Первая глава повествует о встрече

      Решение о предательстве пришло мгновенно, как защитный механизм. Идеалы, взращённые с детства, рушатся под гнётом осознания: ведьмы на самом деле обычные люди, не желающие зла, а Иные просто родились с особенностями. Мир рушился, как при восстании Жанны Д’арк, так же прославленной в определённых кругах ведьмой. Сожжённые улицы Парижа, негодование одного класса и другого… Ах, примеры терялись под натиском груза, взвалившегося проклятьем. Гореть ловчей времени в аду, варясь в адском котле. Но в целом не так плохо принимать горячую ванну, ощущаешь себя поистине живым и чистым.       Когда силы проявились, именно Веспер выхаживала бессознательную незнакомую девушку. Воспоминания о бесконечном покаянии в церкви и насилии, упавшем с небес одним натянутым полотном боли, обмотанным вокруг тела грязной мокрой тряпкой, чтобы новые удары лучше чувствовались, заражали кровь отчаяньем. Ведьминская сила выйдет. Непременно. Злые духи отпустят душу юной невинной девы.       Орден Сопротивления воздвиг стены любви, заботы и веры. В библии прославлялось не это? Где Нова ошиблась при толковании написанного? Зачем спрашивать, когда ответ от корки до корки десятки раз перечитан? Желали обыкновенного мира и понимания, работы в тандеме, ведущем к процветанию.       У инквизиции планы полюбопытнее, банальностью умудрялись захватывать умы тысяч людей. Пять лет назад в девушке проснулся не просто намёк на присутствие, а полноценная сила в желании защитить кардинала Бароне. Он ей родного родителя заменил.       — Теперь вам хорошо, отец? — интересовалась сквозь зубы, по прежнему с болью осознавая собственный поступок по отношению к нему. Месть… Относилась ли она к греху, ведь старый завет гласил: «перелом за перелом, око за око, зуб за зуб; как он сделал повреждение на [теле] человека, так и ему должно сделать».       Отцу никак. Он переплыл океан больным: немым и неходящим. Калека-торговец и его стойкая дочь, ищущие своё место в Новом Свете. Только Оникс поддерживал порядок между жизнью и смертью, позволяя крупицам сознания мужчины функционировать с помощью науки зелий. Фамильяр пил её жидкую кровь, текущую из вен на кистях и запястьях, охранял в ответ на дарованную им связь. А остальные… Хорхе, Ди-Ди, Шен, Таллис и конечно же Веспер… Гнездо раскрыли, подожгли, лишили остатки сопротивления пристанища. Нову — первого настоящего дома. Сердца. Если правду говорили, что у ведьм оно есть, то билось оно не хуже посуды при семейном споре соседей.       Бежавшая всё дальше и дальше совсем юная девушка испачкала платье. Реакцию вызвала картина, валявшаяся в библиотеке. Она просто искала несчастную книгу, из-за которой отцу угрожали — её требовалось спрятать. Одно касание и ты обречена носить клеймо ведьмы, ловчей времени. Тогда она наткнулась на труп какого-то священника, испугалась и расплакалась, пока рука незнакомой женщины не показала ей спокойствие длиною почти в пятилетие.       — Его разум захватили тёмные силы, но ваша дочерняя вера непременно поможет его душе, — за плечом раздался голос, имеющий наглость прерывать её поток мольбы.       Чёрная ряса и крест. Священник. Очередной посыльный убийца. Будь ты проклят. Будь ты проклят. Будьтыпроклят.       Перед ней предстал довольно молодой мужчина, своим жестом привествующий новых служителей своего дома. Добр и хорош собой. Интересно узнать о слухах, гуляющих по городу.       — Благодарю, Святой Отец, — встала с колен и поклонилась. Ему не должно знать про осквернённые молитвы, где она просто кричала о спокойствии, спасении, прощении, потому что те, что вызубрила в отцовской церкви беспомощны к её бедам. Бог услышал бы её любой, потому что она его создание. Правильно?       — Я пока что не святой отец, а всего лишь послушник, его заменяющий, — неловко поправил, находясь во внутреннем размышлении о сказанном. — В последние годы все устремляются на юг, очень приятно видеть новых прихожан, любящих наши северные поселения, — перевёл тему, попытался развязать диалог, приводящий к основательному знакомству, но Нова предпочитала покинуть церковь. Ей здесь невыносимо находиться.       Шум чужого влияния на её жизнь доводил до паники, пугал. Мгноновенно опускался взгляд на кардинала. Беспомощный калека, её главный грех безумия. И в момент, когда ей плохо, он улыбался — незаметной ядовитой улыбкой — выпускал то, чем она его опоила.       — Прошу прощения, отцу нехорошо, — подала сигнал Ониксу, чтобы тот, сидящий под покрывалом на коленях немедленно что-то сотворил. — До…       — Мисс… Кхм, — его щёки покраснели и взгляд ушёл к углу скамеек, находящихся за спиной девушки. Смутился? — Возможно, вам нужна помощь?       Первое ей определённо могло показаться, но сказанное далее… Великая щедрость белоручек-служителей, умеющих только разглагольствовать о важности и силе веры, о правильности действий им выгодных. Помогать людям на самом деле не собирался никто из них. Только уважаемая должность с верой в собственную правоту. Идейность, фанатизм. Однако при взгляде на огрубевшие и немного мазолистые пальцы, взявшие кресло, опровергался один из устоявшихся столпов правды в голове Новы.       Едва уловимое мурчание скрывшегося Оникса веяло недовольством. Что же, придётся смириться, друг мой. Отказываться подозрительно. Ангелы послали ей помощь в тяжёлой ноше заботы о больном отце, а дары Бога всегда принимались с благодарностью.       — Я слышал кто-то заселился в дом Ксантеи, приятно познакомится с новой соседкой, — на этих словах он замялся, видимо жительница хранила некую тайну, — многие обходят его стороной из-за дурной славы прежней хозяйки.       В его фразе завуалированно грязное слово «ведьма». Боялся произносить вслух? Или решил не пугать новую жительницу городка? Сказки о событиях Салема дошли до неё в пути. Не в меньшем напряжении находились окрестные поселения. В Риме были заняты своими делами, не придавая огласке проблемы какой-то английской колонии. Много чести, за их троном порой не успевали уследить, а такая далёкая мелочь… Вспышки колдовства повсеместны и должны устраняться властями немедленно и без лишних слов! Кому сейчас легко, верно?       — Красивое имя… — попыталась поддержать диалог и раскрыть очевидную тайну, увенчаную замками слов. Испытание на прочность от Новы. Так ли необычен почти-священник — как окрестила его в своей голове — на самом деле. — Как будто неместное.       — Вы правы, — с грустью вздохнул мужчина. — Она пришла из самой преисподней, изводя девушек из нашего и соседних поселений, доводила их… Делала с их телами и душами тёмные практики. Вот уже практически три года дом простаивает.       «А я всего лишь могу увидеть прошлое и будущее». Наука зелий и тёмных ритуалов была Нове не самой чуждой, хоть и не всему успела обучиться в гнезде за время пребывания в нём. Однако большинство из них являлись дикостью, пережитками прошлого, прошедшее модификацию в более гуманные формы.       — Я проявил бестактность, мои манеры в Новом Свете растерялись под натиском более важных вещей. Мы не представились друг другу. Ренато, — вежливо протянул руку в знак приветствия. Какие они оба наивные.       В столь мелком факте прослеживался страх обоих. Но наивность придавала шарма беседе, располагала. Легко, без приписных титулов и статусов. Неловкий момент разбавленный ещё большей неловкостью. Их диалог приобретал шлейф интереса. Гасла его вынужденность.       Они вышли на её улицу, бесшумную и уютную, а на тёмно-голубом небе мерцали первые намёки на звёзды. И улыбка, лёгкая, безмятежная, с отголосками усталости заставила посмотреть в глаза, созерцая. Поднятая голова с неубегающим всего секунду взглядом — роковая ошибка. Приговор о немедленном повешении.       До встречи с ним глазами Нова помнила веру только в Бога. После уверовала в существование Люцифера. Потому что только этот ходящий из истории в историю персонаж, которому приносились реальные жертвы, мог насмехаться над своими же якобы детьми. Пшеница с деревенских полей заплеталась в цвете мягких волос, лежащих обворожительными изгибами, лёгкие морщинки лениво улеглись на лбу из-за вынужденной ответственности, а губы чувственно вздымались в такт внутренней пульсации в висках девушки. Как долго допустимо смотреть на мужчину, нет, на святого отца, чтобы он не усомнился ни в чём? Явно не столько, сколько она. Нова оступилась, ведь её поток сознания создавал невиданные ассоциации со странными мыслями. Бог испытывал её тёмную сущность на прочность?       — Нова, — она стояла, неловко не зная стоит ли пожимать руку в ответ или скромно поклониться. Шанс увести глаза куда подальше. На сминаемое в ладонях платье, например.       — Как звезда, — приметил замешательство и поспешил скрыть руку за спиной, не смущая девушку.       