II. Розы

      Профессор Воланд, с которым Мастер вступил в любовные сношения, определенно был реален и имел множество странных привычек и особенностей. Он совершенно не переносил смен планов, избегал встреч по воскресеньям и размешивал сахар в чае ровно шестью оборотами ложечки. Воланд всегда ходил в черном костюме или в пальто, не забывал о шляпе и решительно никогда не снимал черных перчаток с нервных пальцев. Единственным исключением из этого правила был белый костюм, к которому прилагалось все соответствующе белое. Надет этот костюм на памяти Мастера был ровно один раз — когда Воланд появился у него в дверях с букетом сирени, и когда Мастер еще совсем ничего о нем не знал.       Например, не знал, что в постели Воланд всегда был сдержан и как будто даже скучал, полное удовольствие получал редко — но всегда охотно доводил Мастера до пика и упрямо твердил, что такие утехи наскучат ему еще нескоро и что Мастеру нет необходимости сдерживаться.       Мастеру казалось, что он выучил в Воланде все: как тот криво улыбается сквозь сжатые зубы, когда раздражен; как тот подолгу пьет утренний кофе, если остается ночевать, и в эти минуты совершенно не склонен к разговорам; и даже как тот жестом фокусника предлагает свою неизменную зажигалку, стоит Мастеру лишь подумать о курении.       Он любил дарить подарки — и, конечно, неизменно приносил Мастеру свежие цветы. Он обожал выходить с Мастером в свет — чуть прихрамывая, он опирался на руку любовника охотнее, чем на трость, одаривал советскую новую элиту неизменными кривыми улыбками и почему-то легко проникал в любое общество, какого бы он ни желал.       Мастер знал его как человека, всегда выглядящего безупречно — и ровно таким он был в прохладный июльский вечер, когда они встретились на Арбате у Художественного, чтобы посмотреть “Пышку” Ромма. Воланд был в пальто с поднятым воротником, застегнутом на все пуговицы, и даже при шарфе. Мастер остановился за круглой афишей и чуть задержал взгляд на Воланде: было невероятно интересно наблюдать, как менялся этот человек в те минуты, когда Мастера не было рядом.       Сегодня было, очевидно, слишком холодно для долгих наблюдений: Воланд весь съежился и чуть вздрагивал при особо сильных порывах ветра. В руках он держал неизменные белые розы, немного вымокшие под дождем, и Мастер со вздохом подумал, что ему придется их проносить в зал максимально незаметно, чтобы ни у кого не возникло вопросов, где же сопровождающая его дама.       А потом случилось странное: Воланд вытащил из кармана белоснежный платок и сдавленно, совсем по-кошачьи тихо чихнул в него.       Платок тут же исчез в кармане, а Мастер поспешил подойти к вконец замерзшему спутнику.       — Профессор, — он приподнял шляпу, — готовы погрузиться в парижский шик?       Воланд встретил его привычной теплой улыбкой, от которой Мастеру стало невероятно спокойно, оглянулся по сторонам и протянул ему букет.       — Да, кон’еч’но, — как-то хрипловато ответил Воланд и замолчал, что было для него совсем несвойственно.       Мастер позволил ему взять себя под руку, и они медленно пошли в зал, где на тринадцатом ряду их ждали два кресла со смешной ошибкой — вместо седьмого номера кто-то поставил второй раз шестой.       Воланд был удивительно неразговорчив, что с ним не случалось даже тогда, когда он был в дурном настроении (профессор почему-то очень сильно реагировал на политические события по всему миру), но Мастер начал что-то подозревать лишь тогда, когда Воланд начал тихо шмыгать носом, заглушаемый музыкой, а потом несколько раз едва слышно чихнул в платок.       