Люби меня, люби мою собаку

             «Всегда получать то, чего хочешь, нельзя — Rolling Stones предупреждали… Но если постараться, можно найти кое-что получше!       Наследники многомиллионных империй грустят на воскресном балу. Кажется, тропинка ещё не привела их к сокровищам, которые они не ожидают найти… Посмотрим, удастся ли золотым деткам разглядеть в пыли обронённый бриллиант, или они так и продолжат вслепую идти к недосягаемым, но желанным целям?»       Суббота проплыла, словно в тумане. Мегуми не спустился ни к завтраку, ни к ужину, проигнорировал все сообщения от Нанако и Мимико, молчал в ответ на стук в дверь. Ему было тошно и бесконечно тоскливо, и он в основном спал. Спал, пил воду из-под крана, спал ещё — пока не заболела спина. А потом ещё, пока не заболели ноги.       Его мучило чувство вины, стыд, отвращение к самому себе; в памяти то и дело всплывала нарезка из чудовищных кадров: руки и губы Сукуны, собственные беспомощно-покорные стоны, перекошенное лицо Юджи, замершее в бордовом обрамлении тяжёлых портьер… Спать, чтобы стереть эти образы, спать, спать!       Только когда начало казаться, что желудок прилип к позвоночнику, а глаза так опухли, что открыть их без боли стало невозможно, Мегуми нехотя выполз из комнаты и спустился в кухню, в надежде никого не встретить по пути. В холле растёкшиеся по стене в стиле картин Дали огромные часы показали Мегуми страшные цифры: семь часов. Он не сообразил, вечера субботы или утра воскресенья, но так или иначе — жуть.             — Долго спал, — пробормотал он себе под нос, волочась к двустворчатому холодильнику с маняще поблёскивающими хромированными ручками.       — Долго — это литота!       Мегуми едва не выскочил из собственной кожи, услышав отцовский голос. Он резко обернулся — голова отвратительно закружилась — и затравленно уставился на Годжо-старшего, мирно посиживающего за кухонным островком с чашкой кофе и книгой. Кофе — значит, утро, — мельком подумал Мегуми и тут же вновь потерял эту мысль в липком тумане не отошедшего ото сна сознания.       — Тебе приготовить завтрак? — невозмутимо поинтересовался отец. — Американский или человеческий?       В животе нехорошо уркнуло, и Мегуми пришлось прикрыть рот рукой, чтобы сдержать рвотный порыв.       — Спасибо, — сухо сглотнув, выдавил он, — стакана апельсинового сока будет более чем достаточно.       Под понимающим пронзительным взглядом было неуютно, хотелось отвернуться, но Мегуми терпел. Он даже постарался приосаниться и пригладил спутавшиеся волосы, хотя догадывался, что в глазах отца всё равно выглядит взъерошенным нелепым птенцом. Не будь это так, они не встретились бы теперь в пустой полутёмной кухне. Потому что Мегуми до сих пор был бы в Японии.       — Знаешь, что тебе сейчас не помешает? — отец хлопнул в ладоши. — Матча! И не прикасайся к пакетированному убожеству с полок.       Он поднялся со своего места, и Мегуми разглядел на нём чернильно-синее самуэ. Годжо-старший обратился к сыну на чистейшем формальном японском:       — Я буду ждать тебя в чайной комнате через пятнадцать минут, Мегуми-тян. Пожалуйста, не опаздывай.       — Хорошо, отец, — отвечал Мегуми в той же манере и на том же языке.       Настроение упало ещё ниже и достигло ядра земли. Меньше всего он желал сейчас вести с кем бы то ни было чайные беседы под звуки природы, и ему было страшно жаль, что именно в эти выходные у отца не нашлось никаких дел — однако, отказываться было некультурно. И Мегуми, скрипя зубами, вернулся в спальню, чтобы привести себя в порядок. Пропотевший свитшот и мятые пижамные штаны для церемонии никак не годились — требовалась хотя бы юката.       Умывшись ледяной водой и тщательно зачесав назад волосы — несколько непослушных прядей всё же падали на лицо, — Мегуми облачился в графитово-серую юкату с тканым узором в виде изящных серебристых журавлей. Обвязал вокруг ноющего тела простой чёрный оби. Распахнул шкафчик над умывальником, поразглядывал обитавшие там баночки с таблетками: кое-что осталось от Цумики, что-то — от Сукуны, да и парочка собственных рецептов у Мегуми имелась, — но стоически решил ничего не принимать. Если ему предстояла головомойка, он хотел как следует прочувствовать всю её нудную боль и обидную гадость.       Заслужил.       Путь к тясицу лежал через задний двор. В отличие от парадного входа и, в общем-то, всего дома, абсолютно колониального, здесь европейская роскошь уступала японскому ваби-саби. Непритязательная красота дикорастущего газона, нестриженных деревьев, неидеальных узких насыпных дорожек, скрытая от случайных глаз круговым забором, умиротворяла и в то же время ранила.       В детстве Мегуми отвращало стремление отца сохранить в семье хотя бы часть привезённых с Родины традиций. В частной школе, где он получил начальное образование, абсолютно все дети были, за неимением более ёмкого определения, белыми, и белыми были их семьи, их увлечения и убранство их домов. Теннис и французская грамматика — вот, чем занимались в свободное время маленькие одноклассники Мегуми. Японская каллиграфия и чайные церемонии… в наличии таких хобби было неловко даже признаться.       Теперь же всё — и кандзи на украшающих стены тясицу свитках, и тясэн в руках отца, совсем белых на фоне черноты его юката — лишь напоминало о жизни, к которой Мегуми мечтал вернуться и не мог.       — Присаживайся, — на вежливом японском предложил отец.       Ткань его одежд лежала благородными складками, напоминавшими натёки застывшей лавы. Мегуми опустился на татами напротив, стараясь двигаться плавно, но до статности главы их небольшого семейства ему было далеко. В домике пахло пустым воздухом, сухим деревом, тишиной — словно за пределами их заднего двора не грохотала огромная неспящая Америка. Мегуми вдохнул поглубже и не несколько мгновений задержал дыхание. Безмятежность обстановки, он знал, была обманчива.       — Мегуми, — Годжо-старший взбивал зелёный напиток в чаше плавными М-образными движениями, — у тебя всё хорошо?       — Угу.       Отец улыбнулся тявану, не поднимая глаз. Секунды его молчания тянулись, словно прилипшая к подошве жвачка. Просто скажи уже, сердито думал Мегуми, скажи, что ты хотел, отчитай, прочти свою заунывную лекцию в пятый раз и отпусти меня!       — Мне всё же кажется, ты вступил в учебный год не с той ноты. Хочешь поговорить?       — О чём?       — Например, о том, как прошла вечеринка в пятницу? И о первом учебном дне?       