𓆰𓆪Purity. Angela, again and again I am tormented by the memory of dreams of mutual love⚚

Лишь одно слово — искупление. Повзрослевший Саске лежал на моей кровати, закинув руку за голову, и смотрел в потолок. В комнате стояла густая, почти осязаемая тишина. Только бледный лунный свет пробивался сквозь окно, ложась серебристыми полосами на пол и простыни. — Что самое смелое ты когда-либо просил? — спросил он вдруг. Я задумался. Голос, который ответил, звучал чужим даже для меня. Всё вокруг не было моим. — Прощения. Я просил прощения. Саске медленно повернул голову. Его пальцы свесились с края кровати и осторожно коснулись моей макушки. Они были неожиданно тёплыми. — И тебя простили? — Хах… нет, — горькая усмешка расползлась по губам. — Этот человек больше никогда не поймёт причину этих слов. ******* Твёрдость глины пружинила под ногами, пока я перебирался ближе к Дейдаре. Холодный ночной ветер бил в лицо, обжигая щёки. Я сел рядом, обхватив колени руками, и уставился на бессознательное тело Гаары, что безвольным грузом висело в лапах птицы. «Прощения…» — мысль эхом отозвалась в голове. Почему вдруг возникли такие мысли? Разве не должно было быть погони? Разве не должны уже мчаться за нами шиноби Конохи и Суны? Почему так тихо? Дейдара повернул голову, его длинные волосы хлестали по ветру. — Эй, ты опять в своём мире витаешь? — он ухмыльнулся, но в глазах мелькнуло раздражение. — Стоял там как истукан, пока я всю работу делал. Красиво, конечно, но в следующий раз хоть притворись, что помогаешь, хм! Я не ответил, лишь сильнее сжал пальцы на коленях, пока костяшки не побелели. Откуда этот провал в памяти? Раньше я не страдал подобным — я точно знал, кто я, где нахожусь и благодаря кому всё ещё дышу. Или ради чего. Шестерёнки в голове раскручивались с неприятным скрежетом. Что вообще знаю об этом месте? Храм на отшибе Суны. О нём ведает… ведал Гаара и сам посоветовал отправиться туда. Значит, место не тайное. О нём знают либо все жители, либо лично семья Казекагэ. Если исключить прямое ментальное воздействие, а это сделать крайне сложно, почти невозможно, то проверять подлинность происходящего уже не имеет смысла. А вот служитель храма напрягал куда сильнее. Сакагами… «Перевёрнутый бог». Что это вообще значит? Бог, который упал с небес и оказался внизу. В аду? Какая глупость. Называть ребёнка таким именем — уже само по себе извращение. Он говорил загадками, предлагал помощь, исповедь, будто знал, что я рано или поздно вернусь. Появился в момент кризиса и аккуратно, почти нежно подталкивал меня к воспоминаниям. Хотя, возможно, это просто их работа. Слова, которые он произносил, до сих пор отдавались странным эхом. Он говорил не на японском. На чём-то другом. Я осторожно выговорил их вслух, проверяя догадку: — Тому, кто несёт пепел в крови, дозволено вспомнить огонь. Заблудшее не всегда требует спасения. Ему нужно лишь позволение вернуться. — М? — Дейдара обернулся, выжидающе уставившись на меня. — Ты что-то сказал? — Да. Что поскорее бы вернуться домой, — спокойно ответил я, оглядываясь по сторонам. Он пожал плечами и задумчиво протянул: — А мне показалось, ты говорил что-то про огонь… Верно. Действительно, я это произнёс. Но на него слова не подействовали. На японском они звучали совершенно обычно. Я ведь тогда «потерял себя». Тело не могло просто так простоять десятки часов посреди полуразрушенной деревни, пока вокруг гремели взрывы. Значит, либо автопилот… Либо гендзюцу. Скорее всего, второе. Иначе как объяснить, что я стоял столбом, пока вокруг всё взрывалось? Дейдара же ясно сказал: я не двигался с места и не следовал плану. Я слегка зажмурился, стараясь ни о чём не думать, и перед моими глазами отчётливо проступила окружность, пересечённая крестом. После храма воздух всё ещё пах гарью. Сидел сбоку у самого обрыва птицы, обхватив голову руками. Запах не уходил. Он въелся в волосы, в одежду, в саму кожу. Даже ветер пустыни не мог его развеять. Ничего не помогало: ни пресловутый обряд, ни произошедшее. Если бы я только не пошёл туда… И тогда это пришло. Не вспышкой. Не ярким флэшбеком, как в дешёвых историях. А медленно, словно гниль из раскрытой раны, которая долгое время существовала без лечения. Я вспомнил его голос. — …Киичиро, — всегда был слишком любопытным для вашего клана. Голос Обито, как и всегда, спокойный, почти скучающий. Мы тогда стояли на краю, после очередной «беседы», где Феникс снова проверял, насколько сильно можно сломать, прежде чем я сломаюсь окончательно. Я (тогда ещё не до конца «я») спросил, просто чтобы заполнить тишину: — Кто такой Киичиро? Обито усмехнулся под маской. Тихо. Ласково. Его руки, без конца теребившие край маски, на мгновение успокоились. Ткань, закрывающая лицо, поглощала последние лучи заката, что тянулись медными и золотыми полосами над тёмной полоской моря, которое казалось скорее чёрным, а не синим. Воспоминание о том, как мы стояли на краю обрыва после очередной «беседы», было нелепо тёплым. Я помнил, как он медленно снял маску. Как закатные лучи легли на его изуродованное (в моих глазах на тот момент) лицо, делая шрамы почти красивыми. Как он сказал, что главная линия клана Чиноике ломается быстро, а мы, из побочной, цепляемся за жизнь, как сорняки. Тогда я не придал этому значения. Зачем? Клан Чиноике? Когда-то он сказал, что я оттуда. Вскользь. Просто одно имя. Один мертвец в длинном списке. Слишком занят был тем, чтобы скрыть слабость. Слишком занят попытками выжить в этом дурдоме. — И меня это раздражает… А теперь… теперь я сидел и смотрел на свои дрожащие руки. Киичиро. Кузен. Дальний, но всё-таки. Один из тех немногих, кто остался после того, как клан начал медленно гнить изнутри ещё до резни. Получается, мы жили рядом друг с другом… С самого начала я мог узнать об этом, увидеть его тень в толпе, но этому не дано случиться. Я не знал его и не узнаю. Обито убил его. И не просто убил — упомянул о нём, как о забавном случае. Я сжал зубы так сильно, что почувствовал вкус крови. Ты знал. Ты знал, кто я и кто он. С самого начала.