Мастер резонно предположил, мыслями совершенно отвлекаясь от фильма, что сегодняшняя поездка в ресторан к каким-то французам не состоится. Не мог же Воланд, будучи весьма заметно простуженным, быть в настроении на долгие дебаты на иностранном языке. Мастер изначально не был уверен, что он сам там будет действительно нужен, но Воланд настаивал, что не слишком хорош во французском, а его переводчик в этот день занят, и потому предпочел бы, чтобы Мастер составил ему компанию. Мастер имел на этот счет другое мнение, заключавшееся в том, что Воланду было куда веселее на банкетах, когда он мог положить под скатертью руку Мастеру на бедро и дразнить того в ожидании горячего.       Тем не менее, Мастер был решительно удивлен, когда Воланд, негромко прокашлявшись, предложил отправиться на банкет без промедления.       Мастер, уже успевший настроиться на вечер под пледом у печки с перечитыванием “Потерянного рая” Мильтона, взглянул на него несколько недоуменно.       — Простите? — переспросил он.       — Банк’ет, с’егодн’я в вос’емь, — повторил хриплым голосом Воланд, — ил’и я сказал’ это на яз’ыке, котор’ый в’ы не знает’е?       Мастер покачал головой.       — Я вас прекрасно понял, мой дорогой… профессор, — поспешно добавил он, вспомнив, что они на публике, — но вы уверены, что вы действительно хотите сегодня туда идти?       — Поч’ему н’ет? — он отвернулся, чтобы тихо высморкаться, и Мастер вздохнул. Пришлось называть вещи их именами.       — Мне кажется, вам нездоровится, не лучше ли вам поехать поспать дома?       — Н’е вижу пр’обл’емы. Это пр’осто пр’остуда. Я в пор’ядке, — тихо и спокойно ответил он, промокая слезящийся зеленый глаз очередным платком.       — Вы очевидно не в порядке, — Мастер положил ему руку на плечо, — пожалуйста, поедем тогда ко мне. К черту этот банкет. Мне он будет пыткой, если я буду несколько часов смотреть, как вы мучаетесь от боли в горле и не можете проглотить ни кусочка.       Воланд скривился.       — Да, это выгляд’ело б’ы жалко, — заметил он и снова поморщился. — Я вам’ точно не пом’ешаю? В’ы сам’и вид’ите, я не самая… пр’иятная компан’ия с’ег’одня. Дур’ацкий челов’еч’еский ор’г’аниз’м…       — Ну что вы, право же, это случается со всеми, — Мастер покачал головой. — Было бы странно, если бы я хотел видеть вас лишь тогда, когда у вас все хорошо.       — Но я думал’, что у нас… — начал было Воланд, но этот пассаж прервало появление водителя. В темноте машины Мастер наконец обнял его за талию, и Воланд прильнул к нему, как будто весь фильм мечтал только об этом.       Домой к Мастеру они ехали в полном молчании, нарушаемом только тихим покашливанием Воланда.       — Располагайтесь, — Мастер помог Воланду снять пальто, стоило им очутиться в натопленном подвальчике, — возьмите этот плед, пожалуйста, он очень теплый. Я сейчас сделаю нам чай… это что у вас в руках, бургундское вино? И когда вы успели его прихватить…       — Я подумал’, что в’ы захот’ите хот’я б’ы в’ыпить… — как-то виновато начал Воланд, и Мастер не выдержал этого жалобного взгляда и сел рядом с ним на диван.       — Хороший мой, — начал Мастер и осекся: это обращение было у них только в постели. Воланд, казалось, не обиделся, только облизал пересохшие губы и болезненно сглотнул. Глядя на него, такого простуженного и сонного, Мастер сказал совсем не то, что намеревался. — Вам нужно меньше думать.       Воланд смотрел на него без привычных гримасок, и все, что Мастер видел в его глазах, была бесконечная усталость.       — Вы можете отдохнуть, — мягко сказал Мастер, — давайте я сделаю что-нибудь теплое для вашего горла — чай или глинтвейн, на ваш вкус, а потом вы просто поспите. Я знаю, знаю, что вы в порядке, но если вы сейчас поспите, то вы будете еще больше в порядке.       Воланд тихо вздохнул и вдруг улегся головой на коленях у Мастера, обвивая его обеими руками за талию.       — Я устал, — тихо и невнятно зашептал он со смесью каких-то немыслимых акцентов, — не могу больше… не могу больше так. Это человеческое…так утомляет… а потом еще падение… кровь, ступени… я не хочу…       — Все хорошо, — Мастер запустил ему в волосы правую руку и принялся нежно гладить по голове, левая рука очутилась между лопаток. — Я вас держу, вы никуда не падаете. Вы со мной.       