Раздражение нарастало; Мегуми прекрасно знал: отцу и без задушевных бесед за матчей всё известно. Его попытка сблизиться с сыном в ритуально-умиротворённой обстановке в выкроенный между работой и постелью Сугуру Гето часок выглядела просто смешно.       — Разве Иджичи тебе уже всё не рассказал?       Жутковато-голубые глаза, сощуренные не то в ласковой, не то в скрывающей гнев (Мегуми плохо понимал отца) улыбке, уставились прямо в душу. Размеренное шуршание тясэна прекратилось, и казалось, что низкие своды чайного домика сотрясаются от ударов взволнованного юного сердца. Годжо-младший сжал сложенные на коленях руки в кулаки — он давно не малыш, отец — не деспот, и переживать здесь не о чем…       Ведь не о чем, да?       — Глупо скрывать, Иджичи шлёт мне отчеты о ваших перемещениях каждый день, — отец пододвинул к Мегуми чашку с насыщенным зелёным напитком. — Но и то, что я их не читаю, скрывать глупо. Я делаю это не из безразличия — я хочу, чтобы ты общался со мной, Мегуми. Сам.       Беззвучно лопались пузырьки на поверхности взбитой матчи. Было тихо, тихо и недвижимо, и сломавшийся, как назло, голос Мегуми плюхнулся на эту тишину густой чернильной кляксой:       — Не представляю, о чём мы могли бы с тобой общаться, отец. Всё, что я хочу тебе сказать — это, пожалуйста, позволь мне вернуться в Японию. Но ты каждый раз отказываешь мне по непонятным причинам, хотя очевидно, что здесь я тебе только мешаю. И я, и Цумики…       — Мегуми.       — Нет, дай мне сказать! — сжатые кулаки ударили в затёкшие от сидения в неудобном положении бёдра. — Разве ты не видишь, как мне здесь плохо? В Нью-Йорке, в Америке. Это не для меня! Я становлюсь ужасным человеком здесь! Здесь все ужасные, it's in the air, dad!       — Мегуми!       Тон Годжо-старшего неожиданно стал кремниевым. Пришлось, в самом деле, как говорят в Америке, заткнуться нахрен. Отец единым движением подогнул рукав своего юката, поднёс к лицу чашку. Бережно придерживая её обеими руками, глубоко вдохнул едва заметно вьющийся над ней полупрозрачный пар.       — Во-первых, — с толком начал он, — ты не ужасный человек. Тебе семнадцать лет. В этом возрасте никто ещё не может знать, какой он человек. И глупости, которые ты совершаешь, ничего о тебе не говорят, кроме того, что ты молод.       Он прервался, чтобы сделать медленный, осмысленный глоток. Мегуми не последовал его примеру, не шевельнулся; вскипевшая только что злость в нём ещё не остыла, и он просто старался не устраивать сцен. Истерики лишь добавляли монет в копилку с жирной подписью «Мегс ещё малыш, и его решения — детский лепет».       — Во-вторых, о том, чтобы покинуть Штаты и даже Манхэттен до окончания школы не может быть и речи. Лиге Плюща неинтересен будет диплом безымянной старшей школы в Маругаме.       Мегуми фыркнул:       — Тебе ещё есть дело до моего диплома?       — Всегда было. Собирать небольшие неприятности на молодую голову и терпеть после них лёгкое похмелье — это одно, но совершенно другое — пустить под откос всё своё будущее из-за ерундовой прихоти.       Прихоти свои Мегуми ерундовыми не считал. Да и похмелье вовсе не казалось ему лёгким.       — Зачем было отправлять меня туда изначально? — горько выплюнул он.       Отец озадаченно нахмурился, сделавшись вмиг старше лицом:       — Это должно было послужить тебе наказанием. Я не думал, что тебе понравится в японской глуши.       — На деле наказанием стало возвращение назад, — Мегуми тоскливо глянул на чашку с остывшей матчей, вздохнул — и осушил её в два жадных глотка.       От горечи стало дурно, лицо стянуло в одну точку непреодолимой вяжущей силой. Мегуми закашлялся, утёр рукавом выступившие слёзы — Боже правый, на какой писклявой минорной ноте завершается этот разговор…       — Вот! — Годжо-старший вскинул к потолку палец. — Тебе койтя не под силу, а говоришь, что хочешь в Японию! Be fucking for real, son.       Его лицо, точно маска Но, мгновенно сменило выражение с «я просто переживаю за тебя, сын» на «выкусил, малёк?!» — и с этой минуты они вновь заговорили по-английски.       — По крайней мере, ты проснулся, — отец отставил неизвестно когда опустевшую чашку и грациозно поднялся на ноги. — Приходи в себя, малыш. В одиннадцать Сугуру — то есть, конечно, мистер Гето, — ждёт нас на свой ежесезонный бранч.       Слова о каком-то костюме, который должен был доставить Иджичи, потонули в клокочущем пунше из негодования и смущения, которым захлёбывался Мегуми. Отец выплыл из домика, попутно ободряюще хлопнув сына по плечу; наверняка ему казалось, что их разговор прошёл как по маслу, и что его рассудительная мудрость одержала верх над юношеским максимализмом его крохи-сынишки.       Мегуми набрал в грудь столько воздуха, что диафрагма растянулась до тупой боли. Посидел так, пока не закружилась голова. Выдохнул смесь японских и английских ругательств.       — Чёрт damnit! — и в этом выдохе в равной степени смешались горечь и облегчение.       ***       Нанако кривила губки: папин байер, Махито, был с самого утра чем-то страшно занят, а без него в «Миу Миу» было никак не попасть.       — Без этих очков образ вообще не тот, — она заламывала руки. — Я просто не пойду и всё! Не пойду!       Мимико, обычно включённая в процесс сборов и переживаний на их счёт наравне с сестрой, лишь рассеянно кивнула в ответ. Нанако настороженно вгляделась в отражение её сгорбленного силуэта в зеркале; вчера её состояние можно было с натяжкой оправдать последствиями пятничной вечеринки, но — Нанако судила Мимико по себе и ошибалась редко — не такими серьёзными были эти последствия, чтобы страдать от них второй день.       — Что думаешь? — звонко поинтересовалась она, надеясь, что её голос послужит будильником и выдернет, наконец, Мимико из размышлений.       Но та, казалось, не услышала вопроса. Она соскользнула с обитого белоснежной кожей кресла и отошла к окну.       — Странно, да? — произнесла негромко, не поворачиваясь к Нанако. — Пришёл один, ушёл один… ничего нам не сказал.       — Боже, Мими, ты всё ещё об этом переживаешь? — миссия по поиску Тех Самых очков неожиданно показалась не такой увлекательной: мысли Нанако устремились в другое русло, узкое, порожистое, с жестоким стремительным течением.       Сёстры Гето хранили один секрет, не известный никому, даже Сплетнице. Секрет средней величины — но оттого не менее страшный. Узнай кто в Констанс — да и во всём Нью-Йорке — их тайну, и сердце Мимико не выдержит такого унижения, лопнет, разорвётся на парчовые лоскутки. И Нанако, разумеется, попадёт в позорную яму вместе с ней. Ведь они всё делают вместе: танцуют на вечеринках и высиживают домашние аресты, переживают все радости и печали, колледж выбрали один и тот же. Вместе, вместе всегда и во всём — кроме одного.       