****** всегда наблюдал за тобой. Везде.

Ты думал, ты случайность? Нет.

Запах гари стал невыносимым. Я согнулся пополам, и меня вырвало желчью прямо на глину птицы. Меня тревожило даже не то, что я не смог спасти дальнего родственника. А то, что вновь и вновь этот проклятый Учиха, мать его, Обито, играет в кукловода. Дёргает за ниточки судеб и переписывает их под себя! Как же ты меня достал. Слёзы смешались с желчью и рвотой, стекая по подбородку. Я даже не заметил. Просто продолжал стоять на коленях, вцепившись пальцами в холодную глину.

«Теперь понимаешь? — прошептал голос внутри, почти нежно. — Ты не герой. Ты никогда им не был. Ты просто ******, которая пытается исправить другие ошибки и…»

Я зажмурился. В темноте под веками, словно проявленная на старой плёнке, возникла улыбающаяся морда рыжего Лиса из храма. Сакагами смотрел на меня с лёгкой, почти сочувствующей улыбкой: «Запах гари… — тихо сказал он в воспоминании. — Тот, к кому он пристанет, должен всё вспомнить». Я горько усмехнулся сквозь спазмы в горле. А мне нечего было вспоминать. Ведь тело, которое я всё это время занимал, никогда и не было моим. Медленно вытерев рот тыльной стороной ладони, я сделал глубокий, дрожащий вдох. Раз. Другой. Третий. Воздух пустыни обжигал лёгкие, но я продолжал дышать. Ровно, размеренно, заставляя сердце подчиниться. Слёзы высохли сами собой, оставив только солёные дорожки на щеках и неприятное ощущение в глазах. «Хватит», — мысленно отрезал я, загоняя дрожь куда-то глубоко под рёбра. Не время рассыпаться. Не здесь и не сейчас. Нужно лишь загнать эти воспоминания глубоко внутрь и закрыть навсегда ото всех. Бегство от себя не всегда хорошо играло на руку, но жить более чем помогало. Я выпрямил спину, стряхнул с пальцев остатки желчи и глины, словно это могло очистить не только руки, но и голову. Внутри ещё клокотало, но уже привык притворяться. Скоро придёт время. Я открыл глаза. Ветер по-прежнему хлестал по лицу. Внизу, под нами, проплывала тёмная пустыня. Где-то там остался Канкуро с перекошенным от ярости лицом. Кричал ребёнок над телом матери, прям как тогда. Вдали бегут Наруто с Сакурой, которых я могу скоро увидеть. Наверное, уже ищут меня? А я лечу в другую сторону. Если бы мог что-то изменить, то прямо сейчас был бы где-то среди них, тот, кто когда-то заставлял моё сердце биться чуть быстрее, чем следовало. Теперь эта мысль казалась чужой. Постыдной, спрятанной глубоко под сердцем. Ветер был ледяным. А внутри, как всегда, горело. «Знают ли они, что…» — я не смог закончить размышления, как порыв резко ударил в спину, заставив податься вперёд и едва не улететь. Перед лицом находилось живое тело Гаары. Пока живое. Я не слушал слов и не вдавался в подробности нынешнего союзника, отвечал невпопад, да только глаза неотрывно следили за миром вокруг и джинчурики. Его грудь едва заметно поднималась. Дейдара отстал, угрюмо зыркнув напоследок, и молча продолжил стоять на глиняной птице. Обиделся. Едва ли меня это интересовало. Согласно плану Пейна, захват биджу предстояло провести болезненно для носителя, а впоследствии — убить. Я знал это с самого начала. Знал, когда сидел в плену. Знал, когда впервые услышал о статуе Гедо Мазо на одном из собраний. Но сейчас, глядя на обессиленное тело перед собой, почему-то вновь подумал не о хвостатом внутри него, а о самом человеке. А ведь считалось, будто я всё отринул. От вида чужой крови на одежде замутило сильнее, чем от высоты. Мы летели уже дольше, чем раньше. Дейдара вдруг резко дёрнул плечом. — Они уже близко, хм. Чувствую чакру этого Узумаки-идиота. Быстрее, чем я думал. Она слишком яркая по сравнению с остальными. Почему так быстро? Так ведь не должно быть! Я обернулся и вперился взглядом в пустыню, будто мог увидеть движение вдали. Ничего. Кроме километров пустой земли, не было ничего. Но глаза не переставали глядеть вдаль. Только ветер поднимал редкие полосы песка, размывая очертания дюн в темноте. Тревога не уходила. Она медленно расползалась под кожей, неприятно царапая где-то под рёбрами. Тихо. Будто сама пустыня задержала дыхание в ожидании чего-то. Воспоминания столь смутные, запутанные, из-за чего верить им — сущая нелепость. Неосознанно закусив внутреннюю губу, я попытался вспомнить оставленные записи. Тетрадь в убежище оставлена на видном месте, когда мы уходили, прочесть её не смогли бы, но привлечь к ответственности могли. С другой стороны, если Обито ничего не сделал, то имеет ли смысл беспокоиться? Имеет. Всего одно слово, но сулит столько проблем, что аж тошно. Птица вильнула в сторону и взмыла ещё выше. Задержавшись, я увеличил поток чакры к ногам и намертво приклеился. Я прищурился, всматриваясь дальше, и в какой-то момент показалось, словно далеко за горизонтом что-то дрогнуло. Едва заметная вспышка чакры. Одна. Вторая. А потом ещё несколько: слабых, быстро исчезающих. Сердце пропустило удар. Наруто. Даже на таком расстоянии его чакра ощущалась неправильно яркой. Живой, обжигающей. Словно кто-то разорвал плотную ткань ночи и выпустил наружу ослепительное пламя. И чем сильнее я пытался убедить себя, что ошибаюсь, тем тяжелее становилось дышать. Дейдара тихо цокнул языком. — Я же говорил, хм. Они уже на хвосте. Твой дружок несётся сюда так, будто мир сейчас рухнет. Я отвёл взгляд, чувствуя, как ветер сушит лицо. — Бывший… дружок, — губы