Запись №2. От 05.02.23 о событиях 26.01.23.

„ Записка 2. Ею я пренебрегаю, не желая давать комментарии раньше времени. Сейчас слишком рано делать выводы, и я за то не берусь. ” Запись №2 от 05.02.23 о событиях 27.01.23. Следующий наш сеанс был несколько более затруднителен, чем первый. Сергей был скован, закрыт и неразговорчив, а позднее вовсе стал язвительным и резким в своих высказываниях. Нервы мои сами собой периодически давали о себе знать, и разговаривать с ним, одновременно сдерживая себя, было трудно. В один момент я заостряю тему жизни в детском доме, и пациент взвинчивается, окончательно давая увидеть мне полностью противоположный портрет тому, который был мной замечен вчера. Сергей сидит, откинувшись на спинку белоснежного кресла, широко расставив бедра и заведя руки за затылок. Он чувствует власть и превосходство. Я уже готов закончить сеанс, вышвырнуть этого охамевшего из своего кабинета, но в моей голове что-то щелкает, и все становится ясно. Я, недолго думая, подхожу к уверенному в себе Разумовскому, достаю из кармана маленький фонарик. Моя догадка подтверждается. Вот он, недовольный, растрепанный, пока я крепко держу его за подбородок и свечу фонариком на его лицо, злостно сверкает янтарными глазами, заглядывая мне в душу. Это <<Другой>> Сергей. Тот второй, которого первый называл Птицей. Его ночной кошмар и ужас, его детский друг. Мой гнев испаряется сам собой, это отлично.. Это.. Идеально. Улыбаясь, я запираю дверь на ключ и обращаюсь к Сергею, параллельно роясь в шкафу слева от него: — Сергей, как Вы себя чувствуете? — До того, как Вы, дорогой айболит, закрыли дверь, было лучше. Что Вы собираетесь делать, опыты ставить? — Его саркастическая интонация больше не вызывает гнева и отвращения, она не вызывает ничего, кроме восторга. — Ни в коем случае, что Вы. Я хочу Вам помочь, а не сделать ситуацию хуже. — Тут уже не поможешь, айболит. " — Еще как." — Думаю про себя, доставая из шкафа заветную вещицу и вновь усаживаясь в свое место. — Сергей, я знаю, что это не Вы. Как мне к Вам обращаться? — Я рассматриваю находку и распутываю длинную цепочку, позволяя и Разумовскому увидеть часы с позолотой. — Никак. Ну или, если совсем без вариантов, то не иначе, как по имени. Раз ты в курсе, Тряпка и это разболтал? — Субординация из его лексикона пропадает так же, как и наглая улыбка с его лица. — Можно и так сказать. Почему Вы называете его Тряпкой, а он Вас — Птицей? — Пациент закатывает глаза, складывает руки на груди и нехотя произносит: — Тебе-то какое дело? Он Тряпка — вот и все. Дело с концом. — Я держу часы за цепочку, позволяя корпусу раскачиваться в воздухе, тихо произношу: — Хорошо, давайте тогда поговорим о Тряпке? Смотрите на часы, они Вам нравятся? — Разумовский вскидывает брови и шипит в ответ: — Я тебе что, ворона, на блестяшки вестись? Не о чем нам разговаривать. Я смогу убедить Тряпку, что ты бесполезен. — Его реакции настолько живые и яркие, что я кожей чувствую его гнев. — А если не поможет.. Я решу вопрос сам. — Пациент хрипит, садится иначе, менее расковано, смотрит на меня исподлобья. — С какой целью Вы познакомились с Сергеем? — Я понижаю интонацию голоса и смотрю прямиком в ярко сверкающую охру чужой радужки. — С какой целью Вы это сделали? — Я.. Должен изменить этот мир. Страну. Хотя бы город. Вернуть справедливость, честь, потерянную со временем. — Он говорит тихо, отрывками. Мой способ действует. Его внимание бегает от часов ко мне и обратно. Его дыхание становится медленным и прерывистым. Улыбка сама возникает на моем лице. — Почему Вы выбрали именно Сергея? Почему Вы решили изменить мир через него, его руками? — Кто был — того и выбрал.. Будь моя оболочка физической без этого неудобного тела, я бы уже заломал тебе руку, а потом.. Что ты собрался делать? — Я выпрямляюсь во весь рост, заставляю его чувствовать и знать, что я выше во всех смыслах, что я главнее. Это то, что он чувствует по отношению к <<Тряпке>>. То, что он не хочет и боится чувствовать в другую сторону. Вставая за его спиной, я выдыхаю в затылок, прикрытый копной ярко-рыжих волос, и вытягиваю цепочку перед его лицом. — Как Вы будете достигать своей цели изменить наш мир, наш город? — Очень просто. Я покажу людям, как разумных существ в худшую сторону меняет то, от чего я хочу избавиться. Взятки, несменяемость власти, лень, бездействие. А затем я покажу, как я буду избавлять наш город от всего этого. Быстро, четко и беспристрастно. Со временем люди поймут, что я желаю Санкт-Петербургу лучшего, и перестанут мешать мне. — Заторможенная, простая речь без пафоса, шуток и тени сарказма удовлетворяет меня гораздо больше, чем первые минуты приема. Я вижу, что руки Разумовского, лежащие на подлокотниках, дрожат, впиваются в ткань, он тщетно пытается скрыть свою дрожь, свою слабость и открытость передо мной, моими методами. Я усмехаюсь, поднимаю часы и шепчу: — Я не буду мучать Вас, ну а Вы не мучайте Сергея. Дайте мне ему помочь. — Пациент отрицательно мотает головой. Я подношу цепочку ближе к нему, слышу тихий хрип. Разумовский поднимает вверх плечи, шипит что-то оскорбительное, но затем наконец-то кивает. — Вы перестанете мне мешать? — Я.. Я не уйду окончательно, не надейся, айболит. Я вернусь и еще отомщу тебе. — Я одобрительно киваю и дергаю цепь вверх, тут же пряча часы в карман белоснежного халата. Пациент обмякает и с силой падает в кресло, тут же безвольно склоняя голову набок и закрывая глаза в бессознательном состоянии. — Договорились. Он этого не слышит, я на то и не рассчитываю. Сейчас у меня нет больше сил не диалог с Птицей. Я хочу поговорить с Тряпкой. Через несколько минут Разумовский приходит в себя. Сначала растерянно хлопает глазами, осматривая кабинет из под длинных тонких ресниц, а затем подскакивает в кресле, вновь хватаясь за подлокотники. — Олег Давидович? Как я.. Что произошло? — Все хорошо, Сергей. Вы не помните, как оказались здесь? — Отрицательно мотая головой, Разумовский оседает в кресле, прикрывает глаза. Он, должно быть, чувствует слабость? Это связанно с его второй личностью? Я пожимаю плечами, отвечая так самому себе, и делаю в голове засечку, чтобы не забыть. — Дело в том, что несколько минут назад здесь были не Вы. Я познакомился с Птицей. — В момент, когда я начинаю говорить, глаза неприятно саднят, а потому я снимаю очки с переносицы, потирая веки руками. Встаю с кресла, наливаю в две кружки крепкий черный чай с бергамотом и чувствую напряжение Сергея. Я не хочу раскрывать все карты. Принесет ли это выгоду? Я медлю. Разумовский заторможенно дышит. Я поворачиваюсь и подаю ему одну из чашек, стоящую на блюдце, рядом с которой лежит блестящая чайная ложка с цветочным орнаментом и два пакетика сахара. — Выпейте чай. Вкусный. — Что он Вам наговорил? — Пациент добавляет одну порцию сахара в чашку, размешивает, громко