Запись №1. От 05.02.23 о событиях 26.01.23.

„ Записка 1. Предисловие к первой и всем последующим записям в этой тетради: Олег. Олег Волков, тридцати двух лет. Именно таким я начал вести этот дневник, пятого числа второго месяца двадцать третьего года двадцать первого века. Всю свою жизнь даже в общих чертах я не помнил и никогда не умещал ни в диалоги, ни в растянутые стенки своей набитой всем подряд головы. Только помню детский дом «Радугу», в нем я вырос. Помню кислые яблоки, Петербургские дожди и закатное летнее солнце из окна крайней комнаты на втором этаже. После окончания школы, а затем и службы в армии, я поступил на специальность врача-психолога, это было, кажется, в две тысячи одиннадцатом. Этого я тоже не совсем помню, это скорее уклад в моей голове, так называемый домострой. Окончив обучение, я сразу устроился на работу по профессии, это был, смутно припоминаю, две тысячи пятнадцатый. В работе моей меня все устраивало, как и в общем в моей жизни. Все было легко, мимолетно и спокойно, клиент за клиентом, хвалы начальства, даже некий карьерный рост. Каждое утро я вставал с первыми лучами, а каждый вечер возвращался в кровать с помятой простыней в однокомнатной квартире на окраине Кировского района города Санкт-Петербург. Но затем что-то изменилось.. Это «что-то» произошло за пару недель до того, как я начал вести эту тетрадь. И это «что-то» попало в мою жизнь совершенно негласно и без права на существование, оно ввалилось в мой кабинет двадцать шестого января две тысячи двадцать третьего года, ровно в пять часов вечера по Московскому времени…” Запись №1. От 05.02.23 о событиях 26.01.23. У него были ярко-рыжие растрепанные волосы, которые достигали лопаток, блестящие голубые глаза, распахнутые так широко, длинные руки, тощее телосложение и целое звездное небо нежных, аккуратных веснушек на лице. Дверь распахнулась, он ввалился на порог, еще не занимая пространство узкого кабинета, но уже заполняя его своим присутствием «от» и «до». Тогда он опоздал на первый наш прием, точнее, не опоздал, но пришел секунда-в секунду, что было не слишком уважительно с его стороны, как и обвисшее мокрое пальто на его плечах, которое следовало бы оставить в гардеробе. Широкая улыбка на его лице была,- я еще тогда разгадал-, защитной реакцией, вроде того, вследствие опоздания и собственной неловкости: только задев шкаф, уронив свои перчатки, пнув белоснежное кресло напротив меня, он уселся, складывая руки в замок и скручиваясь пополам, что говорило о скованности, тревожности и страхе. — Добрый вечер, Сергей. Вы несколько опоздали, что-то случилось? Я глубоко выдыхаю, складываю руки на груди и гляжу на него сверху-вниз, хоть и рост в этих креслах у нас условно одинаковый. Пациент нервно улыбается, чешет шею длинными пальцами и на выдохе произносит: — Нет! Извините пожалуйста, Олег Давидович, просто на работе задержали. Голос звонкий, нежный, почти женский, но хрипотца, характерная мужскому полу, проскакивает. — А кем Вы работаете, Сергей? — А Вы не слышали? У меня своя соцсеть, которая скоро открывается, вот и бегаю, как черт. Конечно же, я слышал. Но в этих стенах авторитет и некая «популярность» должна быть направлена на меня, и только. Поэтому отрицательно мотаю головой, хотя утром, выпивая чашку кофе, я слышал что-то по телевизору про именно того «гения, миллиардера, филантропа», который сейчас сидит в кабинете психолога, вынужденный по окончании приема оставить здесь добрую часть своих секретов и тайн. Таков ведь смысл того, зачем он прибежал сюда, заваливаясь в грязном пальто в мою дверь? — Должно быть сложно. Но в общем, Ваша профессия маловероятно влияет на те проблемы, из-за которых Вы обратились ко мне, верно? Так в чем же сама суть, расскажите. Я облизываю пересохшие тонкие губы и складываю руки на этот раз на бедрах, а рыжеволосый, ногтями царапая собственные руки, пытается