибрежные каменные валуны. Вода неподконтрольна судьбе — а люди, да, но они вольны совершать выбор — не один и два, а множество — которые лягут в основу их ограниченной жизни. Вода бесконечна, и судьба вместе с её током продолжает следовать — приливом и отливом, как стучит ритмом сердце, сладко и изнеженно, желая быть понятым и услышанным. Кажется, он отыскал его слабость. И пальцы Нёвиллета осторожно касаются упрятанной макушки, взъерошенные, он приглаживает их аккуратно, точно боится спугнуть дикое животное. И только ощутив безопасность, мужчина кладёт ладонь поверх; по лицу тянется вымученная усмешка — точно жизнь его сохранена благодарю палачу, что точит топор его смерти. Движения неловкие, но чёткие — Нёвиллет точно пытается распутать завязанную узелками нить — таковы их отношения, недомолвки — и один за другим им ещё, наверное, предстоит развязать, чтобы, прямая красная, она тонко натянулась. Мысли страха отступают от прикосновений, но осадок чувств продолжает беспокоить: всё невольно не забудешь, всё совершённое однажды уже не отменить — это как сказанное слово: его не забрать. И действия неуверенные постепенно переходят грань — пальцы соскакивают на ухо, аккуратно обводя хрящ — щекотливо и невинно, точно он делает это впервые. Но он так подступается к человеку, которого совершенно не знает и желает узнать, понять, чтобы больше не бояться. Потому что беспокойство изводит бесконечно, забирает силы и втаптывает на самое дно. Усмешка на лице Нёвиллета застывает каменной и теплеет, как раскалённое солнце, что последним теплом ласкает щеки — румянцем. Его сдёрнутые слои правды уже обличили суть — его неподдельного. Он узнал так быстро и приглянулся — но до сих пор твердит о ценности, и о чём только думает? В груди натянутая струна дребезжит симфонией невысказанных слов и немых вопросов, которые, быть может, однажды расскажут истину подоплёки, а пока только могут соскочить неподвластно с губ обнадёживающей фразой: — И ты тоже. Ризли, — и звучит смешно, потому что он и есть тот, кто намертво скрепил его нитями паутины, кто продолжает цепляться. Ладонь приободряющее скользит по спине мужчины, что продолжает утыкаться в грудь — прячет лицо, крытое тонной горького смущения, и Нёвиллет ощущает его лёгкой дрожью от прикосновения. — И куда же делся тот непоколебимый взгляд хищника? — улыбка полнится приторно смиренной нежностью, он тешит себя мыслями о лучшем, но чувствует, что примесь не забытого залежами продолжает отравлять. От прошлого больше не избавиться. — Ха-ха, — подавленный смех рассеивается о ткани, и Ризли отрывает лицо и победно плетёт дорожку поцелуев по шее, ласково хватая за подбородок — но грубость никогда ему не отказывает. В оттенках слов мелькает сжиженное удовольствие — прихоть, и губы отдаются во власть его сладких мук. — Ты самый лучший подарок на мой день рождения, Нёвиллет. Да, это же дрянная***
— Я буду свободен завтра после полуночи, — сообщает Ризли любезно с явным намёком, и по кончикам пальцев ползёт болезненное сомнение. По губам крадётся сорванный поцелуй, потому как он оставляет расстояние — недомолвку, — наблюдая за беглыми потёкшими зрачками. — Передай это малышке. Набитый сладостями пакет легко падает в руки, и Ризли подхватывает ладонь, оставляя на тыльной стороне поцелуй — он проседает обожжённым следом, таким же пылким, как и взгляд. Алкоголь давно выветрился из крови, и отравленный токсином слабости мужчина вновь нацепляет высокомерную маску — отчего-то становится неуютно, точно всё вновь полошит воспоминания их первой встречи. Нёвиллет определённо знает, чего сейчас тот хочет и чего ждёт; взгляд нетерпеливо исследует тело — похотливо; даже сейчас Ризли жаждет его. Но выкорчеванные наружу чувства как будто кричат — ссорятся, вступают в конфликт противоречий, и взгляд меркнет под пологом ресниц. Казалось бы, вечер принёс разъяснения, но это только мимолётное дуновение — оно не стойкое, как знакомый запах парфюма, только в кожу того он уже въелся. — Я подумаю над этим, — спокойно выдавленный тон отягощает, и слова проседают комом в горле. Большего сказать он не может; кончик языка прикусан болезненно. — Мне