ж:м или «счет: не смей играть по счету»

я любовь эту буду теплить и вынашивать так

чтоб она разрослась во мне деревом

чтобы кончики пальцев стали ею окрашены

и чтобы ее во мне немерено, немерено

лампабикт – немерено

– я не думаю, что это хорошая идея, – произнес Женя с явным сомнением. он хмурился, наблюдая за развернувшимся на экране большого телевизора матчем «лады» и «сибири». через четыре дня «цска» встретится с «ладой», поэтому Соколов, их тренер, дал команде домашнее задание. – почему? – Максим разгладил пальцами морщинку, залегшую между бровями из-за того, что Боков хмурился, и сразу растянул губы в улыбке, стоило Жене отвлечься на него. – потому что этот паровоз сомнет тебя у какого-нибудь бортика, и все, – Женя щелкнул Шустова по кончику носа и поставил запись матча на стоп. они валялись на заправленной кровати, напротив которой на стене висел телевизор. Жене, честно говоря, было абсолютно все равно на все те блага современного мира, которые были доступны в Москве с зарплатой неплохого хоккеиста одного из главных клубов континентальной хоккейной лиги. ему было достаточно того, что есть его, личная крыша над головой, купленная не в ипотеку, а за живые деньги, и того, что мама, по-прежнему проживавшая в Ростове, теперь могла не оглядываться и не смотреть на ценник, если вдруг ей приспичило поменять обои в доме, если вдруг старый забор прогнил или если «Женечка, ну какая мне Турция, ты чего, а огород я на кого оставлю…» Боков зарабатывал хорошие деньги даже по меркам столицы необъятной родины, но не чувствовал в себе ни нужды, ни даже желания тратиться на элементы роскоши. под элементами роскоши он, как правило, подразумевал все, что было дороже туалетной бумаги, произведенной в Набережных Челнах. серой такой, на которой, если приглядеться, можно было увидеть буковки, оставшиеся в наследство от переработанной газеты, видимо. но, когда они решили съехаться с Максимом (в этом Женя как раз-таки чувствовал и нужду, и желание), показалось, что полупустое помещение в восемьдесят квадратов не совсем соответствовало тому ощущению, которое Боков испытывал в связи с мыслью о том, что эти стены должны принять нового человека. что за глупость. конечно, не просто нового человека, а Максима. – зато у нас будет пять минут в большинстве, – легко ответил Шустов и изящным движением руки откинул мешающиеся кудри со лба. Женя с теплом в груди наблюдал несколько минут за тем, как парень пытался победить волосы, просто дуя на них. но золотистые локоны оказались сильнее или просто вредности в них было больше, чем во всем Максиме в целом, поэтому тому все-таки пришлось отнять ладонь от жениной груди и смахнуть ею волосы. – ага, и зато потом ты получишь подзатыльник от меня и Соколова за свой очередной героический поступок, – Боков зажмурился. последний раз, когда они обсуждали рвение и самоотверженность, с которыми Макс подставлялся под шайбы или противника, крупно поссорились. Женя до сих пор вздрагивал от одного лишь воспоминания того, как отскочили от стен их квартиры его злые слова – «медаль за отсутствие мозгов и долбоебство пока не дают, слава Богу. иначе ты был бы первым в списке!» Максим тогда ничего не ответил, лишь молча ушел в спальню. тема эта была до сих пор острой для каждого по разным причинам: для Жени – из-за неуемного и слишком большого для него самого чувства беспокойства, для Макса – из-за огорчения от того, что близкий человек его не понимал и понять, видимо, не мог априори. – давай не будем развивать это, хорошо? – Боков отступил раньше, чем Максим ответил. грудью он почувствовал, как парень кивнул. они лежали какое-то время в тишине. Женя думал о том, что стоило бы на днях приготовить какой-нибудь супчик и что по такому поводу надо бы стрельнуть у мамы рецепт, параллельно он аккуратно перебирал выжженные на солнце кудри Шустова. тот тоже думал о чем-то своем. им надо было досмотреть матч, остался всего лишь один период, но охоты наблюдать за тем, как бездарно «лада» позволяла размазывать собственные честь и достоинство, не было никакой. более привлекательной Жене казалась идея теплого душа и мягкой постели. в последнее время сон был некачественным – часто просыпался посреди ночи. с тех пор, как в постели Боков перестал спать в отчаянном одиночестве, бессонница перестала его мучать, а теперь вот снова потихоньку возвращалась. это было очень неловко и даже смущающе, потому что Максим спал чутко и, казалось, просыпался только от того, что дыхание Жени изменилось. бывало, он вставал и делал Бокову вкусный чай, в который было намешано столько вкусов, что невозможно разгадать, что именно Шустов туда добавил, а на вопрос тот лишь хитро улыбался и хлопал сонными глазами. бывало, они просто так и лежали в темноте, Максим размеренными движениями гладил Женю по спине до тех пор, пока он снова не засыпал. а бывало и вовсе так, что Боков переступал через свой собственно выстроенный барьер, касающийся того, что Женя всегда должен быть скалой и опорой для их пары, хотя бы потому что он старше, и просил Максима спеть что-нибудь. Максим, конечно же, пел. тихим нежным голосом он нараспев рисовал перед жениными закрытыми глазами какую-нибудь несомненно добрую историю, подобно сказке. и Женя, чувствуя себя по-детски защищенным и вверенным в чьи-то большие теплые руки, позволял себе расслабиться и заснуть. вдруг раздался звонок в домофон. Боков несколько напрягся, так как они совершенно точно никого не ждали сегодня, тем более в столь поздний час. Максим отпрянул, позволяя Жене выкарабкаться из кровати. выглядел он озадаченно, но в то же время как-то особенно уютно – волосы Шустова были в беспорядке из-за того, что мгновение назад в них гуляли пальцы Жени, одета на нем была большая серая футболка в каких-то маленьких пятнах, наверняка брызнуло масло, когда Макс жарил оладьи этим вечером, под ним был собран пушистый с крупным ворсом молочного цвета плед, и весь он был каким-то мягким, домашним и милым. Боков залюбовался. но по квартире вновь раздалась неприятная трель домофона. – кого бы это могло принести? – спросил Шустов. Женя пожал плечами и направился к входной двери, около которой висел видеодомофон. синий небольшой экранчик передавал изображение женщины, чьи короткие волосы, в которых можно было разглядеть несколько седых прядей, были собраны в хвост, чьи руки были заняты какими-то авоськами, но она все равно помахала в камеру прямо так – держа в одной руке сумку, набитую гостинцами. в том, что у женщины были седые волосы, Боков был уверен, хотя видеодомофон не передавал цвета; также он точно знал, что в еще советской хозяйской сумке были гостинцы, хотя с чего бы, да? но дело было в том, что этой женщиной с небольшого синего экранчика была его мать, Вера Антоновна. Женя, конечно, дверь открыл и еще должен был спуститься и помочь матери с сумками, но ее появление почти что на пороге его квартиры просто выбили почву из-под ног, потому он даже вовремя не сообразил, что действительно стоило помочь женщине добраться до квартиры на семнадцатом этаже. благо, лифт работал исправно. Максим выглянул из спальни, когда за наконец-то прекратившейся трелью домофона не последовало никаких объяснений, более того – квартира погрузилась в напряженное молчаливое ожидание чего-то. – кто там? – Максим подошел ближе и легко положил ладонь Жене на плечо, заглядывая в его лицо. наверное, там было написано что-то очень сложное и одновременно почти пугающее, раз рука Шустова нервно спустилась вниз, к ладони мужчины и крепко сжала ее. – там моя мама, – теперь сложным сделалось выражение лица и самого Максима. очевидно, этот вариант ответа находился едва ли не в самом конце списках всех возможных в данной ситуации, потому что мама Жени жила в Ростове, потому что Женя созванивался с ней каждый день по телефону, а иногда даже по скайпу – Вера Антоновна любила похвастаться выращенными собственными руками томатами или высаженными в клумбы цветами; потому что Женя абсолютно точно говорил с ней сегодня, пару часов назад, и не было никаких признаков ее нахождения не то что в Москве, а вообще вне дома. немую сцену снова разрушил звонок, но теперь уже в непосредственную квартирную дверь. оба вздрогнули. Боков, мельком глянув в зеркало на дверце шкафа прихожей из темного дерева, подошел к двери и провернул два раза верхний замок и один – нижний. ручка повернулась, и дверь бесшумно открылась. – ну здравствуй, сыночек мой любимый! – Боков тут же оказался в объятиях матери. она крепко-крепко прижала его к себе, хотя все еще стояла в подъезде, а еще перед ней стояли две сумки, нагруженные личными вещами и наверняка какими-нибудь домашними соленьями, оттого Жене пришлось неловко наклонить корпус. пахло от Веры Антоновны духами, которые он же привез ей из Италии, куда они с Максом летали отдыхать, и московской пылью. – совсем-то ты не изменился, даже не подрос с лета, – мама отстранилась и любящим взглядом прошлась по жениному лицу, не сдержавшись, положила руку с наманикюренными ногтями ему на щеку. – привет, мам, – наконец-то смог произнести Боков. он дал ей какое-то время на это прикосновение, а потом принялся затаскивать в квартиру сумки. в одной из них действительно звякнули банки. – ты как здесь? – видимо, в этом вопросе слишком явно читалось его удивление появлением женщины на этом пороге в это время, потому что она засмеялась. – поездом, родной, поездом. Вера Антоновна прошла внутрь и тут несколько стушевалась, когда заметила еще одного «гостя» в доме сына. она неосознанно пригладила слегка растрепанные столичным ветром волосы и пару выбившихся прядок заправила за уши, несколько смущенно глядя на Максима. Максим казался не просто смущенным, но еще и сбитым с толку. только волосы он не поправлял, а выкручивал пальцы. – стоило предупредить, но я хотела сделать сюрприз, – Женя не знал, что ответить, поэтому это предложение просто повисло в воздухе. – чего же мы стоим в пороге-то? Евгеш, ставь-ка чайник, я привезла твои любимые ростовские печенья и мармелад! – я поставлю, – скромно сказал Максим и, неловко улыбнувшись, ушел на кухню. Боков взял сумки в руки и потеряно застыл с ними посреди коридора. Вера Антоновна скинула закрытые осенние туфли и повесила на крючок свой синий плащ, на внутренней стороне капюшона которого были нарисованы белые бабочки. в диалоге с мамой в вацапе у Жени до сих пор хранились замыленные фотографии через зеркало, которые женщина делала, чтобы сын своим, прежде всего мужским, а потом уже современным и уже московским взглядом оценил обновку. – стоило позвонить заранее, да? я не знала, что у тебя друг остановился. мы хоть поместимся все у тебя тут? – Вера Антоновна говорила тихо, чтобы человек, прятавшийся на кухне за свистом греющегося чайника, ее не слышал. Женя кивнул и прошел в гостиную, оставил сумки у дивана. Максим