Мимико была до слёз, до стыдных стихов в анонимном блоге влюблена в Мегуми Годжо. А Нанако… Нанако просто ждала, когда это пройдёт.       Ей Мегуми не виделся никем, кроме друга — подружки почти, с учётом всех вводных, — и мысль об отношениях с ним казалась смешной. Короткие эпизоды телесной близости, имевшие место исключительно на нетрезвую голову, Нанако в расчёт не брала и вообще предпочитала делать вид, что ничего о них не помнит. В этом плане для неё не было никакой разницы между Мегуми и массажной насадкой для душа. Короче говоря, вся её любовь к их с сестрой общему другу была платонической. И когда тот пропал с радаров на год, она ощутила разве что лёгкий укол тоски с послевкусием приправленного любопытством ожидания: каким он будет, когда вернётся? Привезёт ли новые сплетни? Удастся ли ему вылечить свою одуревшую голову? И что станет с давно зашедшими в тупик чудовищными отношениями между Мегуми и его токсичным бойфрендом Сукуной?..       Мимико же каждый небрежный жест Мегуми ранил в самое сердце. Будучи наиболее скромной из двух сестёр, слегка стеснительной от природы, она не решалась озвучить своих чувств. Боялась, что получит отказ, знала, что не сможет его вынести — а потому хранила свою любовь глубоко-глубоко, там, откуда её было не достать ничьим, даже самым длинным, рукам.       О Годжо-младшем и сёстрах Гето всегда ходило множество слухов. Мимико не возражала. Ей нравилось слышать чужие предположения, согласно которым у них с Мегуми был тайный роман. Она — анонимно и в тайне, разумеется — даже пару раз подбрасывала Сплетнице новостей и фотографий, действующих на пользу подобным теориям. И чем дальше заходила эта полу-ложь, эта никем не опровергнутая неполная правда, тем крупней и зубастей становился страх Мимико перед падением с вымышленного пьедестала тайной подружки Мегуми. Если бы она раскрыла перед ним свои истинные чувства, а он не принял бы их… всё было бы кончено.       Правда, в прошлом году, когда он переживал расставание с Сукуной, Мимико была почти готова на этот шаг. В крайнем случае, она надеялась, сплетня об их несостоявшемся романе потонула бы в оглушительном каскаде новостей об окружившей Мегуми драме с Цумики, Ёродзу и той ужасной глупой дракой… но Мегуми уехал. Уехал и пропал со всех дисплеев.       Весь год без Мегуми Мимико провела в режиме ожидания. Ела, спала, принимала пассивное участие в избранных сестрой развлечениях — вся настоящая жизнь, полная значимых событий переживаний, стояла на паузе до дня, когда она снова увидела бы его. И как же больно, как тяжело было Мимико видеть, каким он вернулся…       Молчаливый, скрытный, Мегуми избегал их общества неявно, без грубости. Просто — отмалчиваясь, переводя тему, уклоняясь от совместного досуга, не подходя поздороваться на тусовке, на которую прежде они ехали бы втроём, распивая обязательное предвечериночное шампанское прямо на заднем сиденьи «Убера» бизнес-класса.       Может, Мимико смогла бы смириться со всеми этими новыми особенностями, если бы Мегс в самом деле отказался ото всех старых привычек. Но знать, что проклятый Сукуна оставался вхожим в его жизнь и спальню, а Мимико — а заодно с ней и Нанако — осталась за бортом… это было невыносимо.       — Странно, — повторила она, глядя в окно на кишащие прохожими улицы города, — Мегуми совсем на себя не похож.       Нанако удручённо вздохнула, но всё же обняла горюющую сестру со спины. Та, погружённая в печальные мысли, гладила по лицу одного из своих нелепых пластмассовых медведей:       — Думаешь, он такой из-за Сукуны?       — Думаю, Мегуми такой из-за… Мегуми, — Нанако успокаивающе погладила Мимико по голове. — У него полная голова мадагаскарских тараканов. Не нагружай себя его проблемами, если Мегс захочет с нами чем-то поделиться, он это сделает.       — Да он в жизни ничем ни с кем толком не делился…       Мимико собиралась сказать что-то ещё, но ей помешал невовремя раздавшийся телефонный звонок. Смартфон Нанако, не знавший беззвучного режима, заверещал, и она тут же отскочила от сестры, чтобы принять вызов.       — Папочка! — мученически воззвала она к голосу на том конце провода. — Сделай что-нибудь, мне очень нужны именно те очки! Где Махито? Пусть приедет…       — Нана, нежный цветок моего сердца, — ласково отвечал папочка, — мне так жаль! Махито никак не сможет выбраться, крошка, он решает проблему с кейтерингом для сегодняшнего бранча. В последнюю минуту оказалось, что у нашего любимого ресторана нет ни клубники, ни заготовленного заварного крема…       — Да Боже мой, — Нанако хныкала, — плевать мне на крем, я вообще уже не хочу идти!       Папа примирительно рассмеялся.       — Давай так. Мими слышит нас? Включи громкую связь, родная.       Мягкий голос главы семейства Гето тут же полился из подключённой к телефону стереосистемы:       — Не капризничайте сегодня, будьте умницами, и на рождественских каникулах полетите на лыжный курорт в Альпах на личном самолёте мистера Годжо, — он ухмыльнулся и добавил заговорщицки: — без взрослых!       Мимико встрепенулась, подлетела к сестре, выхватила из её рук телефон. Её голос звенел:       — Мегуми полетит с нами?       — Разумеется, ваша третья близняшка включена в багаж.       Тут же сбросив звонок, Мимико вцепилась в запястья Нанако так крепко, что та ойкнула.       — Возьмём твои дурацкие очки у Маки. Я видела, у неё точно такие есть. Там линзы с диоптриями, но ты потерпишь.       Нанако хотела возразить — брать поносить чужие вещи! Кто так делает, нищие? — но не решилась. Щёки Мимико полыхали нездоровым румянцем, а её хватка становилась всё крепче.       — Прошу тебя, — почти шёпотом попросила она, — больше не досаждай сегодня папе. Целая неделя наедине с Мегуми без взрослых… Пожалуйста!       Пришлось сдаться.       — Ладно, — Нанако закатила глаза. — Сегодня побуду хорошей девочкой. Но только ради тебя.       …Ну и, может, чуть-чуть ради Альп и личного джета. Самую малость.       ***       Перегородка-купе, разделявшая общую братско-сестринскую спальню, была отодвинута до упора. Юджи, уже успевший вернуться с утренней пробежки, устало сгрузился на незаправленную постель и уставился на торчащую из одеяльного буррито растрёпанную голову Нобары, увенчанную огромными розовыми наушниками. Та устроилась, укутанная, в придвинутом к окну кресле, и глядела на улицу. Судя по загробному выражению лица, и музыка в наушниках, и мысли в зажатой амбушюрами черепушке были невеселы.       — Эй, — без энтузиазма позвал Юджи, — ты ок?       Но, не увидев реакции, моментально сдался. Болтать, в общем-то, и не хотелось.       Юджи стащил с туловища липнущую ко вспотевшей коже толстовку, но стянуть рукава сил не осталось. Так и завалился на неприятно мятое одеяло боком, неудобно скрючившись. События прошедших дней придавили его сверху — Юджи оказался ветчиной в самом невкусном из вообразимых сэндвичей.       Папа, конечно, не злился. Или злился молча. Во всяком случае, он не сказал ни одного дурного слова ни в пятницу, ни после. Наоборот, постарался обнадёжить и утешить сына:       — Не волнуйся, её желудок сам себя прекрасно промыл. Завтра будет как новенькая.       Но Юджи всё-таки было не по себе. Он не ожидал, что изнанка сверкающей бриллиантами и отбелёнными зубами жизни Верхнего Ист-Сайда окажется такой мерзкой. Он жалел, что ему довелось на неё взглянуть — и жалел, что Нобаре пришлось стать её частью, ещё сильней. Бедняжке пришлось тяжело, всю субботу она мучилась головными болями и почти не покидала ванную комнату. Юджи даже ужин пришлось для неё поставить у двери. Через три часа он забрал тарелку — нетронутой. На все вопросы о самочувствии Нобара отвечала исключительно «отвали!», а этой ночью Юджи слышал, как она плакала, уткнувшись в скомканное одеяло.       Да и помимо уныния похмельной сестры причин для переживаний хватало.       Юджи закрыл глаза; на обратной стороне век тут же выступили объёмные живые картинки. Распластанное под хищными татуированными лапами аристократично бледное тело, замутнённые нездоровой поволокой синие глаза, обесцвеченные клубной полутьмой…       О, Юджи прекрасно знал, кто такой Рёмен Сукуна. Не только из «Сплетницы» — там о нём писали часто, но как-то вскользь. Сукуна обладал особой репутацией; если о студентах Констанс Биллард знал на Манхэттене каждый третий, то о единицах, со скандалом выдворенных из школы для сливок общества, знал… просто каждый. И Юджи знал.       О том, как Сукуна попался на шантаже целого списка влиятельных людей компроматом разной степени омерзительности, ходили легенды. Пускай Юджи в те дни был от Констанс дальше, чем обычно доходили тамошние слухи, его всё же достигли новости. Шестнадцатилетний сын известного мецената и доктора наук, принц фармацевтического царства вымогательством заполучил тогда целое состояние! Его отцу пришлось приложить немалые усилия, чтобы замять дело, но из школы Сукуну всё же турнули. Возможно, потому что кое-кто из родительского комитета числился в его еженедельной рассылке, но… это лишь слухи.       С того памятного дня, когда Сукуна покинул стены своей мини-альма-матер, он, кажется, подуспокоился — да и «Сплетница» возникла вскоре, всем стало страшно творить какое-то совсем уж беззаконие, — но он явно оставался человеком невысоких моральных принципов. Недобрым человеком — Юджи понял это, едва заглянув в его глаза. Они словно горели дьявольским пламенем в ту ночь в клубе…       И Мегуми не должен был лежать там под ним. Потому что… чёрт, потому что Мегуми был чудесным изваянием из белоснежного мрамора, а Сукуна — сокрушающей камень стальной кувалдой!       — Эй.       Юджи вздрогнул.       Осунувшееся лицо Нобары, обращённое к нему, что-то говорило — пришлось попросить повторить.       — Я спрашиваю, когда ты понял, что ты гей? — раздражённо протараторила Нобара. — Как это было вообще?       — Да я не знаю, — Юджи снова сел на кровати, — я всегда, типа, знал.       — Ой, ясно всё, спасибо за ни хрена.       Нобара уже собралась вернуть на место сдвинутые к затылку наушники, но Юджи напрягся и выдал воспоминание, давно завалившееся за кипы других, более важных, более свежих:       — Ну, наверное, в средней школе стало окончательно ясно. Мне до того никто конкретный не нравился, а потом тот пацан, Джунпей…       — У которого мать поехавшая гомофобка? — уточнила Нобара, откладывая наушники.       Юджи хмыкнул:       — Да, он.       — И как ты понял?       — Что он мне нравится?       — Ну да.       Юджи посмотрел на свои тонущие в полуснятой толстовке руки, задумался. Как понял?.. Ну, Джунпей выделялся на фоне остальных, и Юджи однажды это заметил, и как заметил, так уже не смог больше отвести глаз. Ему казалось, что Джунпей достоин всего лучшего, сияющего, приятного, вкусного. Джунпея хотелось радовать, баловать, касаться. Защищать. Целовать. В общем…       — Само собой как-то понялось. Но, — заметив, что сестра опять закатывает глаза над его ответом, добавил Юджи, — я хорошо помню, меня вдруг к нему потянуло так, что не было сил терпеть — а когда он оказывался рядом, я начинал дико стесняться и нести всякую чушь. Я храбрился, типа, хотел, чтобы он считал меня крутым. Сейчас я бы так себя не повёл… или точно так же повёл бы. Короче, как-то так. А что?       — Что?       — Ну, почему ты спрашиваешь?       Нобара вдруг покраснела и отвернулась к окну.       — Мемуары твои пишу. Не твоё дело. И помойся вообще, воняешь через всю комнату.       Возмущённый таким хамством в ответ на чистосердечный развёрнутый рассказ о своей драгоценной первой любви, Юджи рывком стянул и бросил на пол несчастную толстовку, вскочил на ноги. Он шумно, смачно понюхал собственную подмышку и заявил:       — Не знаю, меня всё устраивает. Думаю походить так ещё дней восемь.       — Тогда в школе ко мне не подходи! И не отвози, я лучше пешком пойду, чем с твоей вонючей жо…       Дверь в их комнату открылась, и папин голос нарочито громко пожелал им доброго утра.       — Я смотрю, вы оклемались? Отлично. Юджи, помойся, в самом деле, и готовься помочь мне на выездном мероприятии. В воскресенье с официантами туго. Нобара, ты тоже.       — Что за мероприятие? — в миг забыв о мелочной склоке, подобрался Юджи.             — Модный бранч в Верхнем Ист-Сайде, — папа вежливо держался снаружи, но, выглянув в приоткрытую дверь, Юджи разглядел: одет он был по-рабочему, в китель. — Ты такое как раз ненавидишь.       — Терпеть не могу, — согласился Юджи.       — Готовность двадцать минут.       — Буду готов через пятнадцать.              