объяснить: — Знаете, в чем дело.. Я рос в детдоме, в одиночестве. И в какой-то момент у меня появился друг, который был копией меня — внешне и внутренне, и только одно его от меня отличало: он был сильнее и смелее, сам был готов накостылять любому моему обидчику, и всегда с радостью бросался меня защищать. И все было хорошо, я чувствовал себя защищенным рядом с ним, но.. Его взгляд с первыми же словами тускнеет, опускается куда-то в глубины чистого серого ковра под кофейным столиком между нашими креслами, а я с самого начала готов рассказать историю за него, с точностью до ста процентов, а потому, нарушая чужую паузу, произношу: — Но потом Вам сказали, что его никогда не существовало, верно? Практически напрямую назвали Вашего лучшего друга, возникшего из ниоткуда, выдумкой, вылезшей из Вас? Его удивленный взгляд легко понять и изучить почти досконально, я усмехаюсь про себя, а вслух лишь глубокомысленно выдыхаю сквозь стиснутые зубы. — Да.. Откуда Вы знаете? Я поправляю очки, которые норовят соскользнуть с переносицы, делаю несколько коротких вдохов и отвечаю: — Почти у каждого в детстве был выдуманный друг, тайна возникновения которого была в скором времени развеяна взрослыми. Это вызвано одиночеством, нехваткой внимания, в кругах врачей это обуславливают неким «защитным механизмом» детской не окрепшей психики, чтобы человек не сошел с ума в одиночестве. Многие сталкиваются с такой проблемой, некоторые даже во взрослой жизни, а Вы? Почему этот «детский вопрос» Вас так тревожит сейчас? Мой голос тихий и спокойный, я читаю портрет пациента достаточно легко, у него синяки под глазами, бледная кожа, красные глаза. А еще руки, до самых пальцев, Сергей прячет в рукавах белого мягкого свитера, который выглядит очень нежно, сочетаясь с морским отливом глаз и ярким июльским или, к примеру, августовским пожаром волос. Он хлюпает носом, нехотя заправляет локоны за уши и неровным голосом пытается объяснить свою путаницу: — Понимаете, когда воспитательница объяснила мне, что моего друга не существует, он будто бы и вправду начал понемногу пропадать! Стал гораздо реже появляться, вести себя иначе, а потом и вовсе пропал. И меня не беспокоил. Но недавно.. Я словно вновь ощутил его присутствие, услышал его голос.. Он вернулся, понимаете? По-настоящему.. Он вновь со мной, вновь то, что вылезло из меня. Следующие полчаса он заливается слезами и чуть ли не истериками о том, что он — не псих, что ему нужно помочь, но явно не отправлением в дурдом, что он все читал и все слышал, знает, как это у «нас» происходит. Я же абсолютно хладнокровно отговариваю его ото всяких идей замыслов и секретов против него: молодого, умного, успешного, с идеей прибыльной соцсети, у которого чисто случайно обнаружилась небольшая проблема. Во время приема выявляется еще несколько аспектов: А) У «второго» Сергея были яркие огненные глаза, которые «первый» Сергей видит, засыпая; Б) «Второй» Сергей обладает крыльями, покрытыми темными густыми перьями; В) «Второго» Сергея «первый» Сергей звал Птицей, по причине пункта Б). Также я оказываюсь удостоен чести узнать, что Сергей любит крепкий кофе и жить без него не может, что отношений в этой жизни у него не было, что он перерабатывает сутками, почти не спит и обожает ванильное мороженое. Откидывая факт того, что информация мне абсолютно ненужная, я внимательно слушаю, делая заинтересованный вид, редко улыбаюсь краешками губ, иногда усмехаюсь. Когда мой пациент случайно упоминает о своем умении и стремлении рисовать, я прошу показать мне несколько работ, которые несколько восхищают деланностью линий и мазков, но пропорционально тому дают мне, как врачу, многое понять о проблемах художника, которые ему не представлены. В один момент, когда я расспрашиваю Сергея о детстве, детском доме и возможных воспоминаниях о родителях, он не выдерживает и плачет. Мы понимаем, что