доставал из шкафчиков чайные пары с изображением красот Петербурга. набор на шесть персон Шустову на новоселье подарил Петя Хазин из питерского ска. Макс рассказывал, что они еще в молодежке бегали за один клуб, хоть и недолго, но сдружились крепко – в межсезонье или так, на выходные, бывало, катались друг к дружке на сапсане. Женя с ним был знаком больше на льду, чем вне его, но даже так мог сказать, что мужик Хазин был толковый. – как добралась? – несколько дежурно спросил Боков – все еще не мог уложить в голове мамино внезапное появление в его «московской» жизни. Вера Антоновна женщиной была впечатлительной, больно чувствительной, особенно в отношении всего, что касалось ее единственного сына, покинувшего родные края. хотя и произошло это уже почти десять лет назад, мама привыкнуть до конца так и не смогла – отпустить-то отпустила (по правде говоря, никто ее особо и не спрашивал, а скорее поставили перед фактом одним днем), но всем сердцем и душой за сына болела: смотрела каждый матч и потом вздыхала в трубку, сетуя на то, что «не бережешь ты себя, Евгеш, совсем». поэтому, решив, что впечатлений маме хватало и от хоккея, точнее от каждого случившегося стыка на льду, Женя ей особо ничего и не рассказывал о жизни своей. только бесконечно заверял, что все хорошо – здоров, ничего не болит, питается домашней едой, а не полуфабриката, на свидания исправно ходит, но внуков ждать нескоро. последний пункт добавился три года назад, когда Маруся не приехала с ним в Ростов погостить в деревне у мамы, потому что к тому моменту они уже как полгода разошлись. разъехались, квартиру совместную продали, но из жизни друг друга не исчезли – старались хотя бы раз в неделю вместе обедать, зависело все от марусиного расписания. она ведь актриса, график ненормированный, но на Женю время всегда выкраивала. мама тогда эту новость восприняла едва ли не как удар по голове, хотя Маруся ей и не особо нравилась, о чем знали все, включая саму девушку. зато Вере Антоновне настолько была по душе мысль о том, что сын ее наконец женится и обзаведется детьми, что при таком раскладе даже не совсем подходящая ее собственным требованиям Маруся казалась не таким уж плохим вариантом. то первое лето мама оставила Женю в покое и о личной жизни, невестах и «молодость быстро проходит, оглянуться не успеешь, а стакан воды подать некому» разговоры не заводила, лишь смотрела на него как-то тоскливо да вздыхала по вечерам безнадежно. времени она ему дала до нового года. перед праздником, не замечая в разговорах никаких упоминаний о девушках и свиданиях, осторожно начала прощупывать почву и, не наткнувшись на истерику или срыв в любой форме, поняла, что можно аккуратно присаживаться на уши и регулярно давить на сына всеми этими разговорами про «уже пора» и «самое время». тогда Женя врал, что ходил на встречи в театры, кино и просто в парки с понятной маме целью, потому что не хотел вываливать на нее боль от той дыры, которая появилась где-то около солнечного сплетения после разрыва с Марусей. ну не мог он заставить себя смотреть на других женщин, когда нужна была одна, единственная. но проблема была в том, что он этой единственной нужен не был. как друг и родной человек, с которым можно было никого из себя не играть и не говорить красивыми словами из пьес и сценариев, да, нужен. а как любовник, больше нет. маме сказать об этом он не мог, потому что тогда она бы без конца возвращалась в это во время их разговоров и тем самым ковыряла и без того почти не заживающую рану. потом Женя врал, потому что при всей той любви, которую Вера Антоновна испытывала к сыну, единственному ребенку, своему Евгеше, она не смогла бы принять тот выбор, что он сделал. выбор в лице Максима Шустова мама не смогла бы принять ни при каких обстоятельствах. и это… это причиняло боль, ведь тогда, когда он так хотел, так нуждался в том, чтобы позвонить маме, мамочке! и рассмеяться в трубку самым счастливым смехом, сначала возбужденно затараторить от щекотки крыльями и лапками бабочек, которые вдруг поселились в животе, потом едва ли не нараспев рассказывать об удивительном чувстве, что поселилось там, где раньше была дыра, что заполнило собой все, что было Женей, все его естество. но он не мог этого сделать, он носил это в себе и безбожно врал о девушках, свиданиях. но голос все равно выдавал – он казался (он был!) более воодушевленным, чем обычно, и это вселяло в Веру Антоновну уверенность, что да, вот-вот ее сын снова будет счастлив с какой-нибудь девочкой, которую он привезет летом для знакомства. но лето шло одно за другим, голос продолжал быть воодушевленным, а потом и вовсе сменился на умиротворенный, что случалось каждый раз с людьми, прошедшими стадию влюбленности и вошедшими в любовь, сильное и густое чувство, но летом Женя исправно приезжал один. в какой-то момент все дошло до того, что жизнь здесь, в Москве была отдельной жизнью, про которую мама почти ничего не знала. сама мама оказалась за ее бортом, в другой, ростовской жизни, которая никак не пересекалась с другой своей подругой. – может, познакомишь нас с милым мальчиком? – женщина проигнорировала неискренний вопрос и кивнула на застывшего на кухне Максима. Женя взглянул на нее и постарался запомнить такое ее лицо – искрящееся любопытством и восторгом от того, что она все-таки осмелилась проделать такой путь и теперь здесь, в доме своего сына. постарался запомнить, потому