Юджи гордился своим отцом. Гордился его кофешопом, не сдававшим позиции одного из лучших в Нью-Йорке уже много лет. И своим вкладом в этот небольшой бизнес гордился: официантскую форма из крафтового фартука, плотной белой футболки и повязанной морским галстуком банданы — сегодня жёлтой — Юджи носил с достоинством. Пускай обслуга из него была так себе, и меню он знал с натяжкой — не хватало практики, папа не брал своих детей в постоянный штат, — ему нравилась ароматная, насыщенная суета, которой была наполнена работа их кофейни.       Поэтому возмущённое ворчание Нобары, не умолкавшей всю дорогу до указанного в заявке адреса, его искренне поражало.       — Что не так-то? — Юджи легко подцепил составленные друг на дружку технические контейнеры с заготовками крохотных клубничных тартов и захлопнул коленом дверцу рабоче-семейного вэна. — Нормально ты выглядишь.       — Нормально! Нормально — это катастрофа! — Нобара топала перед ним с пустыми руками: её работой было открывать перед навьюченным братом двери. — Ты вообще соображаешь, куда мы идём?       Юджи поджал губы: какая разница? Работа есть работа. Нобара всплеснула руками, слишком рано отпустив створку двери, едва не снёсшей и Юджи, и полторы сотни будущих пирожных, бывших при нём.       — Сезонный бранч Сугуру Гето? Самый стильный бранч в, не знаю, мире?! После того, как я опозорилась в пятницу, мне просто нельзя появляться на людях в таком виде. Лучше сдохнуть.       Они преодолели лаконично обставленное гигантское фойе и зашли в лифт, едва ли уступавший по площади всей их — довольно просторной — ванной комнате.       — Здесь всё такое огромное, — невпопад заметил Юджи и хихикнул. — Думаешь, те, кто покупает здесь квартиры, что-то компенсируют?       Нобара взревела:       — Компенсируй свою тупость молчанием, пока я тебя не задушила! Ты меня вообще не слушал?!       — Слушал. Просто ты переживаешь из-за ерунды, поэтому я не обращал внимания.       Двери лифта гостеприимно разъехались и выпустили их в облицованный черным мрамором холл. Единственная имевшаяся здесь дверь, помимо лифтовой, вела в нужный им пентхаус и была распахнута настежь. Юджи не понимал такой беспечности: вдруг внутрь попадёт грабитель? — но внутренне смирился с тем, что богачи, кажется, мало заботились о собственном богатстве. «Они не думают о деньгах,» — проворчала в ответ на его удивление Нобара, — «они просто их имеют».       Что ж.       Зайдя внутрь, Юджи усилием воли заставил себя не разуваться, как его попросил хозяин жилища — высокий длинноволосый мужчина в чёрном костюме, — и направился прямиком в кухню. Там отец вынимал из озонатора и сосредоточенно нарезал на тончайшие слайсы монструозных размеров клубнику. Заметив Юджи, он кончиком ножа указал на место, куда следовало поставить заготовки, и тут же вернулся к своему занятию.       Юджи сгрузил контейнеры на стальную кондитерскую тележку и потянулся за брошенным на один из стульев неподалёку фартуком.       — Я побуду здесь, — тихо произнесла Нобара, шаря глазами по кухне, очевидно, в поисках места, где можно было бы засесть до конца мероприятия. — Папе, если что, говори, что мне плохо.       Покачав головой, Юджи обернулся к ней, крепко взял обеими руками за плечи, встряхнул — несильно, но, по его меркам, достаточно, чтобы из неё высыпалась хотя бы часть дури.       — Нобара Кенто. Прекрати истерику.       — Я не…       — Слушай, — Юджи заглянул в возмущённо-напуганное лицо сестры, — тебе не о чем переживать, ясно? Ты отлично выглядишь. Тебе очень идёт эта форма. И укладка сегодня — просто блеск. Поверь мне, ты легко дашь фору любой напудренной фифе в этой комнате.       — В этой комнате нет никаких фиф…       — Ты поняла, что я имею в виду.       Нобара закатила глаза, но видно было, что слова брата принесли ей некоторое облегчение.       — Ладно, — понарошку-нехотя протянула она, — давай.       Юджи с ухмылкой отступил и бросил в неё фартуком.       Молодец, Нобара! Ты справишься!       Напоследок показав сестре два больших пальца, он забрал два из множившихся вокруг хлопочущего отца блюда с малютками-тартами и понёс в гостиную, где с каждой минутой становилось больше народа. Вокруг щедро и со вкусом накрытых фуршетных столов, расставленных по периметру шикарно обставленного зала — назвать это помещение комнатой не поворачивался язык — кучковались не по времени дня как будто нарядные люди. Специально по случаю бранча отсюда вынесли все диваны и стулья, и гостиная приняла вид галереи. Стены, выкрашенные в тёмный, почти чёрный, но до конца не ясно, какой точно цвет, украшало множество чёрно-белых модных фото шедевров японских кутюрье нынешнего столетия; Юджи разглядел фамилии Мияке, Кавакубо, Ямамото, но они ничего ему не сказали. Стильные фотографии перемежались с безголовыми портновскими манекенами, наряженными, судя по всему, в произведения рук хозяина дома.       Мастер мод же собственной персоной радушно встречал гостей из самого центра зала. Юджи украдкой разглядывал его, проскальзывая мимо с подносом. Статный, бесспорно красивый мужчина, безукоризненно элегантный в своём чёрном костюме, пускай и на голое тело. В глубоком вырезе двубортного пиджака виднелась медно-загорелая грудь в чёрных разводах дымно-нитчатой татуировки. Унизанные золотыми кольцами пальцы с безупречным чёрным маникюром сжимали одну ухоженную ладонь за другой, и мистер Гето грациозно склонял голову чуть вбок, приветствуя вновь пришедших. Его длинные, прямые, как натянутые струны, волосы при этом рассыпались по плечу, и свет хрустальных люстр выхватывал из нефтяной глади тонкие серебряные нити благородной седины на его виске. Юджи прикинул: они с папой должны были быть ровесниками, но на лице властителя вечеринки не было ни одной морщинки, и его руки на вид были нежней, чем у самого Юджи — а между папиных бровей и в уголках его губ возрастные линии угадывались запросто.       У богатых, наверное, вообще всё иначе. Ни полиция, ни старение в их районы не наведываются — зато к работягам ломятся, чуть что, без церемоний.       Обуреваемый с каждым часом тяжелеющими мыслями, Юджи всё же сверкал улыбкой, собирая у гостей посуду и заново наполняя опустевшие бокалы ароматными алкогольными напитками из дорогих бутылок.       Вдруг голос мистера Гето стал громче — он позвенел вилкой о хрустальный бок своего фужера и, улыбаясь, попросил всеобщего внимания.       — Мои возлюбленные друзья, — нараспев произнёс он с легчайшим японским акцентом, — прошу вас, поприветствуйте моего прекрасного комрада и одного из главных акционеров моего Дома — Сатору Годжо!       