стоит идти, — слабо выдавливает Нёвиллет и отступает непроизвольно: тело двигается инстинктивно, и Ризли подмечает это хитро-измученной улыбкой. Справиться с тем, что вросло в тебя, непросто. Что пронизывает твою жизнь корнями — питает необоснованными страхами и тревогами. — Только не убегай, хорошо? — Ризли произносит это с опаской и продолжает следить за мужчиной. Пристальный взгляд пронзает грудь тонкими нитями — фибры души натягиваются. Всё было хорошо до определённого момента: пока Нёвиллет не понял, в какую действительно ловушку угодил. Сдавленное горло, ограничение свободы, уязвимость — всё мешается кашей бесконечных мыслей, и концы губ натянуто поднимаются; улыбка печально-встревоженная провожает Ризли. Только мужчина не подступает больше на шаг, не ограничивает и не кидается, как хищник, точно понимает — кивает и сдержанно смеётся. — Идиот. Мы оба, — поправляет он и беспокойно вплетает пальцы, ероша пряди. — Всё хорошо, Нёвиллет. Нужно время, я понимаю. Прошлое оставило слишком глубокий след. И он видит его насквозь. — Я был не прав. Прости, — твёрдо кидает Ризли и разворачивается — нить безмолвия тянется ещё долго, и удаляющиеся шаги приводят в чувство, припозднившись, — уже поздно догонять. Оставленное им кольцо блестит на пальце, меркнут его потёртости в лунном отблеске, проступающим из-за набежавших туч. Нёвиллет провожает взглядом его фигуру, минующую прямую дорогу переулка в отсвете вывесок и разукрашенных золотыми окнами домами, что высятся стеной. Он кажется хрупким — таким же человеком, что кичится только положением, но внутри уязвимо жмётся, запертый в клетке ответственности. Сердце хрупко жмётся в рёбрам, дыхание, трудно поступаемое из лёгких рвётся наружу выдохом, но он провожает его с замиранием; внутри что-то тянет опустело и жалобно, точно он теряет — себя или его — Нёвиллет уже не различает. Только густая тьма одинокого переулка утягивает его в свои объятия, и мужчина различает: притупленные раньше чувства теперь пульсируют изнутри раскалённой магмой, и дошедший до предела страх взывает. Он боится обжечься вновь — смакует неудачный опыт по сей день, обличая реальность в обёртку собственных домыслов, которые отравляют организм. Растыкаемые токсинами по венам сомнения не позволяют ему вздохнуть, пока фигура полностью не скрывается где-то в мареве ночи, пока не отпускает всё моментом — накатывает глубокая пустота. Он готов просунуть руку и выдернуть сердце, которого, казалось, теперь нет — внутри только чернь, что разъедает, и ноги ведут в дом. Только боязно зайти — вернуться обратно — и что-то внутри определённо желает догнать его, исчезнувшего давно из поля зрения, ушедшего во тьму, но он затыкает это желание пробкой, хрупкой, потому что сразу же проступают трещины. Нёвиллет продолжает стоять у входной двери нерешительно, и спустя мгновенье припадает к ней спиной, сползает, вплетаясь в пряди пальцами. Руки обвивают согнутые ноги, лицо утыкается в колени — во рту крошится привкус томного страха, и хочется укрыться, не отпускать себя, зарыться в объятия этого непонятного чувства, завывающего и неподвластного; на холодном кафеле всё также тяжело. Слова роняются неосознанно: — Невозможно… невозможно же, правда…? — но реальность сурова. Он боится уязвимости, что дарит это мимолётное чувство —***
Нервно Нёвиллет ворочает потёртое золотое кольцо на пальце и ощущает, как изъедает изнутри тревога; шаг назад — пропасть, вперёд — участь определённо готовит ему сладкий подарок. Глубокий вздох — он хватается за грудь и дышит тяжело, беспокойство выливается каким-то скомканным и смятым приступом, будто кислород плавится внутри от жара. Это тот путь, который он избирает, предпочитая ступить шаг вперед — или это было навязано? — но обратно дорога повязана узелком на нити, новой отправной точкой. Охрана великолепной высотки, ершённой выступами, пропускает без лишних слов, провожая только до лифта, точно он всё ещё не запомнил дорогу. Чувство напряжённо царапает грудную клетку, и на зубах скрепит мятная конфета — от чёрствого стресса, что не дает покоя, словно он уже болен хронически. Жжётся блеклый свет лифта, и, бледный и измученный