Щеглово

      Олег не знает. Он просто смотрит на прижавшееся к стене тело в кровати, которое изувеченными пальцами вцепилось в собственные же волосы, и на самом деле не знает. Не знает, можно ли здесь что-то починить, сколько на нём вины и хоть немного обратимы ли последствия. Надо было сказать правду ещё тогда. Сказать, что он не на два года, что он не такой, как Разумовский, что он так просто не может, что хочет тоже быть в жизни кем-то и на что-то жить, что из себя выводит контроль каждого действия. Надо было, но не смог. Просто было стыдно. Стало ли это переломным? Олег, наверное, так и не узнает. А увидит ли Серого вместо тела из оголённых нервов — тоже вопрос. Но здесь, в какой-то избушке, где остановилось время близ посёлка Щеглово, было немного легче, чем в родном Петербурге. В густом лесу никто не станет их искать.       Волков стоит в дверном проёме ещё немного, перекатывая между пальцами стеклянный сосуд с таблетками. Всё-таки проходит вглубь комнаты и садится на самый край кровати. Кровать отвечает скрипом старых железных пружин, а Серый — полным замираем. Олег не может и предположить, что у него творится в голове основную часть времени, но наверняка знает, что от личности в нём остаётся в таких состояниях достаточно мало. Обычно Разумовский помнит свои имя, фамилию и отчество. Реже — только имя. В возрасте может на пару лет ошибиться. Иногда вспоминает свою компанию и Марго. Почти всегда вспоминает самого Олега, если это так можно назвать. По крайне мере, не умоляет отпустить за выкуп при полной блокировке счетов, а только пытается ему, живому Олегу Волкову, доказать, что он ненастоящий.       А Олегу остаётся только цепляться за тот клочок разума Серого, когда он чётко на шахматной партии показал, что нужно делать. Насколько это был тот, которого Волков оставлял на перроне пять лет назад? Пункты с вандализмом объектов искусства и минированием детского дома шли вразрез всему тому, что Олег про Разумовского помнит, но больше в этой сплошной пустоте зацепиться было не за что. И если это и был последний раз, когда Серый вынырнул из беспамятства, то это делает обязательным к исполнению абсолютно всё, что он рассказал и показал. Волков, на самом деле, и сам наводил дополнительные справки для себя, в который вошло по меньшей мере двадцать имён и фамилий, напрямую вредивших, — это были и сотрудники полиции, и психиатрической лечебницы, и журналисты, и те, из-за кого Серый остался без «Vmeste». Конечно, после того, как он осуществит всё, что захотел Разумовский, то уберёт всех оставшихся по личной инициативе. Потому что единственное, что Олег точно знает — так надо.       Он двигается немного ближе, но всё же выдерживает то безопасное расстояние, на котором Разумовского ещё не трясёт от паники, как от эпилептического припадка.       — Серый, — Олег просто зовёт его по имени, чтобы привлечь в реальность. Попытки что-то объяснить давно показали свою неэффективность. — Тебе по времени пора.       Выжидает терпеливо ответной реакции. От препаратов, которые Олег вытащил из кабинета Рубинштейна вместе со схемой лечения, Серый никогда не отказывался. И, кажется, это давало какие-то свои результаты, но сейчас утверждать ещё было сложно, просто Разумовский приближается к состоянию овоща или в самом деле приходит в себя и в обозримом будущем может что-то вспомнить. По крайней мере, в первые дни за пределами диспансера были совсем невыносимыми и эффект от препаратов казался минимальным. Весь Серый тогда, как только взгляд прояснился, видимо, от чего-то наркотического, был одной сплошной истерикой и нервным срывом, в каком-то очевидно ненормальном состоянии, как оголённый провод. Забивался в угол, не подпускал к себе, много и судорожно просил объяснить, зачем его увезли, кто увёз и почему снова видит перед собой образ Олега. Может, в итоге просто устал и молча делал, что требуется — например, самостоятельно ел. Но выпускать его из комнаты и давать доступ к каким-либо средствам связи или информации Волков ещё не рисковал. Привёз книги и альбом с карандашами, но Серый к ним ещё не прикасался.       Разумовский тихо приподнимается на локтях и смотрит с подозрением. Всегда так смотрит, когда Олег что-то приносит, как будто ждёт, что обязательно с едой или препаратами прилагается какой-то подвох, но всё же принимает. Не сказать, что сейчас взгляд у него был какой-то шибко ясный, но и не совсем две пустышки. Очевидно, что-то пытается понять или вспомнить.       — Ты что-то хочешь? — решается спросить, когда Серый наконец выпивает капсулу.       — Понять.       Олег понимающе кивает и пожимает плечами. Не рискует приблизиться или лишний раз тронуть, глядя на подрагивающие острые плечи. Хочет уже хотя бы дотронуться, но понимает, что это может вызвать полный откат того, к чему он так долго Разумовского вёл — толики осознания себя.       — Я тоже.       Серый сверлит его ещё недолго в попытке сфокусироваться, но больше ничего не отвечает и накрывается тяжёлым одеялом. Олег понимает, что сейчас ему ничего не остаётся, кроме как не трогать, не говорить и тихо закрыть за собой дверь в комнату.       Работы ещё достаточно.

ИГОРЬ ГРОМ, 02:14

Вспомни, где обезглавил шакала.