росли в одном приюте, но выпустились с разницей в несколько лет. Я протягиваю ему упаковку бумажных полотенец и наблюдаю за тем, как пациент старается справиться с собой, лишь бы больше не рыдать. — Сергей, Вы можете не сдерживать себя в этих стенах. Плачьте столько, сколько Вам потребуется. Вы здесь за тем, чтобы облегчить свою жизнь, а не усложнить. Он испуганно смотрит на меня, как олень, застывший в свете автомобильных фар, а затем робко кивает и улыбается. Последние полчаса от сеанса я даю пациенту выплеснуть часть негативных эмоций, связанных с детскими обидчиками. Его били и унижали в детском доме. Однажды облили компотом и вытолкали на улицу. Это было зимой, в декабре, в самый разгар заболеваний. Из-за этого одна единственная воспитательница на весь приют не смогла уследить за группой с детьми в возрасте восьми и девяти лет. Сергей заболел, и его отправили в больницу, но там было лучше, чем в <<Радуге>>. Там вкусно кормили горячей едой, не били и не ломали карандаши, которыми он рисовал. Они были подарком родителей. Последним подарком, который вечно пытались отобрать, по причине чего Сергей много раз получал в нос и другие части тела, но карандаши не отдавал. Наш первый сеанс заканчивается, я любезно улыбаюсь, наблюдая за тем, как Сергей покидает кабинет так же неумело, как и входил в него: роняет пальто, путается в его рукавах дрожащими руками, наступает в лужу, стекшую с его же ботинок, чуть не врезается в дверь. — Спасибо, Олег Давидович, Вы мне очень помогли! До свидания, до завтра?— Я поднимаюсь на ноги и удивляю Сергея тем, что выше его на, как минимум, полголовы, беру его за локоть и помогаю покинуть свой кабинет без травм, попутно отвечая: -- Дальше больше, Сергей. До завтра, хорошего Вам вечера. Берегите себя. — Последнюю фразу я произношу, смотря в его голубые, лазурные глаза своими темно-темно-черными и отпуская хрупкое запястье из своей ладони. Он едва краснеет и улыбается, отвечая совсем тихим шепотом: — И Вы.. Вы тоже берегите. Мы прощаемся и я смотрю ему в след. Кривая походка, неровные плечи, шея выдвинута вперед — словом все говорит о профессии молодого человека. Ну а мне больше не о чем говорить, потому я убеждаюсь в том, что Сергей заходит в лифт, и возвращаюсь в свой кабинет, где после сеанса с ним пахнет кофе, корицей и каким-то причудливым парфюмом. Вдыхая эту смесь полной грудью, я улыбаюсь и открываю окно, чтобы выветрить ее как можно скорее, а мысли как-то сами собой приходят к словам пациента о его детстве, отношению приюта к нему. Так сказать, о его <<Радуге>>, которая чем-то отличалась от моей. Вечером, уже дома, я с чашкой крепкого черного чая стою у окна, наблюдая за пейзажем ночного дождливого Санкт-Петербурга, который и сейчас не упускает возможности насытить своих жителей стуком по железным крышам многоэтажек. Случайно мой взгляд падает на ярко-рыжий уличный фонарь, из-за которого я невольно вспоминаю огненно-рыжие волосы Сергея. Спустя недолгое время размышлений и несколько глотков горячего чая я вспоминаю и его историю о компоте, а затем мельком думаю, что когда мне было двенадцать, я слышал нечто подобное в диалоге воспитателей детского дома. Это отзывается во мне странным и неизвестным чувством, ведь ранее настолько конкретных воспоминаний из моей жизни, особенно детско-подросткового периода, я никогда не замечал. Я тяжело вздыхаю и разом допиваю чай, оставляя кружку на тумбочке — тем самым я очередной немногочисленный раз нарушаю свои армейские привычки о чистоте —, выключаю прикроватную лампочку и рывком закрываю шторы, не желая больше видеть ярко-рыжие предметы, отсылающие к новому пациенту и сегодняшнему открытию о том, что возможно Сергей имеет некое воздействие на меня и мое подсознание. Я ложусь в кровать и закрываю тяжелые глаза, чувствуя, как дрожат ресницы. Сегодняшний сеанс закончен. Разумовский покинул мой кабинет.