что после знакомства, точнее после того, как Женя представит милого мальчика, ее лицо изменится, приобретет другие краски, хотя первое время, наверное, никаких красок не будет и вовсе. Боков мог бы умолчать, соврать и в этот раз, но не станет этого делать, потому что судьба буквально столкнула его нос к носу с его многолетним враньем, явно на что-то намекая, и потому что (и это главная причина) Максим такого не достоин, все это – женина трусость и ложь – не должны его касаться, ведь он слишком важен, слишком нужен, слишком удивителен, чист и прекрасен, чтобы можно было позволить лжи и трусости коснуться его. не хотелось бы сравнивать Максима со светом, который вдруг поразил женино жалкое существование, так как это слишком пошло и тривиально, слишком неподходяще ни по форме, ни по содержанию к тому, что на самом деле рождалось в душе Жени каждое мгновение с тех пор, как он заметил Шустова, но за неимением слов, будущих ближе к сути, придется остановиться именно на этом – Максим был (и есть) светом. заметил Женя, а не нашел, потому что Максим ходил рядом задолго до того, как Боков сосредоточил на нем свое внимание. они играли в одном клубе, в одном звене два сезона до того, как у Жени появилась возможность рассмотреть проходящего мимо по сто раз на дню высокого тонкого кудрявого парня, чья улыбка, как оказалась, была удивительной. как бы по-скотски не было называть возможностью расставание с Марусей и первым настоящим большим чувством к человеку обратить внимание на Максима, но это было правдой, пускай и паршивой. первое время Боков отказывался смотреть, хотя очень хотелось, потому что это казалось нечестным по отношению к Марусе и к ним, потому что он же больше года бил себя в грудь и обещал, что она первая и единственная, что больше так не будет, потому что он все еще ее любил. Женя любит до сих пор. но уже по-другому, не так, как, скажем, четыре года назад. он наконец-то смог полюбить как она, ответить ей взаимностью в их новой любви – дружеской, товарищеской и платонической. то, как расцвела Маруся, когда поняла, что он отпустил старую форму их отношений и с искренней готовностью принял новую, сделало Женю счастливым. они снова были близки как родственные души, у них не было секретов, и грудь легко вбирала новую порцию воздуха, а не давилась тяжестью и мукой. Боков отказывался смотреть на Максима, хотя все естество вопило от желания и нужды повернуть голову, поднять глаза и любоваться этим человеком: его развевающимися на ветру во время тренировок на улице золотистыми кудрями, его широкой улыбкой с щербинкой, его глупым смехом и хихиканьем над откровенно дурацкими анекдотами их сокомандников, его храбростью, граничащей с тупостью, с которой он защищает ворота, не жалея себя. противостоять этому было трудно и стало почти невозможно, когда между ними зародилась дружба. совсем не такая, какая установилась с Марусей. то была хрупким и нежным образованием, основанная на робких шустовских улыбках во время совместного обеда в буфете в ледовом дворце, который случился по стечению обстоятельств – демонстративно сесть за другой столик, когда твой товарищ сидит один, как-то странно; одобрительных жениных кивках во время неожиданно завязавшегося разговора о Стивене Кинге, шутках, сарказме и грудном смехе. сначала это было так – неглубоко, на поверхности, но мило и уютно, а потом от разговора к разговору погружения становились все более глубокими, но стремились они не ко дну, а к сущности, кантовской «вещи в себе» только друг в друге. и, когда уже можно было касаться, оставлять свой запах на чужой коже, смотреть все еще хотелось. только теперь хотелось сначала обводить все взглядом, а потом уже пальцами, по-настоящему. дружили два года. а потом зуд, прошибающий все тело, и дрожь в руках стала невыносимой настолько, что целовались первый раз с мокрыми от слез щеками, оттого избитые нервом пальцы соскальзывали с лица, а так хотелось аккуратно – горящая пламенем кожа лица к холодной бледной коже рук. все было очень медленно, чтобы каждый мог обдумать происходящее и в любой момент сказать стоп-слово, но дело было в том, что думать, анализировать, трезво что-то оценивать никому не хотелось, потому что тогда в голове всплыли бы тысяча и одно «не», которые несомненно разрушили бы то хрупкое что-то, которое они пытались строить, бессознательно оберегая от всего вокруг – казалось, что однажды это что-то станет их опорой, их якорем в том хаосе происходящих событий, которые людьми было принято называть жизнью. – как ты себя чувствуешь? – Максим задал этот вопрос мимоходом, кажется, они тогда гуляли по уже стемневшим улочкам Москвы – шли рядом, но за руки не держались. если бы этот же вопрос Жене задала мама или даже Маруся, он с полной уверенностью бы решил: они интересуются его физическим, в крайнем и не в самом очевидном случае психологическим состоянием. но Максим спрашивал совершенно не о том. он спрашивал о них. – на удивление, так, как будто ты можешь укрыть меня от всей хуйни, творящейся вокруг, в своих руках… хотя однажды ты приснился мне с огромными белыми крыльями. если хочешь знать, в них очень тепло… пух хорошо греет, – под конец Жене захотелось свести все к шутке, потому что вдруг он почувствовал смущение и слабость – вот так просто признаться в том, как он себя чувствует; так на словах раскрыться. Шустов широко улыбнулся и, воровато оглядевшись, быстро клюнул