дрогнули в кривой усмешке. — Не забывай, Дейдара. Слишком много времени прошло. Ложь. Она прозвучала настолько жалко, что даже самому стало противно от неё. Если всё действительно осталось в прошлом, почему сердце сжалось только от одного упоминания Наруто? От одного упоминания старой команды? Почему я до сих пор помнил, как он смотрел на меня? Верил безоговорочно. Разве всё ещё мог вернуться? Почему до сих пор надеялся, что смогу вернуться обратно в Коноху и прийти работать в эту чёртову больницу? Как мне им в глаза смотреть? Сакуре, которая до последнего верит, что людей ещё можно спасти. Я ведь был таким. Наруто, готовому рвать себя на части ради каждого. Я ведь уже в тот момент стоял по ту сторону. Молчал, пока Гаару тащили сюда. Смотрел, как из него вытягивают жизнь. И ничего не сделал. От этой мысли захотелось отвернуться раньше, чем мы вообще встретимся вновь. Они ведь ещё не знают. Или… знают. Канкуро наверняка им рассказал. Что же я могу вам сказать, ребята? Вы ведь не сможете поверить мне. Каждый день. Каждую проклятую ночь глубоко под землёй я убеждал себя: ещё немного, и они найдут меня! По письмам. По следам! Наруто ведь всегда бежал за теми, кого не мог отпустить. Бежал за Саске. Побежит и за мной. Правда? Пальцы медленно поднялись вверх раньше, чем я сам это осознал. Словно пытались дотянуться до чего-то вдалеке. — Что ты делаешь? — спросил Дейдара, молчавший у меня за спиной, но не услышав ответа, повторил вопрос ещё громче. — Что ты делаешь? К ним хочешь? Я моргнул несколько раз и резко повернул голову: — Что? — Это, — Дейдара раздражённо махнул рукой. — Чего завис с поднятой рукой, хм? Только сейчас я заметил. Ладонь действительно тянулась вперёд. Туда, где за бесконечной пустыней кто-то всё ещё пытался меня догнать. Но не меня. Я перевёл взгляд на Казекаге. Его. Птица ускорила полёт, точки, стремительно догоняющие нас, стали уменьшаться. Пока совсем не пропали, оставшись вдали. Когда мы наконец достигли скрытого убежища и спустились в огромную пещеру, ритуал начался почти сразу. Она уходила глубоко под землю, снаружи же убежище напоминало скалистую гору с отгораживающим барьером. Каменные стены терялись в полумраке, покрытые трещинами и старыми следами влаги. Пространство наполнилось ещё большим количеством людей, чем я помнил. Некоторых видел вживую впервые, но с большей частью знаком. Я растерянно оглянулся, пытаясь рассмотреть кого-то в темноте. И тут же осёкся. Сасори остался где-то вдали, а Дейдара, нёсший джинчурики, положил его перед всеми. В центре зала возвышалась гигантская Демоническая Статуя. Безглазая, с раскрытой пастью, из которой тянулись длинные, зловещие руки. Подавив отвращение, я поджал губы и перевёл взгляд. По кругу на каменных выступах стояли места для членов Акацуки. Тусклый фиолетово-красный свет от энергетических каналов статуи едва освещал пространство, оставляя большую часть пещеры в густой тени. От стен веяло холодом и сыростью, а каждый звук отдавался глухим, тяжёлым эхом. Давящая тишина и ощущение, будто само пространство медленно пожирает всё живое. Пейн молча стоял в центре. Уже очень долгое время я не видел его, полностью сконцентрировавшись на себе и действиях, так что не сразу распознал в нём изменения. Тяжёлый взгляд так и горел усталостью. Когда все собрались, синие извилистые нити вылезали из раскрытой пасти, и, кружась, они медленно тянулись вниз. Тело напряглось раньше, чем я сам это осознал. Будто что-то почуяв, нити ринулись и обволокли тело. Чакра, исходящая от тела, окрашивала нити в разные цвета. Синий, голубой, красный… Демоническая Статуя пожирала биджу, медленно, методично высасывая из Гаары всё, что делало его живым. Другие члены Акацуки вытягивались по камню длинными и искажёнными силуэтами. И в тот момент жар внутри стал только хуже. Они видели всё это не в первый раз. Видели, следовали приказам, преследовали, а потом смотрели, как вытягивают жизнь из джинчурики. А как же Наруто? Нет… Челюсть непроизвольно напряглась от вспыхнувших чувств. Наруто сильный, он справится. Так ведь? Я не заметил, как кто-то дотронулся до плеча. Слабое давление мигом пролетело, оставшись где-то вдали. Переместившись, скользнуло вниз по руке и, помедлив несколько минут, медленно опустилось. Вздрогнув, я дёрнулся в сторону, почти выскользнув, но что-то, а точнее кто-то затянул обратно во тьму. Знал, кто это. Даже не оборачиваясь. Тишина между нами становилась тяжелее. Слова застряли где-то внутри, так и не сорвавшись наружу. Чувства, вспыхнувшие совсем недавно, лавиной разожгли огонь в сердце. С усилием воли я постарался их закрыть и убежать. Знакомые очертания, спина соприкоснулась с чужой грудью. И больше ничего. Как тогда в ванной. Никто из нас не делал ответных шагов, не пытался вырваться. Сердце колотилось очень быстро, в такт с пульсирующими нитями статуи. Их стало в разы больше, чем две минуты назад. Я должен был отойти. Должен был сбросить его руку. Но вместо этого стоял, чувствуя, как его присутствие медленно, противно, скользко успокаивает ту бурю, что забушевала внутри с самого начала. — Страшно? — глухой голос раздаётся совсем близко. Мурашки пробежали по всему телу. Я ошарашенно и быстро бегал глазами, пытаясь рассмотреть в темноте хоть что-то, шёпотом отвечаю: — Больно… Из-за тебя. Обито ничего не ответил. Тепло