Рассыпавшиеся по углам гости сгрудились вокруг хозяина и его «комрада», и Юджи несколько мгновений не видел ничего, кроме чужих спин. Его сердце, вопреки мысленным уговорам уняться, живо отреагировало на знакомую фамилию и погнало кровь к ушам; Юджи уставился не невидимое за живой стеной немигающими глазами. Незнакомый, но очень приятный голос из центра события весело подхватил:       — Всегда рад поболтать немного с друзьями моего, — мистер Годжо, точно дразнясь, произнёс на японский манер, — sourumeito! Мой сын немного стесняется, но он тоже рад. А лицо у него такое, потому что он очень серьёзный молодой человек.       Десяток спин пришли в движение и расступились — и Юджи позабыл, зачем он здесь.       Мегуми стоял в центре гостиной, рядом с отцом и мистером Гето. Его небрежно уложенные назад волосы полностью открывали лицо, делая его ещё светлее и чище. На этом лице, лишённом всякого румянца, выделялись одни лишь глаза. Синие-синие, даже издалека, искусно подведённые растушёванным дымчато-серым, и ресницы… ресницы отбрасывали тени на его бледные узкие скулы. Как и стоящие рядом взрослые — не только господа Годжо и Гето, но и все мужчины, — Мегуми был одет в костюм. Но на нём не было ни пиждака, ни рубашки, только тесно облегающий стройное тело жилет с ассиметричным рядом ониксовых пуговиц и широкие, стремящиеся к фасону хакама, брюки. Обут Мегуми был почему-то в сланцы, но это нимало не вредило образу — Юджи словно смотрел на картинку с одной из пинтерестовых досок Нобары.       Неожиданно их взгляды пересеклись. Юджи хотел было помахать рукой, но не успевшая раскрыться ладонь замерла на полпути; сердце споткнулось — и больно. Мегуми коротко, почти незаметно кивнул ему и тут же отвёл бесстрастный искрящийся толчёным льдом взгляд. Юджи ничего не оставалось, кроме как кивнуть в ответ, хотя Мегуми наверняка не увидел этого жеста — его явно занимало что-то иное. Не Юджи и, возможно, не бранч, среди которого они так нелепо не-столкнулись — но что-то.       У богатых всё иначе, повторил себе Юджи, возвращаясь к работе.       Может быть, Мегуми в самом деле ничего не чувствовал. Может, ему не было стыдно, неловко, хоть как-нибудь. Может, он заехал за Юджи просто так, потому что мог, может, между ними не было никакого намёка на флирт — показалось. Может, такие эпизоды с Сукуной для Мегуми были не чем-то из ряда вон, а обыкновенным вечером пятницы. И, может, зря Юджи излишне льстил юному Годжо, думая, будто он не сделан из того же теста, что и всякий молодой прожигатель жизни из платинового квартала самого бессердечного города на Земле.       …Но сердце отчего-то стучало и стучало, упрямо твердя: всё не так! Всё не так! Всё не так!       Нобара проворно вырулила из кухни, балансируя блюдами с новыми закусками. Юджи, как назло, не хватало рук, чтобы помочь сестре: число гостей, казалось, перевалило за сотню, и аппетит у них был как у отпахавших смену шахтёров.       С другой стороны, благодаря этой беспросветной занятости Юджи удавалось уберечься от падения в пропасть Неуместных Размышлений. Необходимость держать в голове десяток мелких просьб и пожеланий придирчивых клиентов спасала от назойливых картинок, а многоголосый гул зациклившихся нелепых смолл-токов заглушал отдающийся в ушах стук сердца.       Только — Юджи старался и об этом не думать, но что может один выпивший с утра полтора литра воды старшеклассник против всепобеждающего зова природы! — стремительно росла необходимость посетить уборную.       Поэтому, когда Нобара потеснила его у станции с подносами со словами:       — Иди передохни, я подменю, — он не стал спорить.       Санузел для прислуги (тут и такое есть!) находился далеко от гостиной, в той части пентхауса, куда нужно было спуститься с первого этажа. Там же располагались две небольших спаленки (Юджи заглянул в них по ошибке, ища нужную дверь) и выход на лестницу, ведшую, по всей видимости, к запасному пожарному выходу. На обратном пути Юджи дёрнул ручку выходной двери из чистого любопытства, ожидая, что та окажется запертой. Но она поддалась и вывела его в узкий светлый коридор, отделанный скромной серо-бежевой плиткой. Точно пожарный выход, подумал Юджи — и собрался уже вернуться в гостиную, к работе, как вдруг услышал голос, уйти от которого просто не мог.       — Твоё предложение неуместно, как и само твоё присутствие. Здесь и где бы то ни было в непосредственной близости от меня.       Это был Мегуми. Он говорил тихо и с интонациями, которых Юджи прежде у него не встречал, но это, вне всяких сомнений, был он.       Ему отвечал грубым голосом нахальный некто:       — Неуместно, малыш, изображать неприступность после того, как сам выбежал ко мне по первому зову.       — Мне следовало дождаться, пока ты начнёшь меня выманивать другими способами и испортишь всем мероприятие?       — Тебе важен этот сраный бранч? Или всё-таки я?       — Скорее бранч. Скорее что угодно, Сукуна.       Юджи зажал рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Сукуна! Он здесь? Приглашён или тайно пришёл к Мегуми? Что происходит?..       Разум настойчиво предлагал отбросить попытки отыскать ответы на любой из этих вопросов, но грохот сердцебиения заглушал любые его доводы.       Он осторожно столкнул левой ногой правый кроссовок, здорово примяв задник, и затолкал его между дверной створкой и рамой, чтобы не спугнуть беседу звуком захлопывающейся двери. Крадучись двинулся вперёд. Голоса доносились откуда-то снизу. Юджи отыскал за поворотом ведущую вниз лестницу, присел на корточки возле перил, глянул вниз, в щель между пролётами.       Этажом ниже, прислонившись к стене и скрестив на груди руки, стоял Мегуми. Юджи не видел его лица, но по тому, как впились в плечи его побелевшие пальцы, догадался, что тот переживал не самый приятный эпизод этого нелепого шоу. В неприятной — по крайней мере, для Юджи — близости от него, вальяжно подперев плечом стену, скалил инкрустированные алмазами зубы Рёмен Сукуна. Его акулья пасть плотоядно вытянулась, когда он произнёс:       — Не дерзи мне, Мегуми.       — Или?       — Или.       — Что, снова попытаешься меня изнасиловать?       Сердце Юджи, вымотавшееся за полный нагрузок день, упало замертво. Из… насиловать? И — снова?!       — Куда ты на этот раз подмешал экстази? — с горечью в голосе вопрошал Мегуми. — В канапе?       Сукуна расхохотался:       — А ты хорош, когда скалишь зубы, чертёнок, — и совершил немыслимое.       