губами Женю в щеку. – почему на удивление? – спросил он как ни в чем не бывало, рассматривая асфальт под ногами. – потому что мне всегда казалось, будто это я должен быть… защитником что ли. мы с мамой всегда были вдвоем, и я чувствовал ответственность за нее. потом… потом появилась Маруся. и я же капитан, это тоже накладывает определенный груз, хотя пацаны и стебутся, что кроме нашивки капитан ничем от других не отличается, но это не так, – Боков набрал в грудь воздуха и поднял голову, чтобы взглянуть на черное небо. звезд видно не было. – с тобой я вдруг почувствовал, что за меня тоже кто-то в ответе, что меня тоже может кто-то защитить, если я вдруг не справлюсь, – Женя обернулся. Максим тоже смотрел наверх. – это странно, как думаешь? – вовсе нет. каждому нужен такой человек, и я рад, что смог стать для тебя таким. теперь уже Женя огляделся и быстро поцеловал Шустова, только не в щеку, а в губы. где-то вдалеке послышался пьяный хохот молодежи. они почему-то тоже засмеялись. раздался громкий щелчок. чайник вскипел. мама все еще ожидала представления. Женя обернулся и одними губами прошептал все еще стоявшему на кухне Максу «прости». – Максим, это моя мама Вера Антоновна, – женщина приветливо улыбнулась и протянула руку. Шустов неловко отзеркалил улыбку и подошел ближе, чтобы ответить рукопожатием. – мама, – Женя выдохнул весь воздух из легких вместе с произнесенными словами. – это Максим, мой любимый человек. рука женщины опустилась так же, как и уголки губ. она моргнула несколько раз прежде, чем смогла заговорить. – в смысле? – Максим никакой не гость, он здесь живет вместе со мной. – и к-как давно? – полтора года. Вера Антоновна попятилась, пока не уперлась в диван, на который и села, почти что упала. лицо ее выражало сложное чувство. она переводила взгляд с Жени на Максима и ничего не говорила, только хватала ртом воздух. Шустов предусмотрительно открыл окно на проветривание, и в квартиру тут же хлынул прохладный осенний воздух. Максим не знал, куда себя деть и что делать, просто стоять и в ответ смотреть на Веру Антоновну было глупо и стыдно, поэтому он вернулся на кухню. Женя остался с матерью наедине. – не хочешь ничего сказать? – обратился он к ней первым. женщина поставила локоть на кожаный подлокотник дивана и спрятала в руке свое лицо. вторая ладонь собрала в кулак длинную черную юбку. – ты все это время лгал мне. смотрел в глаза и врал, придумывал все это… – говорила она тихо, но отнюдь не из-за того, что не хотела, чтобы их слышал кто-то еще, а потому что в один миг лишилась всех сил. даже вытолкнуть из горла звук, теперь казалось невозможным. – я не хотел расстраивать тебя, потому что знал, что тебе будет тяжело принять это. – а теперь что, уже не хочешь не расстраивать? – вырвался истеричный смешок. Вера Антоновна покачала головой, растерло лицо руками и потом все-таки убрала руку, выглянула из своего укрытия и посмотрела на сына. – я не знаю, что тебе сказать, Жень. мне кажется, что ты просто глупо шутишь, – она произнесла это так, что стало ясно – ей не казалось, она отчаянно хотела, чтобы это было шуткой, игрой, да хоть помутнением разума. но вместе с тем она хорошо знала своего сына (по крайней мере, до сегодняшнего дня) и видела, что все серьезно. – с Марусей вы расстались из-за…? – нет. с ней мы расстались задолго до этого. – почему? теперь-то можешь сказать правду, – мама говорила с ним, а сама смотрела в сторону кухни и не могла отвести взгляда, словно там что-то страшное. – просто так иногда случается, мам. чувства прошли и… – это было неверным определением, совершенно неверным. их чувства не прошли, они стали другими. возможно, если бы это случилось лет через пятнадцать, когда у них с Марусей были дети, загородный дом и сытая, спокойная жизнь, они бы не разошлись. но у них всего этого не было. – тогда откуда тебе знать, что это, – она несколько презрительно ткнула ладонью пространство по направлению к кухне. – не пройдет? откуда тебе знать, что это все так серьезно, что можно рушить свою привычную жизнь? нашу жизнь, Женя! – а вот и первый раз, когда она сорвалась на крик. – откуда тебе знать, что это стоит потерянного времени и… возможностей, – последнее слово Вера Антоновна произнесла с каким-то кислым привкусом и даже сама оттого поморщилась. – я и не знаю. я просто чувствую, что люб… – нет! – женщина вскочила с дивана и выставила перед собой ладонь. – пожалуйста, нет! не произноси это слово. – почему? – твой отец сказал мне это лишь однажды, потому что для него было немыслимо разбрасываться этим признанием направо и налево! второй раз он сказал это тебе, когда младенцем первый раз взял на руки, а ты теперь так просто хочешь произнести это слово, когда… когда даже не знаешь, стоит ли это потраченного времени?! тогда какое вообще право ты имеешь говорить об этом чувстве вслух, если ты понятия не имеешь, что оно из себя представляет! – мама была в гневе. она была в ярости и говорила обидные слова. но Женя знал правду и сегодня, прямо в это мгновение он был готов выплеснуть эту правду перед ней. – я имею представление, мама, что оно из себя представляет. я знаю об этом даже больше, чем ты и мой отец, – женщина оскорбленно отшатнулась от него, словно сын замахнулся на нее. – потому что в отличие от вас я знаю и принимаю тот факт, что у любви бывают разные формы, но содержание одно. можно любить человека больше жизни и сказать ему об