сомнениями, Нёвиллет припадает к холодному стеклу лбом, желая остудить. Кровь разгорячённо свербит по сосудам, перебирается, и спешно мужчина пытается привести себя в порядок, пусть стрелка часов не доползла до полуночи, пусть даже его ещё нет рядом. Знакомые картины провожают его взглядом — немым и равнодушным — в пустом пентхаусе он ощущает себя потерянным средь мраморных плетённых линий, средь высящихся потолков. Светлячки расцветают пигментным блеском за панорамным окном, его окружает бескрайний океан золотых переливов, и волны точно ласкают прибоем, стоит только замешкаться. Стоит только ослабить бдительность, как руки цепко потянутся к груди и скрепят замком, как шёпот лизнёт ухо уставши и возбуждённо: — Ты здесь. Я рад, — от него несёт нехарактерным сладковатым запахом. — Ты что-то принял? — голос дёргается, когда поцелуи облепляют шею — дыхание, жжёное и нежное, проходит по вытянутой шее. — Ризли. — Тоже хочешь? — тянет он приторно-нежно и облизывает мочку уха, язык плетётся по хрящу. — Нё-вил-лет, я не могу без тебя. Моё тело сходит с ума. — Ты сошёл быстрее, — поправляет Нёвиллет и чувствует, как рука того ползёт по водолазке к ремню брюк; металлическая пряжка щёлкает. — Перестань, — хриплый стон срывается с губ — заглушается поцелуем, и языки плетутся. — Хочу тебя, — выдыхает он рьяно, цепляясь за шею губами — над сонной артерией кружит ободок зубов — болезненный стон рвётся наружу из грудной клетки. — Сейчас. В напряжённо сведённые лопатки упирается его грудь — Ризли прижимает мужчину к панорамных стёклам так, что спирает дыхание от масштабности, раскинувшейся перед ним. От ладони, что податливо спускает брюки и суетливо лапает сквозь ткань член, что исследует кромки его раскрепощённого удовольствия и массирует. Сорванный вздох печатается на прозрачном занавесе, что отделяет воображение и реальность, где продолжает кишеть жизнь. — Расслабься, — целует в висок Ризли, дыхание его, сбивчивое и порывистое, отпечатками ложится на кожу. — Иначе я не смогу ручаться, — и тело реагирует закостенело, точно крошатся кости — от бездействия деревенеют мышцы. — Нёвиллет. Нёвиллет, — продолжает он звать его, поддевая ткань боксеров и пальцами облепляя ствол. — Блять, — голова утыкается в плечо, он судорожно дышит, точно глотает последние остатки кислорода. — Не могу сдержаться. Ты слишком прекрасен. — Во мне нет ничего примечательного, — роняет мужчина, и слабый стон рвётся наружу: пальцами Ризли проводит до головки и потирает — надрачивает, — скользя вверх-вниз по стволу. Что-то пульсирует внутри — током проносится по нервам — и слабый жар накрывает тело, мысли концентрируются в области паха. — Ризли… — звучит надрывно — жалко — и Нёвиллет прикусывает губу. — Я так не считаю, — оспаривает он твёрдо и льстиво подбирается поцелуями к подбородку. — Ты просто скромен, Нёвиллет. — А ты ничуть… — выдавливает он хрип, пальцами хватаясь — льня — к стеклянной поверхности, отпечатки клеятся, как и его дёрганное дыхание; грудь прилипает к мёрзлым стёклам. — Подожди, мх, — но он набирает темп — по телу бегут мурашки, и слабо-отдалённо что-то тешит в груди; мягкая пелена возбуждения заволакивает разум. — Ризли… — и он ощущает болезненный укус — помутневший рассудок постепенно хладеет, но сделать что-то уже невозможно. Над головой пережатые руки ноют от обездвижения, препирательства тёсано ворчат в груди, как перипетия, как странный сумбурный сон, который вовсе окажется кошмаром. Но что-то сладкое и тягучее растекается по венам; вздох — напряжённый и подавленный — дерёт горло, когда Нёвиллет ощущает, что пальцы пережимают основание головки, точно подначивают. Желание жжёное концентрируется в пахе, и приливает кровь от какого-то чёртового удовольствия — реакция организма животная и страстная — задохнуться. Губы прилипают к губам; стон содранный и сорванный тешит его безустальное возбуждение, которое пропитывается — впитывается — в кожу, венчая укусами. Прикусанные губы, оттянутые зубам, — Ризли слизывает кровоподтёк языком. Дрожь ползёт по телу мурашками — слабостью, Нёвиллет может только расфокусированно взирать на собственное отражение, проступающее очертание