Смена четвёртая. Как хорошо!

Клянутся лишь идиоты, лишь влюблённые и лишь девчонки. В этом есть смысл, и пусть эта идея пришла в голову Саки очень давно, только сейчас он понял, как сильно ошибался. Или всё-таки нет? Вечерело. Небольшие домики, стоящие полукругом у кострища были пусты — нигде свет не горел. Стрекотали кузнечики, это напоминало жужжание, сливающееся в один сплошной шум. Но насекомых было слышно плохо, дети, обступившие Барри со всех сторон, требовали свой фейерверк. Или два. Те, кто поумнее старались обменяться, те, кто по смазливее, старались плачем вымолить себе хотя бы три палочки. Джейсон относился к первому варианту, Теркель — ко второму. Не будь этот рыжий мальчик его другом, Джейсон бы точно пустил в ход ломик. Благо, дело обошлось и счастливый Теркель, с соплями наперевес, чуть ли не подлетел к Джейсону, держа в руках небольшие продолговатые палочки. — Удивительно, как Барри тебя не прикончил, ты так орёшь, — цокнул Джейсон не без издёвки, но способ Теркеля был объективно выигрышнее. Не будь Джейсон таким упёртым — уже последовал бы примеру друга. Чуть поодаль от мальчишек, Джоанна и Дорис разглядывали попавшиеся им хлопушки. На самом деле они обе не очень любили резкие звуки и вспышки, поэтому просто планировали забрать их с собой до лучших времён. Сейчас они непринуждённо болтали о чём-то своём, им-то точно был слышен стрёкот кузнечиков. То и дело Джоанна поглядывала на кричащих Теркеля и Джейсона. На самом деле орал только Джейсон — на Теркеля, разумеется. Ещё не начавшийся «праздник» уже её раздражал. — Пойдём в домик? Не хочу слушать, как эти придурки орут, — Дорис согласно закивала. Как не конфликтный человек ей было неприятно глядеть на то, как ссорятся другие — визг и матерные слова не улучшали ситуацию. — Ты думаешь можно? — Дорис ещё колебалась — вдруг кто-нибудь заметит, что они ушли никого не предупредив? Вдруг это обязательно? — Думаю да, в любом случае мы сможем в любой момент вернуться обратно, — дёрнула плечами Джо. Дорис неуверенно кивнула — домик ведь и правда не далеко от костра, почему бы им просто не переждать самую громкую часть в домике? Это ведь никому не повредит! Джоанна и Дорис быстро засеменили к домику, держась за руки. Хорошо, что все дети сейчас дерутся за лучшие фейерверки — они с Дорис смогут поиграть во все игрушки, и никто не начнёт их отнимать! В озере рядом с лагерем отражаются звёзды, Нигель бродит по дну, то и дело опуская глаза на искажённое небо, отражающееся в мутной воде. Они с Саки решили не идти на фестиваль — сложно вообще назвать это фестивалем, но раз Саки назвал это так, значит, так оно и будет называться. Вместо этого они решили пойти к озеру и искупаться — вода в водоёме остывала, но была ещё достаточно тёплой, чтобы можно было купаться. Саки был чуть впереди, в сумерках, но при свете луны его спина отливала бронзой. Нигель не хотел нарушать молчание. — Саки? — всё же прервал тишину Нигель. Вся эта ситуация смущала, тело, находившееся в напряжении, потряхивало. Саки медленно повернулся к нему и, о боги, как же сильно забилось сердце Нигеля в этот момент. Это был Саки, но какой он был! Сейчас, после всех этих поцелуев и ласк, им обоим хотелось чего-то большего. Нигель чувствовал краску на своих щеках, его пубертат всё же давал о себе знать — стоило лишь вспомнить их ладони, сцепленные в замок, дыхание Саки на его шее, непроизвольное движение бёдер и всё в мире отходило на второй план. Он неуверенно шагнул вперёд, вода замедляла его, но он упорно шагал по дну. Эта сумасшедшая игра гормонов — будет ли она и дальше? Будет, если им будет за двадцать? А после тридцати они всё так же будут видеть в друг друге объект обожания? И даже на смертном одре они оба будут держаться за руки и говорить о своих чувствах друг к другу? Правда ли это то самое чувство? Те самые ощущения, которым поэты, писатели, художники и философы посвящали свои жизни? Эти неловкие касания к бёдрам, неуверенный взгляд, дрожащие от волнения ладони — это ли можно назвать любовью? Та ли это любовь, возвышенная и построенная на доверии? Если и так, то почему это всё выглядит так просто? Им просто повезло? Нигель жмётся плотью о плоть, заставляя Саки пробормотать что-то неразборчивое. Настаивает, но всё ещё уважает границы, прижимается, но ладонью прикоснуться не смеет. Ждёт и надеется. Дрожит и чуть ли не молится. — Ты сумасшедший, — хрипло проговаривает Саки, наклоняясь для поцелуя. Этот поцелуй смазанный, пропитанный сомнением, однако вместе с тем приходит ясность, как будто нашлась потерянная страница из книги или пазлы сложились в задуманную автором картинку. Ладони Саки опускаются на бёдра парня, и не успевает Нигель возразить, как тот с лёгкостью поднимает блондина вверх. — Это ты сумасшедший, что ты творишь, вообще?! — шёпотом протестует Нигель. Сейчас ему приходится обнимать Саки за шею, чтобы не потерять равновесие, нельзя сказать, что он против. Так их лица на одном уровне — лицо Нигеля может даже чуточку выше. Его цепкие пальцы неосознанно царапают кожу Саки, но даже если тому и больно, он не подаёт виду. Вода окутывает их, звёздное небо, столь отчётливое этим вечером отражается в водоёме мутными волнами. Саки чувствует как ягодицы Нигеля трутся об него, это безумие, просто нелепица, но как же это пиздецки приятно. Вместе с этим Нигель чувствует трение, его неустойчивое положение подразумевает, что он будет прижиматься к партнёру как можно ближе и именно в этом проблема. Он зажат между собственным телом и телом Саки. Пробный толчок бёдрами, Саки проникает меж ягодиц Нигеля. Он не внутри, но в то же время и не совсем снаружи — кожа друга обжигает, создаётся иллюзия настоящего проникновения. Блондин жмётся к нему, продолжая тереться об его живот. Голова начинает кружиться, когда Саки начинает движение между ягодиц друга. Отдалённо, Нигель слышит собственные стоны, он почти видит их обоих со стороны и вид ему определённо нравится. Саки пообещал Нигелю, что это не на один раз. Поклялся собой, жизнью, смертью, жуком, этим чёртовым лагерем поклялся — лишь бы Нигель не нервничал. Пульс у обоих ещё не пришёл в норму, обмякшие тела лежали на траве полностью голые — одежда сушилась здесь же, на ветке берёзы. Стрекотание кузнечиков не прерывало идиллии, их ладони, ещё не до конца высохшие, но сцепленные в замок, будто служили доказательством, что всё произошедшее — правда. Не игра, не спор, не подростковая фаза. Что-то настоящее и ценное. Как хорошо, что впереди ещё всё лето.