этом всего лишь раз, можно любить человека так сильно, что навсегда похоронить себя вместе с ним, да, можно все это сделать, мама, но это не единственный способ выразить свою любовь! можно полюбить женщину и поместить в нее весь свой мир и потом остаться ни с чем, потому что она перестает спать с тобой, можно озлобиться, потерять себя и перестать ориентироваться в этой дурацкой жизни, а можно просто, блять, понять, что вы по-прежнему любите друг друга, вы по-прежнему дорожите друг другом, но только для этого необязательно жениться и ложиться в одну постель. а еще можно встретить другого человека и понять, что весь твой мир на этот раз в него не поместится, потому что он сам по себе – целая вселенная, которая способна принять тебя настоящим. и это тоже любовь, мам. но ты настолько зациклилась на том, что и как было у тебя с отцом, что считаешь, будто это единственно верный вариант. но нет, вариантов много, надо лишь найти подходящий для себя. и я нашел. от стен отскочил звук соприкосновения кожи к коже из-за хлесткой пощечины. женщина вложила в нее весь свой гнев и отчаяние – женина голова отвернулась в сторону от удара. – не смей порочить имя своего отца, – слезы побежали по ее лицу. Боков приложил ладонь к горящей пламенем щеке, и мама заплакала еще сильнее. она никогда его не била. – ты меня не слышишь. я ничего не порочил, я пытался объяснить тебе… – похоже, мне не стоило приезжать без предупреждения, – она взяла одну из сумок, видимо, ту, в которой лежали личные вещи, и направилась к входной двери. – если ты предпочитаешь закрываться от правды и меня, то да, не стоило, – Женя произнес это, когда мама уже обулась и протянула руки к висящей на крючке ветровке. с белыми бабочками на внутренней стороне капюшона. – я остановлюсь у тети Инны, – Инна была двоюродной сестрой Веры Антоновны и жила в Люберцах. – как тебе угодно, – женщина снова сморщилась. Женя специально выбрал именно такие слова, чтобы она понимала – все происходящее является результатом только ее выбора. – я вызову такси. – хорошо. я подожду внизу, – и она ушла. просто захлопнула за собой дверь и ушла. Боков вернулся в спальню, где лежал мобильный телефон. он заказал такси через приложение. машина обещала прибыть на место в течение одиннадцати минут. Женя сел на край кровати и уставился в экран телефона, на котором двигалась красная машинка. через какое-то время в комнату вошел Максим, немного, правда, потоптался у двери, потом все же прошел вглубь. остановился около кровати и наверняка рассчитывал присесть, но Боков вдруг обхватил его талию руками и уткнулся лицом в живот. Максим начал гладить его по коротким (пять миллиметров, наверное) волосам одной рукой, вторую – положил на плечо и едва ощутимо сжал – не до боли, но так, чтобы было ясно «я здесь. я рядом». – все образуется, – тихо произнес Шустов. – я знаю, – это было правдой. он знал свою мать и знал, что она очень сильно его любит, поэтому рано или поздно все действительно встанет на свои места. но только внутри все равно что-то отчаянно скребется, рвет мышцы и ломает кости. – просто… я не был готов к этому сегодня. Максим благоразумно промолчал, потому что было очевидно – к такому нельзя быть готовым никогда. даже если сознательно идешь на такой разговор, уверенность в том, что ты якобы готов принять удар, полная чушь! – хочешь чай? я заварю твой любимый облепиховый, – Женя поднял голову, упираясь острым подбородком Максу в живот. тот положил ладонь Бокову на лицо и чуть отстранился, чтобы опуститься перед ним на колени. теперь их глаза были на одном уровне, и не было нужды задирать голову. – хочу, – Боков наклонился вперед, чтобы поймать своими губами чужие. как странно, «поймать», хотя Максим совершенно точно никуда не убегал и нигде не пытался спрятаться. Женя «ловил» его губы из страха, как бывало каждый раз, когда в момент нервного напряжения цепляешься за руку стоящего рядом человека. так и Женя – цеплялся, ловил, хватал и держал крепко-крепко, потому что казалось отпусти, и оно выпорхнет из окна белой бабочкой и канет в московских сумерках. через час на телефон пришла смс от тети Инны. мама благополучно добралась до своей сестры. // на следующий день им и еще парочке ребят прилично влетело за невыполненное домашнее задание – Соколов дал дополнительные семь кругов с ускорением. в остальном тренировка шла как обычно – холодный воздух, гладкая поверхность льда и ставшее за столько лет уже привычным полусогнутое положение и крепкая хватка на деревянной гнутой палке неплохо отвлекали от житейской суеты. – Боков, если б домашку не проворонил, – сюда так и просилось «не проебал», но Алексей Палыч был интеллигентом не из Питера, а из Карелии, но тем не менее предпочитал лишний раз язык не марать. – был бы сегодня молодцом, а так, учиться тебе и учиться, Боков, – Женя довольно кивнул. он действительно неплохо поработал сегодня. только среди ребят прокатился какой-то смешок, который тут же был пресечен соколовским «заткнули варежки». – значит так, если… нет, когда, слышите меня, когда обыгрываем «ладу», выходим на пятое место. если вдруг ваши мозги и ноги поражает какой-то злой рок в назидание за то, что мы не слушаем тренера и не делаем домашку, – армейцы снова захихикали. – и мы отдаем «ладе» свои честь и достоинство, – да, Алексей Палыч любил изъясняться красиво, нетривиально, с использованием метафор и эпитетов. – а «сибирь» проигрывает «ска», мы откатываемся на седьмое. это я в сотый раз проговариваю для чего, а, Боков? – едва ли не смеясь, снова обратился к нему Соколов. – для того чтобы мы собрались и почувствовали ответственность перед этим матчем. – правильно, Боков. а все почему? – потому что каким бы слабым соперник ни был, нельзя его недооценивать. – удивительно, Боков, как у тебя память работает. все-таки не все, что я говорю, ты пропускаешь мимо ушей, – пожурил его тренер, а после наконец-то распустил команду до завтрашнего дня. в раздевалке уже после душа его играюче толкнул Ленька Лисовец. он уселся рядом с Женей на скамейку, чтобы натянуть на еще мокрую кожу носки. – ты че, Жек, домашку-то не осилил? – ага, какой пример вы подаете команде, товарищ капитан, – поддакнул проходящий мимо в одном полотенце Леха Груздин. другие засмеялись. – да как такую хуету до конца-то досмотреть? сдался на втором периоде, скукота смертная, – отшутился Женя, шлепнув полотенцем по спине снова проходящего мимо Груздина. в ответ ему чуть в лоб не прилетела бутылка с водой, благо с реакцией у Бокова все было хорошо. Лисовец согласно промычал и начал копаться в своем рюкзаке в поисках дезодоранта. Воронцов и Рудской кинули всем «пока» хором и покинули раздевалку. Груздин плюхнулся на скамейку рядом с Максимом и закинул ему на плечи руку. – молодой, ты чего такой печальный сегодня? – Леша запустил свою огромную пятерню в подсохшие кудрявые волосы и взлохматил их. – не выспался просто, – спокойно ответил Максим. он действительно был сегодня сам не свой, слишком серьезный и сконцентрированный на хоккее, чем обычно. Шустов, конечно, глупые анекдоты не рассказывал, пошлые шутки не шутил, но в компании всегда реагировал на подобную дурость со стороны сокомандников смехом или хотя бы улыбкой. а сегодня и на тренировке слова лишнего не сказал, и вот в раздевалке молчал. – и чем ты был занят ночью? – вопрос был обычным, но интонация, с которой Груздин его выдал, была слишком откровенно говорящей. Максим сморщился, но из-за того, что в это время укладывал вещи в сумку, Леша этого видеть не мог. Лисовец рядом хихикнул и уже раскрыл рот, чтобы наверняка тоже ляпнуть что-нибудь эдакое, но Женя пресек попытку. – отвянь от него, Лех. – ладно-ладно, раз товарищ капитан просит, – Груздин поднял руки, закатил глаза и наконец-то ушел на свое место дальше собираться. Леня, которому обломали все веселье, тоже вернулся к своим делам. Боков и Шустов вышли вместе, попрощавшись с оставшимися в раздевалке парнями. – действительно не выспался? или так, для Лехи сказал? – они сели в машину и ждали, пока сбросятся обороты, чтобы тронуться. – долго не мог уснуть, – Максим пристегнулся на пассажирском сидении и сжал руки в кулаки на коленях. – я подумал, может, мне съехать пока? Женя оторвался от телефона, в котором листал плей-лист в поисках какой-нибудь ненавязчивой песни или даже просто музыки без слов, и серьезно посмотрел на Шустова. тот разглядывал свои руки, опустив голову. парочка золотистых завитушек из его волос вылезла из-под красной шапки и упала на лоб. – послушай, мама… – мне кажется, это неправильно. она приехала к тебе, а теперь вынуждена стеснять какую-то женщину в Люберцах. – ее никто не выгонял из нашей квартиры, – Боков намеренно сделал акцент на предпоследнем слове. он положил телефон на переднюю панель и дотронулся до лица Макса, убирая выбившиеся прядки обратно за кромку шапки. – она сама приняла такое решение. – это неправда. после такого у нее не было выбора. – выбор есть всегда, – несколько жестко произнес Боков. обороты наконец были сброшены, можно было ехать, но он не спешил трогаться. – ей просто нужно время, чтобы все обдумать и взвесить. домой она не собирается, поэтому, думаю, надеется на как минимум еще один разговор. просто ей надо остыть. мы не должны разъезжаться, потому что у моей мамы кризис картины мира. – наверное, да, – прозвучало спустя какое-то время. по правде, этот ответ не удовлетворил Женю, но решать такие вопросы лучше дома, поэтому он просто взялся за руль и его бмв м5 выехала со стоянки ледового дворца. за ужином они снова вернулись к этой теме, и Женя использовал, наверное, весь свой лексикон, все свое терпение и весь пыл, объясняя, втолковывая Максиму, что они ничего не должны делать с собой из-за произошедшей сцены. это было дело Жени и его матери, даже в большей степени именно его мамы, так как это она должна была разобраться в себе и прийти к каким-нибудь выводам. Максим тут ни причем, и взваливать на себя какие-либо испытания он не то что не должен, а это даже его не касалось! однако вопреки всем стараниям убежденным Шустов не выглядел. он, конечно, кивнул, вымучил из себя улыбку, но тоска на дне глаз все-таки залегла. через пару дней Жене начало казаться, будто он снова находился в декорациях четырехлетней давности, когда их союз с Марусей начинал распадаться. это так напугало его, что в тот вечер, когда они приехали домой после матча с «ладой» (после победного матча! 