Может в следующий раз они преодолеют порог знакомства окончательно, но не сегодня. Ей сегодня страшно за каждую мысль в собственной голове. Кара в виде сумасшествия слишком быстро наступила. Ей в сердце кольнуло. Дьявол восседал на своём железном троне умытом кровью и возвышающимся на сотню ступеней, где валялись трупы и благовеющие подданные. Вырвал дьявол крылья купидону — на белом хорошо смотрелся красный — и решил поиграться с чужими стрелами — мишенью выбрал ту, что в прошлый раз пожалел.       — У вас тоже не местное имя, — пыталась продолжить их неловкий диалог, движущийся к завершению.       — Да, я итальянец. С детства воспитывался при Святом Престоле, как мой отец и братья, — спокойно отвечал, ожидая открытия двери.       Её личная преисподняя настигла её. Ре-на-то звучало различно с Лю-ци-фер, но её уши предательски слышали одно и то же. Её персональные круги ада начинались ещё на земле. Всех этих набожных чистоплюев, уничтожающих людей просто так она ненавидела. Своего отца — вдвойне. Выходцы из одного места явно придерживались единой траектории. И может быть Ксантея пострадала лишь из-за своей красоты или, как ни странно, необычного имени? Ох, да она в шаге от убийцы. И, к сожалению, не через казнь, а через внутреннее уничтожение. Странно тонула в наваждении, желая быстрее отделаться от его причины.       — Похвально, — единственное, что смогла выжать из себя девушка. Отвечать по прежнему надо было. — Ах, близится время вечерней службы. Вы успеваете?       Не предложила чай. Не оказала тёплый приём. Накормила скромным «спасибо». В венах стыла кровь от мысли о сближении с потенциальной опасностью. Нова бежала с оглядкой на каплю мести человеку, сломавшему счастливое будущее её виду, всем Иным. Далеко, на новые земли, прямо из английского порта, до которого смутно помнила как добралась. И одно ничтожное чувство, низменное желание, пущенное в лёгкие, не могло окончательно выбить чистый воздух, а в месте с ним и почву.

***

      Спор в семье дело редкое, за стенами дома — невозможное. День как вчерашний помнился, хоть и годами ранее случился. Мама, яростно молящая на коленях отца не отдавать сестру, глухой стук костей о деревянный пол — она своими руками в муке́ посмела прикоснуться к священной рясе. Младшие братья молчали, их ужин знаменовался не молчаливыми ударами посуды, а слезами матушки и грубостью папы.       Со страдальческими звуками окунули душу в мутную воду, сознание ничего в ней не различало, глаза из-за грязи окрасились в тёмный. Молодой человек начал задыхаться. Их хрупкий мир окончательно рухнул.       Ренато любил каждого члена своей семьи одинаково: Ринальдо и Романо, ласковую кошку Элеонору, сестру, матушку и отца. Гордость родителей, воспитанник школы при святом престоле.       — Литиция, что здесь происходит? — постарался собрать остатки разума, обгоняемого чувствами, и обратился к сестре, о которой так яростно вёлся спор.       — Папа Римский… — смотрела глубоко в пол, ожидая появления намёка на дыру или занозу, чтобы лучше рассмотреть доску. Или смотрела сквозь неё, в сырую после дождя землю.       — Что с ним случилось? При чём тут ты? — внутренний голос Ренато, успевшего множество раз разочароваться в служителях веры уже знал правдивый ответ, но до сознания он не доходил из-за плотных стен неверия. Слухами полнились улицы, но плотнее они держались в родных стенах. Но на них закрывались глаза. Доказательств не найдено, порочили святое дурные языки.       — Папа Римский выбрал меня для себя, — всё тише и тише, младшие братья, которые тоже наконец-то поняли смысл всего происходящего, бросились на помощь матери, которую старший своим телом загородил от отца. Его то не посмел бы тронуть, они один к одному в размерах.       — Это для того, чтобы ты, сын мой, в будущем стал новым Папой. Чтобы наша семья процветала. Вспомни историю Борджиа или Феодору и Морозию. Литиция сейчас наш цветок удачи, который приглянулся одному влиятельному мужчине. Вспоми к чему мы всю жизнь шли.       — Я не хочу такой судьбы ни ей, ни себе, — помотал головой, чтобы отец окончательно убедился. Резкость последовала после секундного замешательства. — Вы уже работали на кардинала, я продолжил, истребляя невинные души вместе с виновными по одному лишь заверенному его печатью письму. А вскоре должен был принять сан, на котором вы так настаивали. Скажите, отец, всё это низкое и греховное было из-за Жадности и Зависти?       