руки жаром опалило место соприкосновения. Без маски. Без перчатки. Я поджал губы, ненависть вспыхнула сама собой. Ненавидел в себе то, что вспомнил несколько часов назад. Ненавидел, что в самый страшный момент, когда на моих глазах высасывали жизнь из человека, с которым я говорил всего некоторое количество часов назад, мне было нужно именно это. Нельзя влюбляться в неправильного человека после всего того, что произошло. Но не любовь это. Да и не влюблённость. Это другое слово, неприятное. Так же, как и этот человек. Любовь была бы слишком чистым словом для всего этого. И поэтому её здесь нет. Я закрыл глаза и не отстранился. Впервые за долгое время. Где-то глубоко внутри всё ещё должен был существовать человек, способный ужаснуться происходящему. Тот, прежний, наверное, закричал бы, попытался остановить это, отвернулся бы хотя бы. Он бы сделал всё необходимое. А я? Я продолжал смотреть. Смотрел, как медленно умирает Гаара, и одновременно ощущал чужое дыхание за спиной так отчётливо, будто только оно удерживало меня здесь, не давая рассыпаться на части. Я знаю и знал, что он умрёт. Собственными глазами это вижу в тот же момент, когда где-то на другом конце этого грёбаного мира рождается новая душа. И именно этот мир вновь позволил мне вдохнуть вкус новой жизни. От собственного появившегося равнодушия становилось тошно. Или, может быть, неравнодушия совсем к другому. Это пугало сильнее статуи, сильнее чакры биджу, сильнее самого Акацуки. Потому что впервые за долгое время я не хотел отталкивать протянутую ко мне тьму. Не хватало лишь шага. Никто не видел нас. То ли по воле Обито, то ли из-за клонов-марионеток, изображавших безвольный спектакль. Время шло незаметно, пролетело почти полтора часа, но мы настолько глубоко в своих мыслях, в ощущениях, что ничего вокруг не замечаем. Он слишком долго не убирает руку. Лишь крепче сжимает, соприкасаясь кончиками пальцев, и разжимает. Устав стоять на одном месте, я отстранился и обернулся. Обито стоял у стены, взгляд внимательно наблюдал за каждым действием. Сощурившись, я попытался разглядеть ещё что-нибудь, но ничего вокруг не помогало. Рука задрожала от ушедшего прикосновения. Тепло отказывалось покидать, и, сцепив руки на груди, я постарался унять дрожь, но через секунду опустил их обратно. Не смог закрыться. Я медленно опустил взгляд на собственную руку. Кончики пальцев всё ещё дрожали. Сжал их в кулак так сильно, что ногти впились в кожу. Бесполезно. Казалось, чужое тепло уже пробралось глубже — под кожу, под рёбра, в самое мерзкое место внутри меня, где до сих пор жило желание быть понятым хоть кем-нибудь. И оно не желало уходить. А сама причина ушла. Да так быстро, что противная мысль сама пришла в голову. Сбежал? Сам Учиха Обито сбежал? Абсурдно. Долгое время я просидел в темноте, не слушая и не видя ничего вокруг. Часть шиноби покидала убежище, единственным исключением оставалось то, что в пещере должно находиться их определённое количество. Сасори не вернулся. Его смерть не вызывала во мне каких-то чувств. Слишком мало знали друг друга, нет нужды переживать. Лечение спины оставалось затруднительным делом в таких условиях. Желания показывать процесс при всех не было никакого. После события с Конан все в курсе про медицинские техники. Приходилось не один раз залечивать чужие раны. Не противился, бессмысленно. Да и оказаться внизу не хотел. Я вновь спустился вниз, когда с потолка с грохотом посыпались камешки. В этот раз они пришли быстрее. Три дня необходимо для извлечения биджу, сейчас прошло не больше двух суток. На мгновение в груди что-то дрогнуло. Воспоминание о прошлом. Я сразу же задавил это чувство. Я медленно провёл пальцами по рукояти катаны, чувствуя знакомый холод металла. Обито её вернул, оставил около стены перед уходом. Уверенности в том, что это не очередная ловушка, не было. Но за последние дни что-то между нами всё равно изменилось. Острые углы не исчезли. Лишь спрятались глубже. Я больше не ждал боли каждую секунду. И от этого становилось только тревожнее. Организм медленно привыкал к яду, переставая замечать, как тот растекается по крови. Где-то сверху снова прогремел глухой удар. Каменная пыль посыпалась с потолка, оседая на плечах и волосах. Кисаме и Итачи разбушевались не на шутку. Ловко спрыгнув с очередного булыжника, я осторожно приземлился внизу около ног лидера. Отвратительно. Сидеть подле ног Нагато, поклоняться и превозносить не входило в мои обязанности. — Пейн-сама, позволите им помочь? Пару секунд он молча смотрел в непроглядную темноту за дырой в проходе, потом обернулся к собеседнику. — Оставайся здесь. Твоя задача — охранять и не позволить ритуалу прерваться. Поклонившись, я отошёл в сторону и встал около стены. Хидан и Какузу тихо разговаривали о своём, не прерываясь, Дейдара не сводил взгляда со входа. Наверняка хотел оказаться на поле боя, если представилась бы возможность. Очередной взрыв прогремел где-то наверху, у входа. Каменная крошка и пыль дождём посыпались с потолка, смешиваясь с тусклым фиолетово-красным свечением Демонической Статуи. Нити, вытягивающие чакру из Гаары, дёрнулись, на мгновение задрожав. Прорвались. Клоны оказались достаточно слабыми, чтобы удержать мощь команды. Это заставило меня улыбнуться, но ненадолго. В следующую секунду вся пещера превратилась в ад. Наруто влетел