в панорамной поверхности. Чувства ветошью — отброшенные похотью, что смазливо пробирают по стволу сладострастием; пальцы несдержанно приближают его к венцу — концу — и апогей, как нечто сумбурное и скомканное, рвётся наружу. На головке проступает капля предэякулята — мысли разобщённо жмутся в голове, лобызаются и обнимаются, липкий туман дурманит, играет, дразнит. — Пожалуйста… — шёпот льнет к губам слабо — его поцелуем нетерпеливым и голодным. — Ризли, давай не здесь… — ощущения, как вспышкой, безумной манией, преследуют, не отпускает. Как рука, что продолжает лапать ствол и огибать головку аккуратно — утончённо: в нём мешается грация дикого животного и безжалостность хищника, но в какой-то степени это… …возбуждает. — Посмотри на себя, Нёвиллет, — пальцы облепляют подбородок и поворачивают: размытая в стекле фигура — слитая воедино композиция тел — но выделяется его выражение — податливое и слишком извращённое, да. — Не отворачивайся. Не закрывай глаза. Продолжай смотреть. Мой Нёвиллет. Тело кроет мелкой дрожью от поцелуев, от экстаза, что омывает волной, стоит только ускорить внизу темп, стоит только подобраться к заветной точке. Последняя мысль ускользает из сознания — пустеет — и тьма накрапывает по бороздам, точно электрическим импульсом, что опоясывает тело; что крадётся к налитому члену. Белёсая сперма окропляет кафель — ослабевшее тело падает в объятия Ризли, что нетерпеливо пожирает одним только взглядом, оцепеневшим и остекленевшим, потому что жажда мучает — изъедает. — Мой сладкий Нёвиллет, — мужчина прикусывает мочку уха до сдержанного стона — во тьме ночи густеет голос; низкий, он пробирает по макушке поцелуями и выводит бесконечно проторенную дорожку до загривка. Под пальцами спадает горло водолазки. — Мне бы хотелось всего тебя, — укус венчает загривок, и судорожный стон царапает горло. — Больно… — хрипит Нёвиллет, пряча беглый взгляд за дёрганными ресницами. — Ризли… не надо, — и это отрезвляет — язык изгибами проходит по месту — дрожь ползёт. Сладко. Приторно. Под ребрами клубленно ветвится нечто, бесформенное и необъятное, но он давно нарёк его именем. Потолок цветёт обилием грушевидных ламп — мужчина замечает только вычурный, точно плетения бесконечности, светильник, прогоревший золотом. Погружённые в глубокую тьму тела, они плетут собственные ветви судьбы — сидят на жердях чёртовой влюбленности и путаются в комке — клубке — невидимых нитей. Дёргано ходит кадык, поглощённый исследованием паха Ризли водит поцелуями по внутренней стороне бёдер — страстно, что грудная клетка плавит сердце, жжённое в магме. Приглушённые рукой стоны облизывают слух; в вязких стенах переливчато мелькают абажурные светлячки. — Сконцентрируйся только на мне, — просьба звучит приказом — язык дурманно проходит изгибом по головке, и поцелуи укрывают, желанно — жадно — не разжать пасть. Они скользят вдоль ствола до промежности — отрывками — хриплыми вспышками стонов, что дерут горло. — М-м-м, я кое-что запамятовал, — и резко тепло покидает тело; пустота вдавлено густится под ветвями рёбер. Судорожная отдышка соскакивает — коптится что-то внутри, пальцы непроизвольно ползут до загривка — как ожог — прикус болезненно ноет, и на кончиках проступают отпечатки крови. — Чёрт… — хрип застревает в горле, ладонь продолжает исследовать тело, как делает это он, точно сейчас здесь — рядом. Сгущённые мурашки ползут следом, как только Нёвиллет очерчивает пальцами головку — его прикосновения, определённо, настойчивее, терпче, жаднее. — Тебе следует делать это резче, — шёпот обагряет висок, тянущаяся под кожей жила проступает на его ладони пульсацией. Вены скабрёзно и дёргано выпирают на стволе, когда Ризли кладёт поверх ладонь и проводит до основания — чокнутое удовольствие кружит голову. — Вот так, молодец, — висок дурманит жаркий поцелуй. — Продолжишь сам? — и он тянет рукой вверх по стволу, касаясь венца головки; стон лижет губы Нёвиллета. Хладный лубрикант капает прикосновениями — лёгкими и настойчивыми, — когда пальцы вдавлено ласкают промежность и проталкиваются внутрь — сначала один, ненамного. Но дрожь наползает с учащённым дыханием; со вздохом — томным