I. Сирень

      — Я пр’инес вам’ цв’еты, — возвестил с порога профессор Воланд, о чьем существовании как реального человека Мастер старался не вспоминать в последние несколько дней, — и вино. Хот’ите в’ыпить?       Мастеру никто еще не дарил цветов.       Конечно, Мастер подозревал, что Теодор Воланд раскусит его сразу: у некоторых людей был особый дар узнавать о любовных склонностях других — и Мастер был ужасно рад, что не ему пришлось мучительно увиваться вокруг Воланда, гадая, хочет ли он того, о чем думает Мастер, когда в предрассветном мареве лежит в постели, и собственные руки кажутся чересчур горячими, а внутри все сводит от желания.       Мастер воображал его — конечно, не настоящего Теодора Воланда, а искусно сотканного из лжи и откровений придуманного им мессира, — в различных позах и ситуациях, и все они могли быть трактованы исключительно однозначно: Мастер отчаянно хотел новой встречи с реальным профессором Воландом.       И вот теперь на пороге его подвальчика стоял, пахнущий какими-то дорогими духами и роскошью, иностранный консультант, и сжимал в руках огромную охапку сирени.       Самым безумным в этом всем было то, что Воланд был в белом. Белый костюм шел ему невероятно — подчеркивал подвижную фигуру и облегал энергичные бедра.       — Маст’ер’? — осторожно спросил Воланд, и тот помотал головой, чтобы прийти в себя и перестать представлять, как Воланд в этом костюме седлает его бедра. В конце концов, Воланд был лишь его приятелем, пусть и изученным в романе до самой глубины его демонической сути.       — Да? — отозвался тот, тяжело сглатывая и стараясь не слишком смотреть на кончик языка, обводящий губы.       — Нр’ав’ятся ли вам’ мои цв’еты?       Внутри у Мастера все совершенно неприличным образом затрепетало.       — Да, — выдохнул он, принимая сирень. То было уверение в первой влюбленности, столь желаемое многими гимназистками, — очень нравятся. Вы умеете впечатлять…       — В’ы — самая благ’одар’ная публика дл’я вп’ечатления, дор’ог’ой мой автор’, — вежливая улыбка на его губах чуть дрогнула, и Воланд положил руку Мастеру на плечо.       — В’ы разд’ел’ите со мной это в’ино? — осторожно спросил он. Мастер блеснул на него глазами исподлобья, положил ему ладонь на выбритую щеку. Воланд подался вперед, и Мастер погладил его, будто боясь, что Воланд вот-вот исчезнет, растворится белесым облаком через пальцы…       — Вино причастия? — некстати пошутил Мастер, и тишина подвальчика рассыпалась смехом Воланда.       — Да-да, пр’ичаст’ия к мир’ским тайнам, — не то пошутил, не то совершенно серьезно ответил Воланд. — В’ы хот’ели мен’я поц’еловать? Я р’азр’ешаю.       — Очень хотел, — тихо сказал Мастер, и он зарылся руками в его волосы, а губами нашел его губы, и слаще них не было ничего в целом мире — и были лишь они двое, целующиеся на пороге подвальчика, а за окном капал дождь, и у Мастера была сирень — и право целовать Теодора Воланда.       Воланд был невероятно умелым в поцелуях — и у Мастера подгибались ноги, и он как во сне слышал, как заходится новым кругом пластинка на граммофоне, и она поет о любви.       — Не всякий автор может поцеловать своего героя, — прошептал Мастер ему в приоткрытые губы, — а я ведь вас выдумал для бесед и заполнения пустоты во мне… чтобы не так светила бездна из моей души.       — И в’ы в’ыдумали мен’я оч’ень славно, — заверил его Воланд. — Мн’е вс’е нрав’ится.       И они снова целовались, и пили вино, а потом снова целовались, опьяненные жаром в венах, и у Мастера перед глазами мелькали сцены из романа, которые он никогда туда не включит. А потом они переместились на диван, и Мастеру чудились шкуры и игра пламени свечей, и ничего из этого не могло быть правдой, но Мастер тонул в том океане удовольствия, куда Воланд помогал ему окунуться, и больше не мог задаваться вопросами.       Воланд пах сиренью и солнцем, и Мастер не смог от него оторваться.       — Что я скажу Маргарите? — спросил Мастер наутро, когда смотрел, как Воланд застегивает пуговицы на манжетах. — Я же люблю Маргариту Николаевну…       — Пр’авду, кон’ечно. Скаж’ете, что в’ы отдались ваш’ему пр’офессор’у, — засмеялся Воланд, — и что он пр’ид’ет завтр’а и пр’инес’ет вам р’озы.       Мастер покачал головой.       — Вы правда придете? — осторожно спросил он, — Для вас это безопасно… так часто приходить? А вдруг с вами что-то случится… я не переживу. Я не хочу… чтобы вас арестовали… или расстреляли… я не…       Он запустил руки в волосы, окутанный внезапной тревогой. Внутри отчаянно колотилось сердце, вышибая ребра из груди.       Сиреневый пятилистник лег поверх белого одеяла.       — Н’е надо боятьс’я, — Воланд присел на край постели. — Со мной нич’его н’е случится, потому что это пр’осто н’евозможно. Пон’имает’е?       — Нет, — Мастер вцепился в его руку, стягивая перчатку и горячо целуя в ледяную ладонь. — Не понимаю.       — У мен’я достаточно св’яз’ей, чтоб’ы одному р’азгул’ивать по Москв’е, — как ребенку объяснил он, медленно и с расстановкой. — Достаточно св’яз’ей для тог’о, чтоб’ы никто н’е инт’ер’есовал’ся, ч’ем я занимаюсь. В’ерьт’е мн’е, Маст’ер’, из нас двоих пут’еш’ествие в Заполяр’ье гр’озит’ скор’ее вам, но и этог’о не буд’ет. Я знаю.       — Как вы можете знать? — тонкая струйка пота струилась по спине Мастера.       — Я вс’е знаю, — Воланд усмехнулся и повалил Мастера на подушки, и принялся расцеловывать его в шею и щеки. — Запр’ещаю вам’ бояться, мой автор’… запр’ещаю.       Мастер черпал силы в его поцелуях, и в эти минуты ему было совсем не страшно.       В обед пришла Маргарита — и она совсем не рассердилась.       — Значит, вы полюбили вашего немецкого профессора? И он остался с вами сегодня? — переспросила она и откинула кудри со лба.       — Вы не ревнуете, Маргарита Николаевна? — осторожно уточнил Мастер. — Мне спрятать все ножи в этом доме, чтобы не обнаружить их у себя в горле?       — Ах нет, зачем, — она даже коротко рассмеялась, — кто я такая, чтобы ревновать к сплетению букв?       — Но он существует, Маргарита Николаевна! Это реальный человек из плоти и крови, и он принес мне цветы…       — Конечно, он реален — как и то, что я ведьма, — она цокнула языком. — Все, чтобы вы не чувствовали себя одиноко. Я сварю вам сегодня борщ на обед?       Мастер покачал головой.       Переубедить ее было невозможно, и все осталось как есть: она была его тайной женой днем, а ночи принадлежали Воланду, что приходил терзать Мастера сладкой негой похоти.       Мастер знал, что она по-прежнему спит с мужем, и вины не ощущал.