первым, как всегда. Яркая, обжигающая чакра оранжевого лиса ударила по стенам, осветив пространство резким, почти болезненным светом. За ним — размытое розовое пятно. Сакура. А следом серебристая вспышка Какаши. Команда Гая пришла в конце. Пространство, не рассчитанное на такое количество людей, заставило членов Акацуки уплотниться ближе друг к другу. Я не успел спрятаться. Не смог бы. В глубине души просто не хотел. ******* В голубых глазах друга не было ярости. Только растерянность, боль и страшное, невозможное чувство, которое не желал признавать. Хисахито в плаще с красными облаками. Хисахито, стоящий среди тех, кто убивал его друга. Хисахито, которого он не узнавал. Едва ли Наруто мог подумать, что, потеряв одного человека несколько лет назад, он потеряет и второго. Того, кто был с самого начала. Не так много времени прошло с их последней встречи. Каждое письмо он с нетерпением ждал. Его неизменно приносил Джирайя-сенсей, когда они останавливались в разных поселениях. Наотрез отказывался рассказывать, почему именно он получает их, а не сам Наруто. Но и этому он был безмерно счастлив. Хисахито любил рассказывать и зарисовывать истории. Однажды он нарисовал их команду вместе, когда они были ещё детьми. Сакура сидела по правую от него сторону, радостно улыбалась и выглядела расслабленной. Её короткие волосы трепетали от ветра, но, казалось, её это совсем не волновало. Джирайя-сенсей, видя рисунок, утвердительно усмехнулся, сказав, что Наруто ни капли не изменился. Саске же сидел напротив. Он не выглядел именно так, как его запомнили. Не хмурился, внимательно смотрел на остальных, облокотившись на ноги. Выглядел совершенно нормальным. По левую сторону сидел сам Хисахито. На рисунке он перерисовывал своё лицо несколько раз, будто никак не мог решить, каким именно он должен быть. Какаши-сенсей сидел сзади с книгой в руках. Теперь этот рисунок лежал где-то в вещах Наруто — потрёпанный, но всё ещё тёплый. А перед ним стоял совсем другой человек. ******* Скажи ему что-то. Скажи, что это ошибка. Скажи… Я едва успел вскинуть руку, когда Майто Гай уже возник передо мной — размытое зелёное пятно. Удар ноги пришёлся по моему клону слева. Я вздрогнул, боль остро прострелила собственные рёбра, будто кости действительно треснули. Воздух выбило из лёгких. Второй клон бросился сверху, но Гай крутанулся с рёвом. Его кулак влетел точно в челюсть. Хруст. Во рту мгновенно стало солоно и горячо. Я отлетел назад, спиной проехавшись по острым камням. Они впились в ладони и спину, как раскалённые иглы. Миг — и над головой раздались слабые взрывы. Дурак! Мы же так все вместе будем похоронены! Встать. Нужно встать. Ноги дрожали, но я заставил себя подняться. Кровь стекала по подбородку. Утерев её, я внимательно осмотрел каждого. Всё вокруг было в пыли. Сакура ещё не заметила меня, полностью сконцентрировавшись на том, чтобы прорваться к Гааре. Жёлтые волосы Наруто мелькали по разным сторонам, Дейдара, отлетевший несколько раз от клонов, пытался безуспешно кидать бомбы. Четырёхнувшись про себя, я резко покатился в сторону. Спину обожгло болью от впившихся камней. Майто Гай с криком пытался прорваться к статуе, но Хидан, ловко орудующий косой, мешал. Секунда. Руки сами складывали печати. Я не желал причинять сильный вред бывшим соратникам. Чакры становилось меньше, направления ударов слабее. Нужно следовать плану. Нужно! Какаши мелькал между взрывами, его шаринган крутился с бешеной скоростью. Катана с тихим лязгом вынулась из ножен, столкнувшись с кунаем. Металлические искры пробежались между лицами. «Какаши-сенсей, Вы говорили, что нет ничего важнее на заданиях, чем спасать и помогать своим товарищам. Почему Вы так считаете?» «Потому что, Хисахито… задания можно начать заново, а жизнь невозможно вернуть». Я стиснул зубы. Какаши-сенсей, я убивал руками, которые должны были спасать, лечить других людей. Обагрил кровью знания, которые Вы и Цунаде-сама вложили в меня. Не смог справиться с возложенной на меня миссией. Верно… Единственное, что мне остаётся, — это уйти от той, не забытой и родной жизни. Залитый кровью, окрасился весь мир, потерявший надежду. Это и есть та цена? — Ты… — шокированно выдохнул Какаши-сенсей, тень пробежала по расширившимся глазам. Катана одним движением разрезала ткань жилета джоунина. Кровь брызнула тонкими струями на испорченный плащ, но, напитавшись чакрой, заструилась вокруг нас. — Простите, учитель. Я едва успел увернуться — Чидори пробило насквозь то место, где я только что стоял, оставив в камне дымящуюся дыру. Наруто прорывался сквозь взрывы прямо к статуе. Пространство вокруг дрожало и норовило расколоться, обрушившись на нас. Я не стал его останавливать, как и остальных. У Конохи численное преимущество, многие были потомками знаменитых и древних кланов. Вот только большая часть не имела достаточного боевого опыта. Пейн отдал короткий приказ продолжать и исчез. Хидан уже бежал вперёд с безумной улыбкой, размахивая косой. Итачи и Кисаме под шумок сбежали. Какузу, уворачивающийся от мощных ударов Гая и Рок Ли, выглядел неожиданно спокойным. Металлический привкус крови заполнил рот, густой и тёплый. Рукоять катаны впилась в ладонь так сильно, что пальцы онемели и перестали слушаться. Каждый вдох отдавался болью в сломанных рёбрах. Я не должен был чувствовать жалость. Но почему