Воланд выдохнул ему в живот и тихо шмыгнул носом.       — Давайте сделаем так, — рука Мастера продолжала гладить Воланда по спине, — сегодня я о вас забочусь. Ни о чем не надо думать. Хорошо? Вы мне доверяете?       Повисла тишина.       — …дов’ер’яю, — после паузы произнес Воланд, садясь ровно, но почему-то вопреки этому обещанию весь сжался, когда Мастер принялся расстегивать пуговицы на пиджаке и жилете.       — Что, что такое? — писатель остановился и заглянул ему снова в разноцветные бездонные глаза. Профессор упрямо помотал головой.       — Я пр'авда устал’, — произнес Воланд неожиданно жестко, но с привычными Мастеру стальными нотками, — я не хочу с’ейчас. Н’е надо мен’я пр’инуждать. Это плохо для вас закон’чится.       Мастер цокнул языком.       — Вы думаете, я вас раздеваю исключительно с одной целью? — обиду и недоумение скрыть получилось невероятно плохо. — А еще говорите, что доверяете мне!       — Н’ет?       — Н’ет, — передразнил Мастер. — Я вас раздеваю, чтобы вы надели мой халат и не мяли ваш костюм. Не знаю, что у вас было до меня, но я не привык обращаться с людьми, которых люблю, подобным насильственным образом. И как-то не замечал признаков подобного обращения и с вашей стороны.       — Прост’ите, — Воланд переплел их пальцы, — это б’ыло нел’епо, не знаю, поч’ему я подумал’, что… в’ы им’ели в в’иду заб’оту в пост’ели…       — Мой дорогой, — Мастер нагнулся к нему и поцеловал в щеку, и обида вдруг улетучилась, — мой милый, мой дорогой профессор…       Воланд издал низкий, урчащий звук, словно для него не было ничего приятнее внезапной ласки от Мастера.       — Неужели вы подумали, что я не понимаю, что человек, который носит мне розы охапками, не потерпит такого отношения, — покачал головой Мастер. — Ну, конечно, вы подумали. А я ведь просил вас… — он легонько щелкнул Воланда по лбу, — ни о чем не думать.       — В’ы заб’ывает’есь, мой Мастер’, — его губы наконец-то ожили и изогнулись в ехидной усмешке, — такое обр’ащ’ение, знает’е ли…       Мастер фыркнул и помог ему закутаться в большой красный халат. Воланд лениво потянулся, несколько раз чихнул и откинулся на предложенную Мастером подушку. Покрасневшие глаза смотрели устало и сонно.       — Сварю глинтвейн, — решительно сказал Мастер, — хотя это и будет самый дорогой глинтвейн в моей жизни — из вашего-то вина.       Воланд развел руками, мол, делайте, что хотите, а когда Мастер вернулся с дымящимся ароматным напитком, Воланд уже спал, подложив руку под щеку и завернувшись с ног до головы в плед. Мастер погладил его по голове, поцеловал в щеку и в красках представил утренний диалог с Маргаритой, в котором он будет объяснять, почему профессор никак не может сегодня уехать к себе и почему это все равно неудачный момент для знакомства.       Внутри было странно и горько, но совсем не от вина. Как будто бы все это время он должен был обращаться с Воландом иначе: больше спрашивать о желаниях, больше проявлять внимания.       Мастер думал, что он — лишь мимолетная прихоть иностранца, но тот, судя по всему, полагал ровно обратное.       Это нужно было исправить.       Розы на столе источали дивный аромат, маня к роману. Забрав кружку с глинтвейном, Мастер устроился за столом, разложил свои заметки и продолжил работу.       Сон сморил его прямо за столом, а когда Мастер проснулся, Воланд уже покинул его, лишь оставив записку, в которой сожалел о срочных делах и приглашал на ужин через пару дней. В самой записке не было бы ничего необычного, если бы не выведенное после подписи T.W. крохотное сердечко.       Мастер с того дня всегда носил ее при себе, но странное дело — при аресте ни один дознаватель НКВД ее так и не нашел, а сам Мастер так и не смог вспомнить, куда же она делась.