и хриплым — ощущения отчётливее предыдущего раза, быть может, потому, что в сознании, не погребённый под афродизиаком и крепким алкоголем. Быть может, потому, что приятно? — процесс затягивает — и кончики рецепторов импульсом ласкают мозг. Движения внутри склизкие и непривычные — хладные и такие жжёные одновременно — организм не отторгает, принимает, потому что Нёвиллет ощущает, как переливчато и волнительно отдаёт пульсация где-то в ушах. Как цепко пальцы сдирают ткань дивана и прогибается поясница — непроизвольно — он поддаётся какому-то желанному наслаждению, которое заволакивает разум соблазном. Поцелуи жадные покрывают впалый живот, и засосы остаются отметинами — тягучий стон сковывает глотку. — Мне продолжать? — усмешка хитро лепится на губы Ризли. — Или стоит остановиться? — он выпытывает, ожидает, точно хищник в засаде. — Выбор только за тобой, Нёвиллет. Ласкаемый поцелуями спереди и пальцами сзади, мужчина погряз в сладостно-липком тумане похоти — страсти — что доводит до экстаза, стоит только достать до нужной точки. Стоит только надавить — простимулировать — как сердце огреет кровью, как растёкшееся по сосудам удовольствие всплывёт жалобным стоном. Замутнённый взгляд из-под ресниц твёрдо взирает на хитро растянутые губы, и голос просачивается сквозь беспородные вздохи-стоны. — Чёртов идиот… — голова бессильно падает на подлокотник, чтобы взгляды пересекались, — Нёвиллет грубо хватает его за взлохмаченные пряди и тянет к лицу. Расстояние резко редеет — дыхание пропечатывается на коже другого — сорванное и неуёмное, что хочется просто задохнуться. — Ха-ха, — губы сплетаются в нетерпеливом — грешном — поцелуе. — Думаю, это было согласие. Заходит глубже палец — Нёвиллет ощущает, как терпко-приторно реагирует тело, изувечивается его движениями утончённо-нежными и пылкими. Кожа плавится от прикосновений, и жар ползёт раскалённой магмой, что ютится под костями рёбер. Туман увековеченного соблазна дурманит рассудок, стоит только ощутить слабое касание поцелуем — губам сплестись. Место чувствительное — Ризли поддевает внутри пальцем и надавливает, стон сползает с губ протяжно. — Кажется, здесь, — похотливо взгляд облепляет тело, и язык скользит по изгибам. Палец продолжает давить — стимулировать — до сорванных вздохов, неуёмных и каких-то сиплых; тело непроизвольно вздрагивает от прикосновений. — Нравится? — Чёрт… — хрипит он выдавлено; рука непроизвольно тянется к члену, огибая основание. Последняя капля рациональности растворяется в бессвязном и густом тумане разврата, которым пропитано тело. — Какой ты… — слова искусывают язык невысказанностью; множественные поцелуи облепливают грудь, и ободок зубов изукрашивает ареолу. — Милый. …что, милый? И только мысли протекают по извилинам — цепляются — их тут же омывает; соблазн плетёт шёлковые нити в сознании, как борозды, только проникают глубже. Как пальцы, что входят во всю длину — приглушённые рукой стоны плывут в покоящейся тьме желаний. Рвущийся звук упаковки проникает в уши запоздало — сквозь вязкость взора он не различает, как взгляд продолжает пожирать его тело. Только ощущения продолжают кричать — от приятной эйфории, что, как наркотик, течёт по венам — лепить изгибы его тела, когда дорожка поцелуев дарит какое-то расслабление перед последний вздохом — он застревает несорванным стоном в глотке. Ощутимое различие от таблеточной аддикции, когда полнившиеся афродизиаком ощущения казались пыткой до скомканных лёгких, теперь — слабой волной, которая накатывает не сразу. Только движение — стон протяжный протискивается сквозь сомкнутую челюсть — и темп постепенно нарастает. Глушёные эмоции — в голове чернильная тьма — и только ощущения омывают, как бескрайний океан; накатывают, стоить только поддаться — отдаться. Во власть его объятий, что исцарапывают поцелуями неразборчивыми и жадными, желанной утопии, потому что он утягивает в неё. — Медленнее… — пальцы слабо скребут по спине косыми линиями, хватаются и тут же отцепляются, точно соскальзывая. — Ризли, пожалуйста… — и он послушно выполняет. Только от этого ощущения полнятся, и тело слабеет под чувственным натиском; тело точно выскабливают