Лились потоком слова, не успевшие пройти морально-этическую обработку. Хранили претензию к родителю своему.       Отец болен, лихорадка смертных грехов давно поражала его душу. И близость к Богу не стала лекарством. И все шаги, слепо исполняемые Ренато… Тоже ужасны. Все Иные, которых ему удалось истребить своими приказами — кто из них в действительности творил ужасное, а кого обвиняли глупые пугливые люди? Или обычные жители города, надломившие свои хрупкие кости под тяжёлыми ботинками вышестоящих? Что есть вера на самом деле? Бог везде или также недоступен: добровольно закрывал глаза на поступки собственных детей?       Ренато страшно. Страшно задавать новые вопросы. В ответе он оказался повинен. Всё это воспоминание пахло сыростью могильной земли, где хоронилось прошлое. Оно принадлежало отцу, а не сыну. Ренато страшно жить самостоятельно. Но надо наступить этому чувству на горло. Сидя в двухэтажном доме прошлого священника по другую сторону океана легко представить выход. Для неопытного потерянного человека невозможно.       — Ты! Да Ты! — воздух в лёгких взрослого мужчины заканчивался, его возмущению не было предела. — Где твой разум, мальчишка? Я столько сделал для тебя, одного только отпрыска, казалось бы, понимающего значение высших ценностей, но нет, ты плюнул мне в душу…       — Убирайтесь из дома, может быть, тёмная ночная улица полная преступников покажет вам путь к очищению души, ведь в попытке выжить вы вспомните текст известных молитв и наконец прозреете. Достаточно будет вашей просьбы о прощении, — молодой человек был твёрд как никогда. Его решение сопровождалось чувством справедливости, не самым развитым для обычного церковного воспитанника.       Какое-то время мужчина пытался пререкаться с сыном, но получал звенящую тишину в ответ. Попытки матушки шёпотом уговорить детей простить её мужа оказались безуспешны, милосердие похвально, однако за ним стоит выпускать радикальность. Не этому ли учил глава семьи?       — Ты ещё жену себе возьми, чтобы лишиться всего того, что я тебе дал!       — Ты хотел обречь свою родную дочь на грех. А сам не боишься стать проклятым? Чтоб тебя ограбили, да ты понял какого ей! — сам для себя не ожидал такой громкий голос, адресованный близпроходящим разбойникам, не чурающимся даже чистых улиц в ночи. Их диалог выбивал почву из-под ног, один шаг и рыхлая земля повалится вместе с тобой.       Научиться умению прощать. Отпускать грехи. Прощать. Он совершенно сошёл с ума, раз только что сказал такое. Прощение. Смирение. Все люди достойны. Проклятье не коснётся его. Святые, защитите его… сделайте всё по справедливости, святые.       Эта выдумка, порочащая его попытки отрицать малейшее влечение к женщинам, сдерживать внутри низменные желания, окончательно вывела молодого человека из колеи. Дверь перед носом отца захлопнулась. Его старания попросту бросили в болото из-за одного отказа. Из-за желания подумать. Парадоксально, ведь именно за ум ценилась элита Ватиканской церкви.       На следующее утро никто не явился, через день тоже, даже через неделю. Кардинал с которым они были косвенно знакомы отправил письмо с вопросом почему уже пять дней никто не является на работу, когда только было найдено некое «Гнездо». Молчание опустилось на лавку с игрушками, где работали женщины дома, а всё потому что Литиция перестала говорить вовсе.       — Сочувствую вашей утрате, — зашла соседка, с просьбой починить потрёпанную куклу. — Ринальдо все в округе уважали.       Кажется он понимал к чему вела женщина. Но почему вестям словно запретили распространяться? Члены семьи переменились в лицах.       — Откуда вам известно? — печальные глаза, они не наиграно переживали за не упокоенную грешную душу человека, оступившегося в своей жизни, такого родного, несмотря на разлад. Соседка подкупилась идеальным образом доброго сына.       — Иные, это они его нашли с колотой раной от ножа в живот и без золотого креста. Его к ним подкинули, так шум и поднялся, а я… мимо шла, так и узнала, один в один, в рясе к прочему… И кинули его не свои же, подставить хотели.       Лепет женщины дальше проходил через толщу воды, всё такой же мутной, как несколько дней назад. Медленно погружался Ренато в мысли, полные презрения к себе. Если бы… Что было бы… Поздно задавать вопросы, когда случилось отрицание всего ранее надуманного.       