Шуху/Юйбэ, NC-17, слэш, тентакли Изобилия, элементы эро-гуро и туманный таймлайн :D

Юйбэ ожидал от эманатора Изобилия нечто странно-чужеродного, вроде пары рогов, как собственные, или копыт вместо конечностей, но существо перед ним по-человечески обычно: если не считать красно-охровых узоров на лице и браслетов из бечевки и драгоценных камней. Те, как тяжелые кандалы, обвивают его запястья, щиколотки с босыми ступнями, длинную сильную шею. Похожа на волчью. Это странно, должно быть. Юйбэ думает о цепях и блеске рубинов, когда Шуху касается его бедра. Его ритуальные одежды уже давно задраны. Длиннопалая шершавая ладонь гладит кожу, ногти — царапают, но Юйбэ все равно старается думать о перезвоне камней, как они качаются от каждого движения запястий. Вокруг них жарко, сам воздух пристает к телу, и он вновь старается об этом. В ушах звенит. Что угодно, лишь бы не… — Не стоит меня бояться, — Шуху улыбается, догадывается Юйбэ, — В конце концов, именно старейшина первым пришел ко мне. Голос эманатора ему чудится отравленным медом, от которого сворачивается желудок и облазит гортань. Впрочем, Юйбэ молчит. Эманатор прав, как никогда до. Пусть Изобилие забирало из головы разум, ломала психику Облачным рыцарям Марой, но Шуху хитер и проворен, будто от Яоши у него лишь красные колосья пшеницы на лбу. Ступней касаются заостренные побеги лозы, и Юйбэ вздрагивает. — Видимо, Лофу пострадал сильнее, чем вы надеялись, раз они пожертвовали именно… — …Меня, — заканчивает за него Юйбэ, расправляя плечи, — Мерзостям давно не напугать меня. Не думай о себе слишком много, эманатор. «Я вызвался сам, сам!», старейшина хочет кричать, но ограничивается только кивком — споры ни к чему, ведь сама жизнь — не то, чему стоит противиться. Изобилие, эманаторы, колючки на лозах, что всползая выше, вспарывают ему плоть, оставляя длинные багровые струйки крови. Шуху хмыкает, и он готов вздрогнуть вновь. Сдерживается. — Ты готов, Верховный старейшина? «Это жертва. Это должно было случиться». Вместо ответа Юйбэ раздвигает перед ним бедра, предлагая всего себя на метафорических ладонях Яоши. Несколько колючек кусают за внутреннюю сторону бедра, колено, разгрызая до крови и там — можно представить зубы-жвала полчищ Роя, Императора Инсекторума Тайззиронта. Тот уже мертв или поглощен галактикой, но думая о жизни-Изобилии, нельзя не вспомнить и его. Распространение. Постоянство Луна, прародителя всех видьядхара. Его долг, как защитника Лофу. Юйбэ вскидывается и шипит, когда лозы царапают ягодицы, а Шуху склоняется к нему. Мокрый и раздвоенный, словно бы змеиный, язык лижет ему шею, клыки царапают рядом с дергающейся артерией. Когда кончик одной из лоз проникает в него, Юйбэ начинает кричать. Несколько длинных седых прядей Шуху падают ему на грудь, щекоча соски, и от перенасыщения, этой перегрузки ощущениями Юйбэ кажется, что он вот-вот умрет, пойдет против заветов Луна и биологических особенностей вида — да, он был бы не против умереть. Может, хоть так исчезнет этот язык и… Гибкая и твердая, но все равно мягче, чем член, лоза двигается в нем наподобие фрикций; внутри раздирает болью. Ему приходится кусать язык, чтобы не завопить вновь — эманатор наверняка бы позабавился. Но он не станет. По крайней мере, не сейчас. Шуху смеется ему в ключицу, кусаясь и царапаясь обветренными губами: — Хорошо держишься, — драгоценные камни: рубины, изумруды, ярко-розовые, как распахнутый рот, турмалины перестукиваются, и это раздражающе-громко, — Но надолго ли? Шуху немилосерден, лоза в теле — тоже, но Юйбэ заставляет себя сглатывать с кровавой слюной крики, проклятия и слезы, и легко