наружу. Поцелуи ветвисто плетутся по шее — проступают отпечатки, как цветочный узор — и кожу венчают послушные лепестки. По губам скользит отголосок слабости — вздохом, когда по ним плетутся его, мягкие и властные, — он утягивает на глубину бездны; только дна не сыскать. Только беспорядочно тело покоится на плёнчатой реальности — шаблонной, выстроганной из кадров длинной плёнки. За действием действие — внизу скручивает живот и ломит поясницу, когда он обхватывает её пальцами, вплетаясь в кожу до красных полос. Как шрам, они пропечатываются надолго, застывают, лепятся. Вздох липко жмётся в глотке. Неизменные толчки в какой-то степени вызывают привыкание — зависимость — и тело стыло ноет без большей стимуляции. Наплыв экстаза постепенно спадает, и пропитанный насквозь разум проясняется — стон — он загоняет под самое основание, точно считывая томную усталость. Мерно тянутся секунды, пока покалывает внизу от цепких прикосновений — безудержных — точно пик сносит голову, лишает рассудка. — Медленнее, — шёпот вяжется. — Ах! Тело Нёвиллета водружается вертикально на коленях Ризли, обхваченное крепко за талию, — проникновенно глубоко, и это, чёрт возьми, питает слабостью. Тело ломко содрогается — мурашки ползут зыбко электрическим импульсом; по хребту — пальцы, выцеживая позвонки. Раз-два-три-четыре-пять — и поцелуй ласкает макушку, когда толчки точно пронизывают насквозь. Скрюченный под нежданным натиском, он цепляется за грудь смущённо, дёргано ресницы щекочут кожу. — Ты можешь сделать это сам. Выбрать темп, — поясняет Ризли, упоительно утягивая его в объятия. — Перестань… — тепло овивает тело. — Мне не нравится… — Мне прекратить? — шёпот лижет ухо; в ответ — молчание, пальцы болезненно скребут по груди. Неразборчивость проступает на губах сорванным словом. — М-м-м? — Продолжай… — противоречивость выскабливает изнутри, метания шёпотом — вздохом и содранным стоном — когда он двигает бёдрами, насильно вплетаясь пальцами в поясницу. Красные следы липнут к коже ожогом. — Мх-ха, — отдышка застревает в лёгких. Лбом мужчина упирается в плечо — ногти скребут по спине извитыми линиями. Тело на пределе — липкое от бессилия — оно содрогается в слабых конвульсиях каждый раз, когда ощущает, как внутри пронзает его член, заходит, выворачивает наизнанку. Чувство извращённо кружит голову — туманенные мысли хладеют и, кристаллизованные, впиваются в борозды болезненно. Его имя спадает с губ непроизвольно в попытке остановить — нет? — потому что планка выносливости прогибается; под рёбрами тяжелеет. Он кончает раньше — сперма пачкает впалый живот, дыхание грубое и рьяное — тело неподатливое; Нёвиллет соскальзывает в его объятия, обмякая. Жжёные поцелуи ласкают лоб, прилипчивые пряди покорно подчинятся пальцам — он достигает пика от стимуляции. Плоть к плоти — Ризли зажимает члены в ладони, продолжая водить — ствол и вновь головка — тянущаяся секундная стрелка — мгновенье — и белесые капли стекают по ладони. Глубокий вдох полнит грудь, низкий голос, охрипший и нестойкий, облизывает мочку уха: — Только не убегай… — и глаза его жадно-жалко плетутся по изгибам лица; ресницы дрогнут — набегает приятная истома. В грудной клетке жжёно стучит сердце — выпрыгивает — Ризли зарывается поцелуем в губы протяжно, на виске застывает дыхание. — Угу?***
По шее ползут его прикосновения морозью — редко и стыло, — когда вязкая консистенция скользит по искусанной коже; раны точно не заживают с их первой встречи. На ней заметно проступают следы прошлых покушений — искушений — и поверх наносится хладный слой заживляющей мази — терпкий аромат сушит нос. От Нёвиллета исходит древесный аромат — его — потому что они разделили гель для душа, и Ризли принюхивается. Пенная кипа ещё маячит пред глазами. Как аккуратно она облизывала вздрагивающие от касаний плечи, проходила по позвонкам счётом — один-два-три — и мысли рассеиваются. Заволочённый воспоминанием разум оттаивает, и Нёвиллет зыбко ступает по лезвию реальности, вздрагивая. По загривку степенно ступают хладно пальцами. — Больно? — глушённый голос после душа, который смыл все передозировки, но он не злоупотреблял — выдавленный скупой подарок