стукая ложкой о ее стенки, и меня это нервирует. Я глубоко вдыхаю, грудь моя тяжело вздымается, а Разумовский обеспокоенно смотрит в черты моего лица. — Олег Давидович.. Что случилось? —Ложечка падает из его дрожащих пальцев на блюдце, и оно противно звякает. Резюмируя его состояние, я все-таки отвечаю тихим и ровным голосом: — Ничего. Мы поговорили несколько минут, и все. — Рыжеволосый поднимает брови домиком, берет чашечку в свои бледные ладони и обжигается. — Будьте аккуратнее, Сергей. — Он кивает: — И.. И он сам ушел? — Да. Оставил Ваше тело в том состоянии, в котором Вы пришли в себя. — Делая глоток чая, он удивленно хмурится и прячет взгляд в деталях моего кабинета. — Что-то случилось, Сергей? — Он никогда так просто не уходил, ведь с утра я еще работал. Днем.. У меня было совещание. А потом пришел он. Прошло всего около часа, он бы не ушел так легко. Он говорил Вам что-то? — Говорил. Называл меня айболитом, хамил. Я заметил, он одержим идеей изменить наш город? — Сжимаясь в тревожный комок, Разумовский делает еще глоток и убирает чашку. Я не собираюсь рассказывать ему о часах, лежащих в моем кармане. О нашем с Птицей <<договоре>>. О путях изменения Санкт-Петербурга его руками.. — Да, вроде того, наверное. Мы можем с этим что-то сделать? Теперь ведь не только я его видел, Вы тоже.. Значит, проблему надо решать? — Я отпиваю чай, отдающий горечью на языке, киваю: — Надо решать. Я пропишу Вам лекарства. А пока поговорим о нем? — Одназначно кивая, Сергей устраивается удобнее и настраивается на долгий прием, по окончании которого я выдаю ему баночку таблеток ярко-красного цвета. — По одной трижды в сутки после приема пищи. И не откладывайте, Сергей. Это серьезно. — Чиркая не самым аккуратным почерком график приема лекраств на бумажке, я сую его пациенту в руки вместе с бутыльком. — Хорошо, Олег Давидович. А Вы.. Завтра во сколько заканчиваете? — Я неудоуменно обдумываю чужой вопрос, заданный с очевидной ноткой волнения, подаю светлое пальто в бледные, подрагивающие руки. — Спасибо.. Так, во сколько? — Завтра до трех часов дня работаю, потом еду на конференцию. — Я хочу спросить, чем вызван его интерес, но сам догадываюсь и лишь криво улыбаюсь, изображая полное непонимание. — Если возникнут вопросы — звоните или пишите. — Я выпутываю из цепочки от часов собственную визитку и вручаю Разумовскому, который сначала тухнет, а после искрит глазами. — Хорошо, Олег Давидович. Спасибо. До следующего приема? — Открывая дверь, выпускаю его вперед и выхожу сам следом. Довожу до лифта, улыбаюсь, говорю как можно тише, на грани шепота: — Конечно. Будьте аккуратны и не забывайте про таблетки, Сергей. — Рыжеволосый заливается ярко-красным и кивает. Приезжает лифт. Я завожу пациента туда и прощаюсь. Второй сеанс закончен. Я тяжело выдыхаю, узнаю у секретарши, когда у нас с ним следующий прием. — Послезавтра, Олег Давидович. Разумовский хотел записаться на завтра, там было до трех битком, а сейчас окошко выбилось. Мне позвонить ему, предложить запись? — Я хмурюсь, запускаю пальцы в собственные короткие волосы и чуть тяну назад: — Даже не смей. — Девушка смеется и покорно кивает, а я возвращаюсь в свой кабинет, вновь стремясь как можно быстрее выветрить смесь запахов из парфюма, кофе и корицы. Я глубоко вдыхаю свежий, холодный воздух и думаю о том, что будет дальше. О том, что делать дальше. Экспонат-то, как-никак, интересный..