Отъезд из города в самозабвение не заставил себя ждать. Нет, он пока ни в чём не уверен, кроме веры в Бога, даже в достойность принятия сана, который вот-вот должен был приговором опуститься на плечи. В Новом Свете, строящемся на землях Колумба, компас указал бы ему ориентир. И он указал.       Корабль прямиком в Новую Англию встретил потерянного человека, каждого из них. Просто так не садишься на побитую палубу. Потуги говорить на английском с соседями по судну из раза в раз удавались лучше. И попытки стать своим среди чужих разгрузили, отложили мысли в дальний ящик, закрывающийся на замок — ключи уронил в бескрайний океан.       Граница с Французской колонией, где с виду всё шло гораздо успешнее и миролюбивее давала простор к путешествиям как туда, так и вглубь владений англичан. Ласковое море вовсе выше похвал. На стыке двух новых для Ренато культур. Городок, основанное и застраивающееся поселение встретило радушно нового трудягу, мгновенное схватывающего строительное ремесло. Однако проговорился о прошлом обучении на священника довольно быстро, за что коллективно был выдвинут на должность в церкви.       — Я не приму сан пока не определюсь какая жизнь мне нужна, — говорил с коллегами. — Мой отец… Успел завести жену и дождаться моего появления прежде, чем отдаться служению. Для Римской церкви это норма. Или может моя судьба нести спасение коренным жителям, с которыми бесполезно воюют наши собратья. Краснокожие, правильно?       — В сложные времена ведьмовских нашествий, ты поможешь нам сберечься. Прошлого подруга Ксантеи до смерти извела, а другого нам искать негде. А тут ты. Ну священник прям по тебе. А должность свою… Позже примешь, месяц, год, там посмотрим. Больше полутысячи человек, всем им нужна твоя помощь.       — Пять лет. Ровно с этого дня.       Ренато даже спустя время не знал зачем назвал такую цифру. В ней могло продлиться долгое «всё» и целое «ничего». Туманный срок между жизнью и мигом. Служба, окончившаяся утром, по прежнему не принесла ответов на имеющиеся вопросы: правда ли его миссия на земле нести голос господа в каждую душу? Куда вёл всё время внутренний маятник?       Днём, за час до вечерней службы его снова одолела лихорадка. Больше четырёх лет недуг захватывал разум, а сейчас с новой силой вступил в права. Наставлять людей на путь господа и правда приносило ему удовольствие, возможно выбор отца стал ему родным не по принуждению. Однако же великий грех скрывать изо дня в день обилие мыслей. Резкое чувство желания прикоснуться к собственному телу, дабы прекратить мучение, взгляды на миловидных особ, вызванные помутнением. Грех. Великий грех. Даже ладан, окутавший ароматом здание не помогал очнуться от наваждений. Он хотел было идти домой, спрятаться на короткие минуты времени, но увы, на выходе из собственного заточения обнаружил девушку.       «Зачем она пришла за одинокой молитвой именно сейчас? Господь испытывал веру?»       Её лицо из-за тумана разума различалось с трудом, только светлые волнистые волосы, уходящие далеко вниз. Словно дверь из собственной каморки вела в башню к длинноволосой одинокой деве из сказок на ночь. Её беседа с отцом проявила чёткость только после того, как он подошёл к посетительнице. Взгляд скромно упал на сидение с колёсами, которое давало понимание происходящего. И подействовал отрезвляюще.       Сподвиг сам себя на помощь. Почему? Этому ни одной объяснимой причины в поле зрения. Судьба. Пусть запускала она свои сети в реку жизни. Сегодня Ренато позволил ей являться причиной. Нова часть его судьбы… Как и другие прихожане, спасающие молитвами себя и его.       Диалог между ними шёл легко, как плавание по течению реки, которое смыло незаметно низменные потребности. В ярких глазах читалось не проклятье, а великая печаль, наполненная солнечным светом. Искренний страх, закрывающийся после некоторых слов или любопытство — всё как на ладони. Её судьба и личность, честно говоря, так и остались в потёмках. Но они словно жизнь знакомы были, просто Ренато и просто Нова, множество раз проходящие по одной улочке Рима с ничтожной разницей в минуту.       Встретились на краю света. В самое неожиданное время. Спасение от ужасного недуга таилось в обыкновенной беседе. Кто же такая Нова, если не посланница судьбы? Солнца и луны? Самого Господа?