Одной рукой он схватил Мегуми за нижнюю челюсть, а второй — обхватил сразу оба запястья дёрнувшихся было для защиты рук. Юджи в ужасе смотрел, как шёлк кожи Мегуми сминается варварской хваткой; хрупкий белый мрамор и стальная кувалда…       Он не понял, как, не понял, почему — тело двигалось само собой. В секунду преодолев разделявшие их пролёты, Юджи подлетел к обалдевшему от неожиданности Сукуне, вклинился между ним и опешившим Мегуми — и выбросил правую руку в невесть как поставленном, но — он надеялся, всё же — достаточно сильном ударе.       — Опять ты, — рявкнул Сукуна. Из его рассечённой брови хлынула кровь, и его лицо стало враз ещё более жутким.       — Юджи, — только и ответил откуда-то сзади Мегуми. — Юджи!       И в его тоне было что-то такое, отчего закипала кровь, и никакие отморозки с бриллиантовыми зубами и зататуированными лицами становились не страшны.       — Убери от него руки, — прошипел Юджи, рывком приблизившись к Сукуне на расстояние ожога.       Тот ухмыльнулся:       — Мегс, это что, ещё одна твоя псина?       И Юджи, сжимая кулаки перед неминуемой дракой, ответил:       — Гав!       ***       Мегуми до сих пор было не по себе. Может, виной тому был слишком назойливый электрический свет, совершенно некстати зажжённый среди бела дня, а может, диковинная смесь парфюмерных композиций излишне нагружала органы чувств — так или иначе, голова просто раскалывалась.       Хотелось уйти.       Тем более, что он только что столкнулся с самым страшным кошмаром этого уикенда: парой распахнутых медово-ореховых глаз. Мегуми оцепенел. Сил хватило лишь на скованный жалкий полукивок. Как стыдно! Он поспешил перевести взгляд куда угодно прочь от убийственно открытого лица Юджи. Страшно было увидеть в нём разочарование, презрение, брезгливость — всё, чего Мегуми по праву заслуживал, и что был готов получить от кого угодно. Только не от него. Не от Юджи.       Почему?       Чёрт знает.       Смоделированный и сшитый лично мастером Гето костюм сидел безупречно, но Мегуми теснило грудь. Он битый час провёл перед зеркалом, изображая из своей похмельной зеленоватой физиономии дымчато-фарфоровую маску — ему хотелось её содрать, растереть по щекам этот глупый грим, обнаружить под ним своё настоящее лицо перед всеми. Пускай бы все снова охали, качали головами, шептались. Пускай вновь решили бы, что бедный мальчик не выдерживает навалившегося стресса — может, тогда отец понял бы, что Мегуми не капризный младенец, что ему действительно невыносимо, не-вы-но-си-мо!..       Но нет. Мегуми пообещал Цумики, что будет стараться.       Придётся, выходит?..       Едва дотерпев до окончания обмена любезностями, он смылся из зала с коротким «прошу извинить». Ноги сами понесли его к комнатам Нанако и Мимико, но входить ни в одну из них Мегуми не стал; рассудил, что будь близняшки дома, он встретил бы их в гостиной. Даже обиженные, они вряд ли стали бы избегать его… наверное. Впрочем, Мегуми не удивился бы, если бы его выходки отвратили от него и его старых подруг. От него не укрылось, с каким интересом Нанако в последнее время отзывалась о Маки, и было бы закономерно, если бы кузина стала в одночасье новой фавориткой сестёр Гето. Мимико запросто могла пойти в этом вопросе на поводу у более крепкохарактерной сестры.       К букету неотступающих неприятных эмоций добавился ещё один сухоцвет — ощущение одиночества.       Застигнутый врасплох этим чувством, Мегуми судорожно вцепился в телефон. Он проверил время, погоду, заметки — дурнота только усугубилась.       Как по велению высших сил, на экране вспыхнуло уведомление.       Новое сообщение от: Сукуна.       «Пожарная лестница. Сейчас.»       Что ж. Терять уже было нечего.       Направляясь на встречу с Сукуной, Мегуми лелеял надежду отвести душу в ядовитой беседе. Возможно, он даже решился бы на полномасштабный скандал. Накопившаяся под сердцем отрава просилась наружу, и Мегуми в красках представил себе, как выплёвывает её в самодовольное лицо, давно переставшее быть родным.       Но Сукуна, очевидно, был готов ко встрече куда лучше него — и он был сильнее.       Когда в ответ на свою дерзость Мегуми получил вовсе не вербальный, а абсолютно осязаемый физический укол, ему на мгновение стало по-настоящему страшно. Но — всего на мгновение.       Потому что в следующую секунду с ним произошло нечто, чего не случалось никогда ещё во всей его насыщенной драмой жизни: за него вступились. И не кто-нибудь. Не охранник, не полицейский, не даже отец, а…       — Юджи, — тёплое звучное имя рвалось с языка, и бурливший в грудине яд обращался водой.       Юджи дрался неумело, но яростно. Мегуми не видел прежде, чтобы кто-то так бесстрашно давал отпор Сукуне; зрелище было душераздирающее и прекрасное одновременно.       Сцепившись, они оба скатились со ступеней. Юджи удалось вытолкнуть Сукуну в общий коридор, и сам он ринулся следом. Мегуми едва поспевал за ними. Мысль о том, чтобы позвать на помощь кого-то из взрослых, он отринул сразу же: у Юджи могут возникнуть серьёзные проблемы, если в школе узнают, что он ввязался в драку. Тем более — здесь…       Вся голова Юджи могла сравниться в размерах с одним кулаком Сукуны. Когда этот кулак метко ударил прямо промеж янтарных глаз, и из рассечённого лба водопадом потекла алая кровь, Мегуми сам едва не потерял сознание — но всё же ему хватило сил и смекалки, чтобы вызвать лифт. Юджи, поняв его без единого слова, подманил Сукуну ближе к готовым раскрыться дверям, сгруппировался — и одним броском отправил этого беснующегося демона в кабинку, проворно и метко ткнув напоследок на кнопку первого этажа. Падая назад себя внутрь лифта, Сукуна успел гневно скривиться и провести большим пальцем по горлу, глядя на Юджи в упор, но тому уже не было до него никакого дела.       Юджи молниеносно развернулся, схватил Мегуми за руку — и побежал.       Они неслись вниз по пожарной лестнице, стремительно преодолевая этаж за этажом, и всю дорогу Юджи не разжимал пальцев. Кожу под ними жгло, но не больно, не гадко — будто солнце ласково целовало ладонь.       — Куда мы? — Мегуми едва находил дыхание, чтобы говорить.       — Подальше отсюда.       — Но…       — Я попрошу, папе помогут закончить, сменят меня, — Юджи дёрнул дверь с надписями «Запасной выход» и «От себя». — А твой, по-моему, без тебя отлично справляется с ролью светской львицы.       Со второй попытки дверь открылась, и они оказались на улице. С непарадной, несимпатичной стороны крайне симпатичного и весьма парадного дома.       — Если портье при виде окровавленного Сукуны вызовет полицию, отцу не придётся мучиться слишком долго, — они перешли с бега на быстрый шаг. — Вечеринка завершится эффектно и стремительно.       — Ага, — они вышли на людную улицу, параллельную той, на которую наверняка вышвырнули сейчас Сукуну, и Юджи поискал глазами что-то по другую сторону шумного шоссе, — а знаешь, что ещё было эффектно и стремительно?       Мегуми не знал.       — Твой тупой кивок.       Широко шагнув на пешеходный переход, Юджи разжал руку, и Мегуми тут же стало холодно — он неожиданно вспомнил, что на дворе давным-давно была осень, и щеголять голыми плечами было не время. Он поёжился — но поспешил вслед за Юджи к красно-жёлтым козырькам сэндвичной закусочной.       — Мог бы хоть потом подойти поздороваться, — негромко заметил Юджи. — Или у вас с обслугой не принято?       У входа в обставленный в лучших традициях «Криминального чтива» дайнер Юджи остановился и развернулся, чтобы открыть для Мегуми дверь. Его разбитое лицо выглядело сердитым, но Мегуми отчего-то не испытывал перед ним никакого страха. Всё, что он чувствовал — желание объясниться. А ещё — помочь бедняге привести себя в порядок. И… благодарность.       По озадаченному, но не шокированному лицу официантки Мегуми понял, что на своём веку она видала вещи пострашнее полуобутого побитого мальчишки.       — Туалет там, — она указала направление зажатым между пальцев карандашом, — но без заказа нельзя.       — Да, — Мегуми спешно извлёк из кармашка на чехле смартфона пару пятидесятидолларовых купюр, которые держал на случай, если нужно будет дать кому-нибудь мелочи на чай, — будьте добры, кофе. Мы скоро вернёмся.       — На все? — уточнила официантка, насмешливо выгнув бровь.       — Ну, да, — Мегуми тянулся за уже скрывшемся в уборных Юджи, — оставьте себе что-нибудь в качестве комплимента… Спасибо. Спасибо. Мы скоро.       Юджи нервно умывался из-под крана, оснащённого скверно работающим сенсорным датчиком.       — Чёрт! — Он помахал рукой под прерывающейся струёй воды. — Чем им эти, обычные не угодили? Как тут?..       — Позволь мне.       Мегуми выдернул из прикрученного к стене держателя несколько бумажных полотенец и, сложив их все вместе, принялся аккуратно оттирать кровь от горячей золотистой кожи. Юджи дёрнулся, но, чуть подумав, принял помощь и подставил лицо, неуклюже примостившись на краю раковины.       — Спасибо, — Мегуми сосредоточенно следил за собственными движениями, избегая глядеть на самого Юджи, — и прости. Под своим, как ты выразился, тупым кивком я не имел в виду ничего, кроме того, что мне неловко, и я не знаю, как смотреть тебе в глаза. К тому же, я думал, что ты не захочешь со мной разговаривать.       — С чего бы?!..       — …И! — Бумажные полотенца пришлось сменить на новые. — Обстановка не располагала к беседе.       — Чем это?       — Слишком много посторонних глаз и ушей.       — И ты не мог допустить, чтобы тебя увидели и услышали болтающим с официантом?       — Юджи, — Мегуми не удалось подавить измученных вздох, — это не имеет вообще никакого значения. Меня смущает… другое.       — Что?       Тёплые пальцы вновь сомкнулись вокруг предплечья; Юджи отнял руку Мегуми от своего нахмуренного лба и посмотрел ему прямо в глаза. Повторил:       — Что тебя смущает? Тебе стрёмно, что я помешал тебе с твоим парнем…       — Бывшим.       — …Не суть! Это потому что я вас застукал? Не дал вам закончить начатое? В этом дело? Или в том, что я выставил себя конченым идиотом, бегая повсюду за своей малолетней сестрой, пока все вокруг бились в экстазе под музыку и обсасывали друг дружку в випках? Думаешь, я нелепый слепушонок такой, да? Птенчик, дурачок, не знаю ничего о твоём мире? Веду себя как-то не так? Тебе стыдно за меня, а? Скажи!       Мегуми отвёл взгляд.       — Я… рад, что ты тогда вошёл. Потому что иначе — кто знает, что сделал бы со мной Сукуна. А твоя забота о сестре — самое прекрасное, понятное и чистое, что я видел за всю свою жизнь на Манхэттене. — Он высвободил руку из некрепкой хватки и отстранился, шагнул назад, вовне ореола исходящего от Юджи тепла. — Ты замечательный. Правда. Стыдно мне только за себя. За то, каким я то и дело предстаю перед тобой: то в панике, то под кайфом и без штанов… Я вижу, что ты злишься. И я понимаю! Но я клянусь тебе, между мной и Сукуной всё давным-давно…       — Да! — Юджи подался вперёд, ближе, снова — ближе. — Да, я злюсь! Но не потому, почему ты… короче, не из-за чего ты сказал! А потому что, — он всплеснул руками, — ты, блин, я не понимаю, как ты не видишь, что ты слишком хорош для всего этого!       Мегуми застыл.       Что?..       — Ты как, не знаю, живой цветок в пластмассовой икебане, понимаешь? — Мегуми не понимал. — Ты… Когда Сукуна тебя… Я услышал… Ай, чёрт!       Юджи хлопнул себя по разбитому лбу и зашипел от боли. Мегуми тут же потянулся за новыми салфетками — но замер в сантиметрах от его лица, примагниченный.       — Я злюсь, — тихо повторил Юджи, опалив его щёку на выдохе, — потому что ты сам себе не знаешь цены. И барахтаешься во всей этой мерзости, хотя ты достоин гораздо, гораздо лучшего.       — А если ты ошибаешься? — прошептал Мегуми, не в силах отвернуться, отстраниться, отойти. — Если я на самом деле — такой же пластмассовый цветок? Если я не лучше остальных?       — Тогда стань лучше, — от Юджи пахло клубникой, заварным кремом, железом, чистым плотным хлопком и разгорячённым молодым телом. — Оправдай мои ожидания.       — Даже не знаю, откуда начать такую метаморфозу, — Мегуми попытался улыбнуться.       Руки Юджи сомкнулись на его талии, и остальной мир вокруг перестал иметь цвет, контуры и значение.       — Начни отсюда, — отчаянно прошептал он.       Его губы, разбито-кровавые на вкус, но нежные, как ничто из того, что Мегуми когда-либо довелось пережить, встретили губы Мегуми.       Он в ту же секунду понял: вот это, сейчас — его первый в жизни настоящий поцелуй.       Двенадцать чашек кофе, выставленные для них на столик у окна, остывали с миром. Пить всё это, разумеется, никто не собирался.       «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о разборках на фуршете…       Кажется, наш Ромео вышел на тропу войны за сердце Тибальта. Не свернёт ли он с выбранного пути, узнав своего возлюбленного поближе? Говорят, большое видится на расстоянии, но в Верхнем Ист-Сайде знают: главное кроется в мелочах. Спросите любого аутентификатора!       Сплетница поможет вам определить, настоящая ли перед нами любовь или очередной аттракцион для бриллиантового мальчика. Смотрите в оба!       XOXO»