для себя, потому что одиночество изъедало. — Я сорвался. Прости, — последнее слово даётся тяжело, корни ветвисто сковывают глотку. — Ризли, — и мечущийся взгляд замирает на опустошённых глазах Нёвиллета — вполоборота, только дрожь ресниц проступает отчётливо. — Зачем сожалеть о содеянном? Неважно. Всё заживёт. — Шрамы останутся. Они не затянутся… — пальцем он обводит покрасневшую припухлость, по форме напоминает стежки на сердце — распаренные. И тишина вновь густеет едко; поцелуй замирает на макушке нежно. — Прости. — Не стоит, — глыбко дёргается кадык, и пальцы крючковато сминают натянутые наспех одежды. — Это уже произошло. — Ты просто цепляешься за что-то. Я боюсь, что и в этот раз повторится, — рука опасливо замирает на изгибе — хладная боль вырезает, точно лезвием по коже. — И ты снова убежишь. Снова скроешься от меня. — Тебя пробивает на разговоры всякий раз, как ты что-то глотнешь, — сухо замечает Нёвиллет; ресницы дрожью прикрывают жалкий взгляд. — Или когда что-то совершишь. Сначала делаешь, потом думаешь. — Иногда грубая сила — единственный рациональный вариант. — Мы живем в разных мирах, — и на сердце колет иглой от сказанных слов — как шипы, Нёвиллет непроизвольно огораживает ими душу. — Я и ты. Так почему я здесь? Почему ты со мной? — и немая ухмылка задерживается изгибами на его губах. — Ты пришел меня поздравить. Скрасить моё одиночество, — а, может, и бесцельно, как взгляд, что ползёт по одной точке — никакой. — Я с тобой, потому что… — и голова слегка клонится — к макушке — поцелуй замирает. — Ты мне нравишься. — И чем же? — скупо срываются с губ слова, пальцы ломко хрустят. — Чем такой как я человечишка мог зацепить тебя? Тебя интересует только тело. Как ты говоришь, крашу одиночество. Раньше ведь ты приводил сюда немало людей? Заполнял ими внутреннюю пустоту. Так что изменилось сейчас? Продолжишь гулять, стоит мне только отказать тебе? — Неправда, — твёрдо прерывает он. — Но как я должен в это поверить? Ризли, который я уже по счёту? Мне кажется, ты даже не вспомнишь, со сколькими ты переспал. Так чем я отличен? Ничем. Такой же как остальные, нет. Даже хуже. Во мне нет ничего примечательного — игрушка. Простая и испорченная. — Ты снова переходишь грань, — Ризли бесцеремонно подцепляет его подбородок и поворачивает — насколько позволяет ноющая шея. — Отпусти… — и глаза падают на нервозно исцарапанные пальцы. — Нет. Пока ты не выслушаешь меня, — мурашки крадутся по спине боязливо от взгляда, который морозно треплет душу и выворачивает. — Давай по порядку. Мне одиноко местами — лицемерно натянутые маски вокруг меня, лебезящие, давно приелись. Девушка или парень, неважно, все они жались ко мне из-за денег. Их не интересовало что-либо более, впрочем, хах, что я должен ожидать от проституток. Всё это незамысловатый бред. Я перестал искать в них различия — однотипные маски, маски, маски. А ты выделяешься. Ты меня зацепил, дай-ка сообразить, смелостью. Именно этим. Потому как кто ещё сможет выкрасть что-то ценное у меня. Например, моё сердце? — и усмешка замирает любезно. — Игра? Ты пропитан фальшивым барьером, который выстроил сам. Стеной между мной и тобой — большой ступенью, куда не забраться. Стоит тебе отказаться — я спущусь за тобой, куда бы ты не пошёл. — Это нацепленный ошейник, — и Нёвиллет вырывается; ноет затёкшая шея, и он потирает её, ощущая жжёный след укуса. — Он самый, — и пальцы мягко ложатся поверх, на макушку. — Ты делал также, чтобы успокоить меня, — гнетущая тишина. — Этот жест, знаешь, точно говорил мне: я с тобой, ты в безопасности. В тот момент я ощутил себя кому-то в этом чёртовом мире нужным, — лёгкий массаж переносицы нагоняет тягость — воздух грудится клубками в лёгких. — Прости, — единственный ответ средь сумрака ночи — прожорливого и юродивого. — Мне следует идти, — ключ вновь ломает замок — зубчики вгрызаются в литые отличия. Просто не идеальность — и это вколачивает в сердце гвоздь. — И правда ничего не скажешь? — но только понурый взгляд сверху вниз обозревает и прячется за пологом ресниц. — Ха-а-а, Нёвиллет, — Ризли слабо вплетается в пряди пальцами — ютится в позу эмбриона, зажимаясь. — Ты в