3:1, между прочим), он крепко поцеловал Макса в губы и увел в спальню. от того эмоционального напряжения, в котором Боков находился последние дни, все тело стало более чувствительным в десятки раз, и потому Женя очень чутко вбирал в себя все, что происходило: каждое максово движение, каждый его вздох, всхлип и стон, каждый вдох и выдох, только чтобы не упустить звоночек, красный флаг, да хоть что-нибудь, что запульсировало бы в голове Жени «ТЫ ТЕРЯЕШЬ ЛЮБОВЬ ВСЕЙ СВОЕЙ ЖИЗНИ!» но ничего из этого не случилось. наоборот – в какой-то момент Боков едва ли не расплакался от того, что Максим держал его в своих руках как драгоценность и каждый вздох Шустова был для того, чтобы сдуть с кожи Жени пылинки. – мне показалось, что я начал терять тебя, – честно признался Боков, когда в воздухе почти растворился запах любви. – прости, – в висок прилетел поцелуй-бабочка. – я все еще переживаю по поводу Веры Антоновны. Женя приподнялся на локтях и взглянул Максу в глаза. – хорошо. я принимаю твои переживания, но только, пожалуйста, говори со мной об этом. Максим с готовностью кивнул и вновь припал к чужим и без того зацелованным губам. // хэппи энда не случилось. мама действительно вышла на связь через неделю после ссоры. они с Женей встретились в скромном кафе неподалеку от железнодорожного вокзала. поезд «Моксва–Ростов-на-Дону» прибывал через два часа. говорила в основном она, не в силах оставить в покое бедную чайную ложку, которой помешивала уже давно растворившийся сахар в чашке. – спасибо, что дал мне время, – начало было оптимистичным. Женя даже подумал, будто все может закончиться хорошо. – я подумала над твоими словами и твоим… – она вздохнула и наконец отложила ложку на блюдце. – выбором. я тебя люблю в любом случае. ты мой единственный ребенок, и я всегда буду рада тебе в моем доме, всегда буду рада твоем звонку или сообщению, но… но М-максима как твоего… твоего спутника я принять не готова. по крайней мере пока. может быть, чуть позже, но не сейчас. Жене сказать было нечего, ведь это не горячное решение, принятое на эмоциях, это вывод, некий итог, который Вера Антоновна подвела, предварительно все обдумав. она не колебалась, подбирала слова, чтобы сына не обидеть, но при этом точно донести свою точку зрения, поэтому говорить тут больше не о чем. они посидели в кафе еще минут сорок, разговаривая на отвлеченные, едва ли не светские темы. потом Боков помог матери добраться до вокзала, где они потратили еще двадцать минут на очередь для проверки багажа, так как один из аппаратов вышел из строя, и дорожка из людей вытянулась до самого крыльца. на перроне женщина как всегда крепко обняла сына, сдерживая слезы, погладила его по щеке и волосам, уже гнусавым голосом пожурила его за то, что не носит шапку. Женя поцеловал ее в щеку, залез вместе с ней в вагон, чтобы помочь с сумками, и стоял на перроне, пока поезд не тронулся. Вера Антоновна махала ему рукой из окна. сезон для «цска» закончился как-то быстро. они вышли в плей-офф и слили в одной четверти финала «металлургу». это было обидно, не до слез, конечно, как если бы в финале продули, но все равно ощутимо. хотя Алексей Палыч и похвалил их за неплохую игру и динамику в сезоне в целом, парни лишь вяло покивали и что-то невнятное пробубнели. – чем займешься? – Женя только что закрыл чемодан, нагруженный вещами. ночью он улетал к маме в Ростов на неделю. потом они с Максом вместе на машине поедут в Нижний Новгород к его родителям – обещали помочь Николаю Ивановичу поставить повалившийся еще весной забор и прибраться на кладбище у родственников. в Новгороде рассчитывали тоже провести неделю, и уже после со спокойной душой хороших сыновей планировали рвануть куда-нибудь, где белый песок, голубая вода и красивые дорогие виллы. – поеду в Питер к Петьке. Костян еще обещал приехать, сгоняем с ними на какие-нибудь озера, – Шустов пожал плечами, смотря в одну точку – наклейку со знаменами их клуба на внешней стороне черного чемодана. Женя поднялся с пола и подошел ближе, чтобы обнять. Максим легко поддался и уткнулся носом куда-то между шеей и плечом. – ну чего ты? – тихо спросил Боков и поцеловал золотистую макушку. – просто не по себе немного от того, что ты уезжаешь снова один, хотя… хотя она все знает теперь. с той маминой поездки прошло больше полугода, и Максим, видимо, надеялся, что к лету Вера Антоновна все переосмыслит и скажет добродушное «а приезжайте вместе, парни!», но она не изменила своего мнения, и в Ростов Женя летел один. – мне жаль, что ты все еще переживаешь по этому поводу. – ты в этом не виноват. никто, собственно, не виноват. просто… я не знаю даже. вроде все хорошо, все как всегда, но потом становится грустно от того, что она вот так. – дай ей время. это непросто так сходу взять и принять. – я знаю… но что если она никогда не примет? Боков вздохнул. ответ был очевиден, но не совсем приятен. – тогда придется смириться с тем, что есть. вот и все. никакого большого секрета нет, нет ни зелья, ни специального заклинания. иногда какие-то вещи изменить нельзя, их надо лишь принять и смириться, жить дальше, не закрывая глаза и проходя мимо, а понимая, что просто сложилось именно так, что просто от тебя это не зависит и не в твоих силах это изменить. возможно, однажды покажется, будто так было всегда и это само собой разумеющееся, а, может, и нет. может, это до конца жизни будет ощущаться как глухая боль. это станет ясно только в конце жизненного пути. и это константа. – я тебя люблю несмотря ни на что, – Женя снова поцеловал Максима в волосы и крепко сжал в своих руках. – я тебя тоже. их чувства и совместное существование тоже было тем, с чем кому-то в этом мире надо было смириться, принять в свои объятия или просто кивнуть и пройти мимо. потому что их чувства тоже были константой, тоже было тем, что просто было.