тогда так тяжело? Крик Наруто озарил пространство. — Отпусти его! Гаара, просыпайся! Я невольно обернулся, впившись глазами. Каждый взрыв, каждый крик, удар отзывался внутри тяжёлым, гнилым эхом. Пещера дрожала, статуя не так активно пожирала чакру Гаары, а моё собственное тело отбросило в сторону. Сердце сжалось. Прости. Я оттолкнулся от земли так резко, что рана на боку снова открылась. Горячая кровь мгновенно пропитала ткань и, подпитанная чакрой, покрыла катану тонким слоем. Ноги несли вперёд сквозь хаос взрывов, криков и быстрых вспышек способностей Наруто. Каждый шаг отдавался острой болью в рёбрах, но я не сбавлял скорости, бежал сквозь боль. Ветер бил в лицо, смешиваясь с пылью и запахом крови. Катана тяжело лежала в онемевшей руке. Сакура наконец повернула голову. Её зелёные глаза расширились от узнавания. — Хисахито?! — выкрикнула она, голос сорвался. И как назло, больше не напоминал июньский месяц. Я не ответил. Сильнее сжал рукоять и ринулся прямо на неё. Расстояние между нами сокращалось за доли секунды. Ноги едва касались земли, тело двигалось на остатках чакры и злой решимости. Она успела выставить руки в защитную стойку, кулак уже начал светиться опасной чакрой. Совсем как тогда на уроках. Вот только сейчас всё вокруг больше не было июньской тренировкой на полигоне. «Только не убивай,» — мысленно умолял я сам себя. — «Просто останови. Нельзя. Больше ничего нельзя.» В последний момент я резко ушёл в сторону, уходя от её удара, и нанёс рубящий удар плашмя. Не лезвием. Часть моей собственной крови окрасила чужую кожу. Металл тяжело встретился с её предплечьем. Сакура охнула от силы удара и отлетела назад, но устояла на ногах. Её взгляд, полный шока и горечи, вонзился в меня острее любого клинка. Секунда. И она вскрикнула от боли, рухнув на землю и держась за рану. Внутри меня всё перевернулось. Я бил её. Девушку, которую когда-то защищал. Которую учил медицинским техникам. Желчь поднялась к горлу. Но пальцы складывали печати, отточенные за несколько недель под руководством Сасори. Кровь рекой полилась по разрезанным ладоням прямиком к ней. В полубредовом состоянии чудилось, что в тот момент я был слишком похож на безумного Хидана. Я осознавал, что если замешкаюсь, если Обито, Пейн заметят, то жизнь станет ещё хуже. В этот момент Наруто прорвался ближе к статуе. Хидан, ослеплённый острыми когтями, болезненно держался за голову. Ещё миг — и Какаши быстро приблизился к нему. Звук скрещённой стали и щебетание птиц едва слышался в чужом крике. Рёв заполнил всю пещеру. Три красных хвоста Кьюби яростно хлестали по воздуху, разбрасывая членов Акацуки в стороны. Он был в настоящей, животной ярости. Я стоял ближе всех к нему. На секунду наши взгляды встретились сквозь пыль и хаос. В его голубых глазах не было ненависти, направленной на меня. Там не было ничего, кроме одного. Только сияющая, безграничная злоба в вертикальных зрачках. Я отвернулся первым. Создал ещё клонов и бросил их на Гая и Рок Ли, чтобы не дать им поддержать Наруто. Я не могу тебя убить. Но и позволить победить тоже не могу. Неджи и Тен-Тен защищали Сакуру, не давая вражеским клонам прорваться к медику. Сквозь пыль и грязь ярко и призывно сияла собственная кровь, пробравшись по кровеносным сосудам. Она слабела, давление, оказанное на тело, становилось всё меньше. Пока не пропало полностью. Один из моих клонов взорвался слишком близко к Хидану, но я даже не посмотрел в ту сторону. Просто продолжал драться. Катана пела в руке. Кровь, своя и чужая, заливала пальцы, делая хватку скользкой. Удары становились сильнее, но и выдыхался я в разы быстрее. Глаза обжигало песком и болью. Это я. Это теперь я. Привыкай. Где-то слева Дейдара громко ругался, кидая взрывные птицы. Хидан хохотал, размахивая косой и наслаждаясь боем. Какузу молча и методично отбивался от Гая. Не запыхался? Я продолжал сражаться против людей, которые когда-то были моей семьёй. Какаши снова появился рядом. Его дыхание было тяжёлым, кровь стекала по боку, но он находил силы на слова. — Хисахито… Остановись, — почти умоляюще сказал он между ударами. Я ответил ударом, катана столкнулась с его кунаем. Очередные искры замелькали звёздочками. — Уже поздно, сенсей. Сакура, немного восстановившись, снова атаковала сбоку и не давала передышки. Я не смог посмотреть ей в глаза. Едва успел блокировать. Её кулак всё равно задел плечо. Боль взорвалась так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. — Ха, — я слабо выдохнул сквозь стиснутые зубы. — А ты стала сильнее с нашей последней встречи, Сакура-чан. Никто не успел ответить. Я уже собрался отразить следующий удар коленом, как замер, вскинув голову. Потолок дрогнул. А затем мы увидели камнепад: с потолка, со стен, казалось, со всех сторон сыпались камни. Статуя Гедо Мазо продолжала гудеть, вытягивая последние силы из Гаары. Доигрались. Я знал, что мы проигрываем время, но продолжал драться. Приказа отступать никто не произнёс. Понимал, этот бой может стать последним для каждого из бойцов. Когда Какузу наконец отдал короткий приказ на отступление, пещера уже практически рушилась. Камни сыпались, перекрывая дорогу, занимая пространство ещё сильнее. Я прикрывал отход организации, отбиваясь от Какаши и Сакуры. Но взглядом искал лишь одного. В тот момент я посмотрел на него. Он стоял над Гаарой, которого уже