очередной раз боишься: своей слабости, неполноценности, себя самого — и это главное. Перестань убегать, — но тяжёлое молчание испещряет кости. Мужчина заметно отдаляется — внутри комкается и прячется, только его всё равно можно выскоблить наружу — однажды. — Хочешь идти? Иди, пожалуйста, — улыбка натянуто-фальшивая цепляет губы. — Ты сам себя выставляешь напоказ, как ничем не отличную проститутку: переспать ночь. Но ей хотя бы платят. Потом продолжаешь выгораживать себя, оправдывать, выставлять шипы и в конце концов бежать. Снова и снова, снова и снова. Перестань. Ты не сможешь этого сделать — жизнь не позволит; не сможешь навечно спрятаться в кокон собственной слабости. Я не хочу воспринимать тебя как игрушку — не сегодня и не сейчас, и никогда. Всё наше знакомство — сумбурная импровизация, но вовсе не ошибка, — но, возможно, так думает лишь он. Только очерченные контуром ресницы касаются нижних век, только замирает дыхание — его след стынет; в пустом и душном пентхаусе Ризли остаётся один. Красной лентой на циферблате замирает цифра, пальцы — перед кнопкой; повисший в тишине лифт ожидает команды, он — совета. В голове комкаются прилипчиво мысли — юлой, круговоротом — и трещат, точно на морозе крошится рассудок. В зеркале возвышается изломанная фигура — его тело прячется за несколькими слоями одежды, помеченное — шрам застывает на коже. Кончики пальцев скупо тянутся и прилипчиво оставляют отпечатки; в душе он тоже запятнан, и смешанный с омерзением страх пробирает по сосудам лидокаином — анестетик глушит разум. Спиной он сползает по поверхности недвижимого лифта — всё ещё сто двадцать седьмой этаж, всё ещё кровью писанный циферблат. Макушка, где продолжает теплеть его касание, остывает, касаясь железной коробки, где жмётся тело. Как запертое в клетке немых страхов — рёбра оттягивает правда, как у ацтеков, крючковатыми щипцами отрывая по кусочку сердце. Хочется захлебнуться в собственной крови. Немигающий глазок камеры продолжает взирать на него пристально, но уже не тревожит. Она просто существует — как он, только долговечнее, потому что боль ползуче не разрывает грудь. Просто потому что… И он возвращается к истокам — зацементированные трещины слабости выделяются: они другого цвета, наспех заделанные и изуродованные. По глотке течёт горечь — хочется всё забыть, отступить на шаг назад, чтобы всё произошедшее оказалось длинным кошмаром, но сердце не отпускает. Заточенный гвоздь, что ржавчиной разъедает ткани, проливает кровь — входит сильнее уколом — укором, и пальцы скребут по приглаженным волосам. Шрамы останутся. — Первый этаж, — и дверь распахнута. Шаг полнится тревогами. Нёвиллет выбирается из лифта — пристальный взгляд на зеркало; изображение плывёт и замирает. И металлические створки постепенно жмут — только маленькая щель между им и кем-то другим, оставленным там; всё постепенно меркнет — отрезает, как до и после; прошлое и будущее — а он замирает на отрезке между. Ютится на строго ограниченной линии — анестезированное сознание пребывает в прострации, говорит где-то отдалённо эхом, исчезает, крошится, испещряется, как вымытый океаном реальности камень, брошенный на берег. Неприглядный, но кто-то поднимает и разглядывает, точно в нём есть что-то необыкновенное — серозность особой гранённости, — которую хочется отчистить, быть может, и вовсе — сапфир, хороненный под залежами песочных насыпей. Но как ни посмотри, всего лишь камень — сырой и серый, и он вновь топится в илистом дне океана сомнений, качаясь; бережливые волны кидают. И кто-то вновь поднимает, разглядывает — непримечательный, покрытый сколами, ершась, — и забирает, видит в каменистой сгущённости что-то отдалённо драгоценное — кажется, точно иллюзия, как зеркало, по которому ползёт полностью скол. Треск. Осколки крошатся сыпью — порошком или стружкой, стоит только смахнуть. Т р е с к. Искривлённая линия знаменует страх — конфликт, выставленный шипами наружу. Починить сломанное, как залечить душу, заклеив пластырем, — ненадолго. Сломается вновь. Разобьётся на мельчайшие осколки. Раскрошится, и шрам проползёт кривизной по телу.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!