III. Ирисы

      Маргарита была абсолютно уверена, что от нее что-то скрывают. Что-то не так было в Коровьевском “мессир не любит электрический свет”, не так в смеющемся коте с его “мессир, вы переутомились, нет шаха королю” — да и в самом мессире, закутанном в черный халат и полулежащем на постели, что-то было не так.       Гелла тут же отставила мазь, поднялась с колен и вышла в потайную дверцу в левой стене, стоило главным дверям захлопнуться за Маргаритой, и Маргарита осталась одна перед тем, кого Мастер абсолютно точно не выдумал.       — Приветствую вас, моя королева, — произнес Воланд, и она невольно подняла взгляд, чтобы заглянуть в его разноцветные глаза.       Оттуда повеяло вечностью и болью — и она отшатнулась от края, не в силах больше балансировать на грани сна и яви.       — Приветствую вас, мессир, — прошептала она.       — Прошу простить меня за мой домашний вид, — устало сказал Воланд, — колено разболелось, и я совершенно утратил внимание к людскому времени.       — Позвольте мне, — попросила Маргарита, и он кивнул, закрывая глаза. Марго почудилось, что веки у него опухли, и весь он едва сдерживается от того, чтобы заплакать. Она хорошо знала эти дрогнувшие от сдерживаемых слез губы, ведь видела их ежедневно в зеркале у самой себя. Маргарита опустилась у ног Воланда, бесстрашно зачерпнула обжигающую мазь и принялась массировать ноющее колено.       — Я был сегодня на кладбище при лечебнице, — наконец сказал он едва слышно, — я принес ему ирисы.       — Уже? Но как так быстро… ведь только сегодня утром мне сказали, что ночью, в полнолуние… — она чуть не пролила мазь на собственное бедро и едва слышно, совсем по-ведьмински зашипела.       — Один из санитаров, немного смахивающий на Азазелло, помог поскорее похоронить. Но это, конечно же, сущее совпадение, — махнул рукой Воланд. — Как бы то ни было, я, видимо, неудачно оперся на это колено, и… теперь вы вынуждены обжигать ваши белые ладони.       — Да, я понимаю… ничего страшного, мессир, я понимаю, что вам очень больно.       Воланд нахмурился и сжал губы в тонкую, изломанную линию. Маргарита снова опустила взгляд.       — Вы бы хотели посетить это кладбище? — спросил он, и голос у него совсем не дрожал, потому что не было той силы, что могла его привести в такое состояние.       — Зачем, мессир? Рано или поздно я с ним встречусь, а жить мне остается, вероятно, не больше пары часов… неужели последнее, что я о нем забуду, будет сырая земля и букет о вечной надежде из ирисов?       — Вы его любили, — тяжело, весомо, как будто обвиняя Маргариту в несодеянном грехе. Она подняла глаза, и его воспаленный взгляд встретился с ее заплаканными глазами.       — Я его люблю, — поправила она и покачала головой. — Что любви могила и крест над ней… простите, мессир.       — Я не вампир, чтобы шарахаться от крестов, — со смешком ответил он, но в комнате похолодало, и Маргарита чуть поежилась. Обнаженную кожу обжигал взгляд Воланда, но еще сильнее была уже почти нестерпимая боль в ладонях. — Довольно, королева. Дайте мне ваши руки.       Она с изумлением смотрела, как на ее белой коже закрываются волдыри, и краснота исчезает.       Будто он ее простил за все неверие и всю ее женскую слабость.       — Вы же тоже его любили, — тихо произнесла она, повинуясь его жесту и вставая с колен, — простите мне мою дерзость, мессир.       Он долго смотрел на нее снизу вверх, и его ледяные пальцы тисками сжались у нее на запястье. Маргарите вспомнились рассказы Мастера о его иностранце: в них Воланд всегда носил перчатки и всегда держался максимально сдержанно — но почему-то ей он открывался в каком-то страстном отчаянии — отчаянии того, кто вновь мог не получить то, что так страстно жаждал.       — За вами пришли, — тихо вымолвил Воланд, и Маргарита поняла, что ей пора.       Она точно знала: сегодня она попросит вернуть Мастера не только ей, но им обоим.       У них троих еще будет время на поцелуи на цветочном ложе из белых акаций, а пока ей нужно найти в себе силы пережить эту бесконечную ночь, наполненную ароматом крови и сирени.       Маргарите совсем не было страшно.

***

      … Они лежали на большом клетчатом покрывале, и над ними было только бескрайнее голубое небо. Воланд положил ему голову на колени, и Мастер перебирал его волосы. Маргарита в отдалении то взлетала вверх, то устремлялась вниз на старых деревянных качелях, которые непонятно откуда появились у их домика одним солнечным утром.       — Вам с ней очень повезло. Мар’гар’ита Николаевна — восхитительная женщина, — произнес негромко Воланд, будто проследив направление его взгляда. От акцента он давно избавился, но Мастер успел узнать, что картавит мессир, кажется, вполне натурально, и картавость приходит скорее в те минуты, когда он немного волнуется. — Вы знаете, какой сегодня день?       — Сомневаюсь, — Мастер переплел их пальцы. Последнюю вечность он будто узнавал Воланда заново: пытался выяснить, что было частью образа профессора (неизменные перчатки), а что — настоящим (огромная слабость к черным костюмам). Любить его, конечно, он не переставал.       — Пятая годовщина вашей смер’ти, — почти без эмоций объявил Воланд. — Я был сегодня на вашей могиле, мой дор’огой.       — О, — только и сказал Мастер. Он помолчал. Было очень сложно ощущать себя мертвым в этом цветущем саду, где аромат акаций и лип дурманил голову.       — Пр’инес ир’исы, надеюсь, они вам понр’авились.       — Вот те, что у нас сегодня утром взошли у крыльца? Да, мессир, очень красивые… Маргарита сказала, что они ей о чем-то напоминают, но она уже не помнит, о чем. Погодите-ка… так значит, каждый раз, когда они там появлялись, проходил год, и вы их приносили? О, мессир…       Воланд со вздохом подался к нему.       — Когда вы умер’ли, мне показалось, что я навсегда вас потер’яю. Я тогда… как будто упал во втор’ой р’аз. Внутр’и как будто ничего не осталось. Если бы Мар’гар’ита выбр’ала свободу или бытие ведьмы, я бы вас никогда уже не увидел. Понимаете? Я бы запомнил ваше тело под балконом. И все…       Мастер стиснул его в объятиях и принялся иступленно расцеловывать его лицо. Воланд жмурился и жался к Мастеру.       — Этого не было и этому не бывать, — строго произнес Мастер. — Не было никакого балкона и никакой казни. Вы со мной, вы вернулись в сад — и здесь вы можете не только дарить мне мертвые цветы, но и наблюдать за живыми. Смотрите, как они тянутся к вам! Все, что вы здесь посадите, расцветет.       Мастер положил ему руку на грудь, и на мгновение под пальцами послышалось биение сердца.       — Я смогу… дать чему-то жизнь?       Его ресницы затрепетали, и Мастер впервые не утонул в этом взгляде. Казалось, он уже научился смотреть в безграничную вечность.       — Конечно, сможете. Все будет так, как я сказал, — изрек Мастер, целуя его в доверчиво приоткрытые губы.       И в этом была единственная истина.