подумать, что это не с ним. Ладони, обмотанные грубой бечевкой, сжимают тело — оно не его; конечности, пальцы, дрожащие брови, затекшая под ногти розоватыми узорами кровь — нечто чужое, отдельное от души, как будто перерезали пуповину. Это не он. И это пройдет. Шуху устраивается между бедер. Он приспускает с таза тряпье, которые больше подошло бы бедняку: рваное и грязно-зеленое, из какой-то неизвестной Лофу ткани; его член обвивают вполне человеческие вены. На конце — нежная головка с темной щелью уретры. Ствол узкий и длинный, уже твердый от возбуждения. Юйбэ задумывается — «он человек?» Потом качает головой, мол, если и был, то уже давно. Яоши обращает людей в Мерзости, трупы — в гнилые шевелящиеся груды мяса. А эманаторы… ближе, чем кто-либо еще. Из нутра исчезает побег: там наверняка все в крови, изодрано до отслаивающейся кусками плоти. Юйбэ не чувствует — от боли немеет ниже талии, именно поэтому принять член Шуху так легко. Он улыбается, едва не смеясь ему в лицо. На губах собирается кровь. Шуху целует их; кровь видьядхара холодная, соленая, он узнает. Похоже, но совсем не то же, что людская или звериная. Из крови Верховного старейшины вышли бы красивейшие руны-узоры. Он подумает об этом потом — обязательно. Шуху толкается между ягодиц с хлюпаньем крови, а лозы собираются вокруг запястий старейшины, как предостережение: ими он плетет облачные гимны. Призывает дождь на Лофу, танцуя среди Чешуйчатого ущелья. Ими он держит власть над видьядхара, Шуху же — над ним. — Они тебе еще понадобятся, — он шепчет, маниакально блестя глазами, когда Юйбэ инстинктивно вырывается, мечется под ним. — Ты же не хочешь подвести свой народ? Тот успокаивается: да, не хочу. Облизывает сочащиеся красным губы: они горькие от слюны Шуху, какие-то гнилостно-травянистые. Между ног у него горит огнем, но в пальцах все равно колюче-холодно — а член внутри кажется крупнее, чем есть на самом деле, это только усугубляет. Шуху трахает по-животному глубокими толчками, скалит крупные, как у хищного зверя, клыки. Те поблескивают слюной: осколки стекла на солнце. В змеиных узких зрачках-щелках Юйбэ видит свое перевернутое отражение — распятого и униженного Верховного старейшины. На бедрах сохнут, сворачиваясь, красные разводы; собственный член мягок и лежит на животе, и даже кое-где, будто плохой макияж, на его теле фиолетово-бурые гематомы. Лозы — вывернутые из брюха кишки, колючки — остова костей. Юйбэ чувствует себя вскрытым: рыбой или птицей с отрезанными крыльями. Тогда Шуху вызывает из подпространства клинок, древний и кривой, ритуальный. Заговаривает, медленно-сильно: — Старейшина ведь не думал, что Изобилие лишь похотливо? Он распахивает глаза, но это уже не имеет смысла, — когда Юйбэ открывает рот, чтобы закричать, Шуху вгоняет слева от живота клинок, как если бы хотел продраться к своему члену сквозь мясо и жир, сквозь всего Юйбэ. Там гудяще пульсирует, но никто из них не уверен — от оргазма Шуху или боли. Шуху кончает, крупно дрожа, словно бьющийся в приступе Мары человек; мутнеет перед глазами. Тело Юйбэ бело, и в нем все еще нет силы дернуться сильнее, чем жалко трепыхнуться. Жертва, какая она и должна быть — правильная и честная. — Ты так прекрасен, Верховный старейшина, — смеется Шуху, размазывая кровь по чужому животу, — Прекрасен… Во рту собирается соленое, когда эманатор опять целует его, лижет десна, кусается, играется с языком, будто с ампутированной конечностью. Юйбэ закрывает глаза; из него вытекает — кровь и бесплодное семя, совсем иронично; в нем нет никакой жизни. Мясо изнутри ласкает воздух, и пальцы Шуху. «Это жертва». «Лучше я, чем другие».