успели вытащить. Песчаный джинчурики едва дышал — кожа бледная, как у мертвеца, но грудь всё ещё слабо поднималась. Они успели. Едва-едва в тот момент. Его взгляд снова нашёл меня сквозь пыль и обвал. Я увидел в нём всё. И одновременно молил это забыть. Я повернулся спиной и побежал вглубь тёмного тоннеля вместе с остальными членами организации. За спиной продолжали рушиться камни и звучали отчаянные крики. Сделал выбор. И этот выбор только что смотрел мне в глаза и назвал меня по имени. Вот только как бы они ни старались, у судьбы свои планы. События этого мира шли строго в соответствии с тем, что должно случиться. Члены Акацуки молча смотрели на заваленный камнями вход. Прессмыкающийся туннель к основному залу рушился с каждым нашим шагом. Замыкающий за всеми Какузу выпрыгнул в самый последний момент, деревянные балки, приставленные по бокам стены, треснули и рухнули вместе с грудой камней. Тяжело дыша, я привалился спиной к прохладному камню. Минус одно бесплатное жильё, следующая станция — бездомность? Хидан, восстановившийся после ран на глазах, нарывался и пытался обогнуть гору. Рано или поздно, увидев мёртвые глаза Гаары, многие захотят возмездия. В особенности родственники самого Казекагэ. Я, как и Дейдара, засветившийся на всеобщее обозрение, стану признанным врагом. Нукенином. Я облизнул пересохшие губы и приложил мистическую ладонь к открытым ранам. Больше это название меня не пугало. Уверенность в том, что Гаару воскресят за счёт чужой жизни, горела. Всё это время основная история шла своим чередом. Разве есть что-то, что поможет ей сбиться со своего пути? Далеко мы не ушли, несмотря на возможную погоню. Часть следила за окружением, другая залечивала раны. Точнее, отдуваться пришлось мне. Чакры становилось меньше, а ранения не кончались. Когда-то лечить врагов считалось по моим убеждениям противоречащим. Со временем всё изменилось. Правду говорят, что сложно придерживаться одних взглядов всю жизнь. «Коллективом» это назвать невозможно, просто группа сумасшедших ублюдков, которые не то чтобы желали помогать друг другу в таких вопросах. Как я успел заметить во время работы и со стороны, лишь те, кто входил в группы «один плюс один», имели более складные отношения между собой. Итачи и Кисаме, Конан и Пейн. Но существовали и такие проблемы, как словоохотливые Дейдара и Хидан, на дух не переносящие друг друга. В особенности после поражений. Вот только Дейдара был не похож на себя. Он сидел чуть в стороне на обломке скалы, молча лепя новую глиняную птицу. Всегда лепил, когда был на взводе. Сейчас его движения были резче обычного. Какузу единственный стоял в стороне и наблюдал за всем, что движется. Весть про смерть Сасори быстро разошлась. — Считаешь, что Сасори-доно погиб просто так? — спросил я тихо. Возможно. Но она лучше всех с этим справилась. В груди поднялась волна гордости за неё — и ещё захотелось улыбнуться. Несмотря на заметное раздражение собеседника, Дейдара не сразу ответил. Его пальцы на мгновение замерли, сминая глину сильнее, чем нужно. — Хм… — он наконец усмехнулся, но усмешка вышла кривая и неприятная. — Этот старый и скрытный марионеточник? Не думаю. Он всегда говорил, что его искусство — это вечность. Что оно переживёт даже его самого. Он резко оторвал кусок глины и швырнул его в сторону. Комок разлетелся в пыль от вложенной чакры. Я устало вздохнул и поморщился от охватившего озноба. Вдали прогремел гром, тёмное небо заволокло тучами сильнее, а звёзд совсем не стало видно. — Хотя… — продолжил он чуть тише, почти себе под нос, не дожидаясь ответа, — вечно твердил, что настоящему искусству не нужны эмоции. Что оно должно быть холодным и совершенным. А теперь, похоже, сам проверит эту теорию на своей шкуре, хм! Я молчал. Знал, что лучше не лезть. Ещё и мне прилетит под раздачу, было несколько раз. Дейдара вдруг повернулся ко мне, прищурившись: — А ты чего такой спокойный, а? Ты же оттуда, из Конохи. Должен радоваться, что твоя розововолосая подружка наконец-то прикончила одного из нас, хм? — А ты в очередной раз мне напоминаешь об этом. Может, хватит уже? — я фыркнул, но от следующих слов изнутри всё оцепенело. — Небось и на войне то же самое говорить будешь. В груди похолодело пуще ледяного дождя, падающего за шиворот. Как я мог такое сказать? Никто не знает (кроме инициаторов), что сбор биджу приведёт к войне. Я осторожно скосил глаза на тихого собеседника. Он, уставившись высоко вверх, внимательно следил за надвигающимися облаками. Будто я был виноват в том, что Сасори не вернулся. Технически, в его голосе эти слова могли быть правдой. Если бы я сказал о том, что его ждёт смерть от рук простого шиноби. Вот только я этого не сделал и, будь возможность, не повторил бы. — Да я и не радуюсь, — тихо добавил я и глубже закутался в плащ. — Конечно, не радуешься, — он фыркнул и отвернулся обратно к глине. — Ты вообще в последнее время странный. То стоишь столбом посреди боя, то вдруг начинаешь философствовать про войну, дом… И… больше ничего? Вместо облегчения, которое должно отпустить все мои тревоги, я почувствовал, что удавка вокруг шеи становится плотнее. Он замолчал, глядя на тяжёлые облака, которые быстро затягивали небо. — Гроза идёт, — сказал наконец после небольшого молчания. — И когда она начнётся по-настоящему… Там уже не будет места ни для вечного искусства, ни для твоих соплей. Только взрыв. Большой и красивый. Дейдара сжал глину в кулаке так сильно, что она потрескалась. — Жаль только, что Сасори-доно этого уже не увидит, — последнюю фразу он произнёс почти шёпотом. И сразу отвернулся, будто сам разозлился, что сказал это вслух. Мы ушли с той поляны около разрушенного туннеля. Какузу, взявший бразды правления, пока отсутствовал лидер, отдал приказ разбить временный лагерь в нескольких километрах от места боя. В узкой расщелине среди скал. Никто не начинал разговор. Напряжение повисло в воздухе густое и неприятное. Хидан матерился, Какузу молча подсчитывал убытки, а Дейдара с остервенением мял глину. Никто не обвинял меня прямо. Пока. Но я понимал, что после такого провала вопросы обязательно будут. Особенно к тем, кто «неожиданно слабо» сражался. Я почувствовал, что больше не могу находиться среди них. Ни секунды. Сказав, что проверю периметр, ушёл дальше остальных, оставив теневого клона на всякий случай. Костёр, который я развёл, был маленьким и почти бездымным. Просто чтобы не замёрзнуть окончательно. Я и сам не понимал, к чему это. Дело ли в простом импульсе и сжигании всех мостов, но… Так было нужно. Катастрофически. Просто побыть одному без всяких разговоров за спиной, шёпота о проваленном задании и тёплой ладони, оставившей отпечаток на теле. Именно там, через пару часов, меня и нашёл Наруто. Мы стояли вблизи друг друга. Так близки и так далеки одновременно. Меня могли поймать и выпытывать планы организации. Тем не менее ноги приросли к земле, не желая покидать долгожданную, но сейчас не нужную встречу. — Я искал тебя почти четыре месяца после их слов, — тихо сказал Наруто. Голос его, охрипший от громкого крика, звучал совсем приглушённо, без привычного огня. Таким я его никогда не знал. — Не думал, что найду вот так. Искал меня? Горечь вперемешку со сладкой радостью жгла глаза. Я просто смотрел на него. Ноги дрожали от усталости, накопившейся за месяцы. Она норовила выплеснуться наружу тяжёлым, горьким комом в горле. Глаза Наруто чудились пустыми, как высохшие колодцы. Мне казалось, что в них видел самого себя. Чужое, измученное лицо. С седой прядью в чёрных волосах казался особенно ярким в свете полыхающего огня у пещеры. От этого внутри неприятно кольнуло под рёбрами. Я машинально провёл рукой по волосам. На ощупь они были жёсткими и сухими. — Мы не должны видеться. Ты не должен был приходить, — выдавил я. Каждое слово царапало горло, словно я глотал битое стекло. Грудь сдавило так сильно, что не хватало воздуха. — Я не звал. Наруто медленно кивнул, ожидая этих слов. — Знаю. Но я всё равно пришёл. Ты сказал точно так же, как и он. Молчание повисло тяжёлое, осязаемое. Только треск веток от ветра нарушал тишину. — Я видел письма Сакуры и Пятой… — продолжил Наруто, глядя на свои руки. — Что ты писал. Что… рассказывал в своих заумных словах, я ведь не сразу всё понял, думал, ты просто так пишешь. Я покачал головой, вслушиваясь в слова Наруто. Замечал тени на его лице и то, что он выглядел чуть более уставшим, чем обычно. Совсем на себя непохожим. Он вновь заговорил: — Я не собираюсь говорить, что понимаю. Потому что не понимаю! Но я пришёл сейчас сказать, что дверь в Коноху всё ещё открыта для тебя. И сейчас тоже. Как и для Саске, вы оба мои друзья и… Я перебил его, выставив предупреждающе ладонь вперёд. — Наруто… Я уже не тот человек, с которым ты когда-то плавал наперегонки. Я даже не уверен, был ли я им когда-нибудь. Опустив глаза обратно к ногам, я продолжил сквозь пелену воспоминаний: — Я сделал вещи, которые нельзя отмыть. Я предал, ломал людей. И самое страшное — я продолжал это делать, даже когда понимал, что делаю. Я не могу вернуться. Не потому что меня не пустят. А потому что я сам не смогу стоять рядом с тобой и друзьями, зная, что я натворил. И то, что происходит сейчас. Наруто долго молчал и наконец шёпотом спросил: — И что теперь? Ты просто… Останешься здесь? С ними? Я слабо улыбнулся. Улыбка вышла горькой и очень-очень усталой. — Я уже нигде не останусь, Наруто, — тихо ответил я. — Понял это слишком поздно. Каждый раз, когда пытался исправить… Только сильнее всё ломал. Может, единственное правильное, что я могу сделать… Наруто резко вдохнул, но не закричал, его ноги дёрнулись навстречу, но остановились на полпути. Он взглянул на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Я не хочу тебя терять, — сказал он наконец. Голос снова задрожал, но оставался твёрдым. — Ты был первым, кто назвал меня другом! Помнишь, тогда на площадке? По-настоящему, не из жалости и не из страха. Мы ведь… Я закрыл глаза. Лицо моё оставалось спокойным. А внутри будто кто-то медленно проворачивал нож между рёбер. Грудь сдавило, дышать становилось тяжелее, а камень, лежавший на сердце, стал ещё тяжелее. Я бы мог рассказать тебе про плен, про то, какова на ощупь чужая кровь на руках. И каждый мой вдох отдавался острой болью под лопаткой. — Прости меня, — не глядя на него, тихо прошептал я. — За то что я не смог таким остаться. Холодный ветер провёл ледяными пальцами по моей шее и унёс капли слёз, скрытые в тени. Камень на груди стал ещё тяжелее. Мы больше не сказали ни слова. Просто сидели в трёх шагах друг от друга, разделённые пропастью, которую уже невозможно было перешагнуть. Мои пальцы мёрзли, хотя огонь был совсем близко.