94 дня до…

      Волков чертовски хорошо флиртует, когда хочет поиметь с этого выгоду. Ему даже кажется, что увидь сейчас это всё Разумовский, то непременно бы возмутился, обиделся и хлопнул дверью. В любом порядке, в каком Серёже захочется показать свой природный драматизм. Поэтому Серёжа ожидает в каршеринге снаружи. А Олег? Что Олег… Олег чертовски хорошо флиртует.       — Олег Давидович, ну вы понимаете, не положено… — медсестричка ещё пытается как-то, но уже заметно проигрывает настойчивости вкупе с откровенно красивым лицом.       — Да ладно, Дашенька, — Волков кладёт подбородок на стойку дежурной, как-то сразу становясь уязвимее и меньше, и чарующе смотрит на неё тёмным взглядом. — Я вам слово офицера даю, что ничего не случится.       Олег видел, как дрогнули её ресницы, как уголок губ невольно подался вверх, прежде чем был снова прикушен — этот маленький признак слабости был понятнее всяких слов. «Слово офицера» звучало так пафосно, но срабатывало всегда, особенно на тех, кто в армии не служил. Даша, от смущения снова и снова заправляющая рыжую прядь за ухо, очевидно, была из таких.       — Олег Давидович… — начинает она снова, но в голосе уже нет прежней решимости, только остаточная попытка сохранить видимость профессионализма. — У нас правила… Дежурный врач…       — Дежурный врач, — подхватывает Волков легко. — Человек очень занятой, я видел, он в операционной. Кто его знает, когда вынырнет… А я чувствую, что мне этот воздух прямо-таки жизненно необходим для выздоровления. А вы же хотите, чтобы пациенты выздоравливали?       Олег чувствует, как последний бастион её сопротивления рушится. Ещё пара секунд, и медсестра махнет рукой, скажет что-то вроде «ладно уж, только чур быстро!» и будет потом полсмены корить себя за слабохарактерность. Но сейчас… сейчас Даша хочет верить Волкову и сделать для него это маленькое исключение.       — Хорошо, но только чтобы вас никто не видел на выходе и на входе, особенно завотделением… — всё же сдаётся медсестра. — Если что, я вас не пускала, вы тайно прошмыгнули, пока я в ординаторской чай пила. Поняли?       — Тише воды, ниже травы, — обещает Олег, мгновенно выпрямляясь, и эта перемена из усталого волчонка в собранного, почти бодрого человека такая резкая, что Даша на миг замирает. Он ловит её растерянный взгляд и подмигивает. — Спасибо, Дашенька, вы чудо. Я вам потом… шоколадку принесу. Самую большую.       Волков в заранее привезённой Серёжей нормальной одежде практически вылетает из здания военного госпиталя. Серая и невзрачная машина с голотипом сервиса аренды стоит метров через двадцать, у самого забора, заросшего каким-то буйным кустарником. Разумовский сидит за рулем, подперев щёку кулаком, и смотрит куда-то вдаль. Он не поворачивается, когда Олег, запыхавшись, плюхается на соседнее переднее сиденье, заставляя ароматизатор в виде ёлочки затрепыхаться.       — Поехали, — хрипит Волков, нащупывая ремень безопасности. — Пока не поймали.       — А тебя что, поймать должны были? — Серёжа наконец поворачивает голову, а на лице у него выражение праведного гнева. Ну да, Олег-то обещал, что его точно отпустят. — Я же просил: спроси врача, если нет, то сиди, лечись. Ты что, совсем ку-ку?       — Успокойся, Серёж, — отмахивается Олег. — Всё хорошо, меня никто не видел. Дашенька — душа человек, все уладила.       — Поехали уж, — выдыхает от нервов Разумовский, обречённо потянувшись к своему ремню безопасности. — Только, если тебя по дороге хватит, я тебя обратно тащить не буду, клянусь! Пусть Дашенька откачивает!       Волков едва заметно усмехается и едва удерживается от того, чтоб толкнуть его плечом, в основном по причине того, что Серёжа уже тронулся с места. Разумовский же смотрит на дорогу с преувеличенной внимательностью человека, который всеми силами старается не наброситься на сидящего рядом безалаберного пассажира. Вздохнув, Олег решает сменить тактику на что-то более тёплое и человеческое, ведь Серёжа был, в сущности, единственным, с кем он мог позволить себе быть таким. Его тёплая ладонь лежит поверх колена Разумовского, который вздрагивает всем телом от неожиданности, заставив машину на секунду вильнуть.       — Мешаешь, — бурчит Серёжа.       — Не мешаю, просто хочу, чтобы ты перестал нервничать, — отвечает Волков, на этот раз поворачиваясь к нему всем корпусом и изучая его профиль, игру света и тени на знакомом до боли лице. — Едешь прекрасно, как всегда. Лучше всех едешь.       Олег делает большим пальцем ленивое, едва заметное движение, успокаивающе поглаживая колено Разумовского через ткань.       — И не заигрывай со мной, как со своей Дашенькой, — уже почти беззлобно ворчит Серёжа, украдкой бросая на него быстрый взгляд. — Я тебя насквозь вижу. Ты думаешь, что если тронешь меня за коленку и скажешь пару ласковых, я сразу растаю и прощу все твои будущие глупости?       — Нет, — честно отвечает Волков, и его губы расплываются в довольной улыбке. — Я думаю, что ты и так уже почти оттаял. А коленка это просто так, мне тут удобно руку положить. Ты же не против?       — Ладно уж, чёрт с тобой, — Разумовский фыркает, качает головой, явно борясь с желанием улыбнуться, и наконец сдался, разжав пальцы на руле, позволив плечам расслабиться.       Они ещё какое-то время просто колесят по городу без цели, повинуясь старой памяти и знакомым поворотам, и улицы постепенно отвлекают с Олега больничный запах и ощущение клетки, заменяя их чувством лёгкости.       — Смотри-ка, а «Наш уголок» ещё на месте, — Волков тычет пальцем в сторону небольшого кафе с потёртыми диванами у окна, где они на первом курсе сидели часами, решая задачи (решал Серёжа, Олег смотрел с тихим ужасом на математические примеры, где букв было больше цифр) и деля одну шаурму на двоих. — Я думал, его давно прикрыли.       — Да ну, он живучее, чем кажется, — с ностальгической улыбкой замечает Разумовский. — Кофе там по-прежнему так себе, но шаверма ничего. Зайдём, как в старые добрые?       — Идём, я угощаю, по праву дезертира, — кивает Олег, отстёгивая ремень безопасности.       — Ладно, — выдыхает Серёжа, паркуя машину и закрывая сессию аренды в предложении. — Гулять так гулять. Только если ты рухнешь от истощения, я просто оставлю тебя чайкам на съедение. Я не шучу.       — Будем считать, что я предупреждён, — Волков уже открывает дверь, с наслаждением потягиваясь всем телом, чувствуя, как ноют засидевшиеся мышцы.       Они устраиваются у окна, за тем самым столиком, за которым когда-то готовились к первой сессии. Ощущается что-то невероятно умиротворяющее в этой обыденности или в знакомом запахе дрянного кофе и выпечки. Это тот самый мир, ради ощущения которого Олег и сбежал из госпиталя, мир, состоящий из мелочей, которые не имеют никакой цены, но именно из них и складывается всё самое важное. Они заказывают по стаканчику самого дешёвого кофе и болтают о всякой ерунде, и Олег снова ловит себя на том, что просто смотрит на Серёжу, на его живые, выразительные руки, которые никогда не знают, куда себя девать. Волков слушает его рассказ о социальной сети и просто наслаждается абсолютным покоем, когда не нужно никого обманывать, рассчитывать ходы или носить маску. Разумовский может ругаться, ворчать и злиться, но он принимает Олега всегда таким, какой он есть, со всеми его выходками.       Насладившись всё тем же второсортным, немного горьковатым кофе, они выходят на улицу и идут к набережной. Ветер с реки треплет их волосы и одежду, принося с собой запах воды и тины. В прибрежном киоске они покупают самую простую шаурму, родом тоже откуда-то из их студенческих лет. С плотным тёплым лавашом, в который завернуто сочное мясо, соседствующее со свежими овощами, и сверху как апогей кулинарной мысли — нежный соус, активирующий все вкусовые сосочки. Хочется, конечно, думать так, а не про то, что начинка ещё вчера могла гавкать, а не приносить быстрый гастрит. Серёжа с Олегом усаживаются на парапет, свесив ноги над водой, которая уже по-осеннему тёмная, а не беззаботная летняя. Они едят молча, с наслаждением, изредка обмениваясь короткими репликами. Каждый кусок этой сомнительной с точки зрения диетологии пищи для Волкова вкуснее любой, а присутствие Разумовского возвращает к жизни куда лучше предписанных процедур.       — Чёрт, как в старые добрые… — Олег легонько усмехается, проводя рукавом куртки по испачканным губам. Лаваш безбожно продолжает подтекать и пачкать всё и вся соусом.       — Да-а-а, — с удовольствием тянет Серёжа и поджимает ноги, чтобы поудобнее сесть по-турецки.       Он кладёт голову на плечо Волкову и прикрывает глаза. Олег чувствует, как вес рыжей макушки передаёт всё безоговорочное доверие, и замирает, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот редкий момент абсолютного спокойствия. Разумовский тоже молчит, просто сидит, чувствуя под щекой надёжное плечо Волкова, и слушает, как ветер играет какими-то бумажками у их ног и гудит в растяжках фонарных столбов. Они оба смотрят на воду, которая темнеет внизу, у подножия гранитной набережной. Где-то далеко протяжно гудит буксир каким-то одиноким и бесконечно усталым голосом.       — Ладно, — вздыхает рядом Серёжа. — Пора тебя, санаторца, назад, в санаторий. А то чайки и правда слюной захлебнутся в ожидании.       — Ещё пять минут, — просит Олег, не открывая глаз. — Просто посидим.       — Пять минут, — внезапно соглашается Разумовский. — Но это чтобы ты не думал, что я всегда такой сговорчивый.       И на какое-то время два силуэта на фоне темнеющего неба снова сидят плечом к плечу, пока городской шум вокруг сливается в однородный гул. Наверное, сейчас для Волкова это один из самых счастливых моментов за всю потрёпанную жизнь. Даже удивительно, что в конечном счёте всё спокойствие и умиротворение Олега зависит от Серёжи, которому с его нестабильностью подчас нужна помощь. Несмотря на все глупости, побеги и паузу на протяжении 4 тысяч километров, Разумовский был, есть и будет самым близким человеком, как бы Волков это не отрицал. А Олег этого уже и не отрицал.              В конечном итоге Серёжа смиряется с форматом краткосрочных побегов из больницы, ведь врач неодобрительно смотрит на них двоих даже при малейшей попытке завести диалог о законных отлучках. В конце концов Разумовский объясняет самому себе это тем, что Волков — взрослый мальчик и должен отдавать себе отчёт в своих поступках. А ещё тем, что сам Серёжа безумно соскучился и этот мимолётный «отпуск» по ранению становится глотком свежего воздуха. В каком-то смысле и буквально тоже, ведь Олег вытаскивает его на прогулки, на которые без него Разумовский бы точно положил… клавиатуру и занимался бы работой. Но сообщения на рабочей почте копятся с такой же скоростью, с какой копятся новые счастливые воспоминания.       Серёжа даже заманивает Волкова на безумно популярную выставку современного искусства, настаивая, что культурное просвещение — это именно то, что необходимо измученной больничными стенами, а до того службой в другой стране душе. Олегу же остаётся таскаться по залам с видом приговорённого к пожизненному и ворчать, что разглядывать непонятные пятна — это не отдых, а настоящая работа для мозга. Залы почти пусты, лишь наполнены особой, гулкой тишиной, которая бывает только в музеях в будний день, нарушаемой лишь эхом собственных шагов. Они бродят меж странных металлических конструкций, и Разумовский не пропускает ни одной пояснительной таблички, на что Волков лишь усмехается. Правда, приличный просмотр экспозиции быстро наскучивает Олегу, и тот тут же утягивает Серёжу за занавеску между проходами, чтобы сгладить экспириенс культурного просвещения ласковыми поцелуями. Разумовский шипит недовольно, как лис в западне, что-то бормочет про «а если увидят» и прочие тревожные вещи, но в целом не очень-то и сопротивляется.       По пути обратно они практически синхронно замечают книжный магазинчик времён их студенчества, который частенько выручал в поисках тех книг, которые в обычных было не найти. Кажется, внутри почти ничего не изменилось: те же узкие проходы между стеллажами, заваленные коробками с разноцветными корешками, тот же сладковатый запах старой бумаги, въевшийся в стены. Даже владелец, всё тот же седой мужчина, что тогда ворчал на Серёжу и Олега за долгие часы чтения без покупки, узнаёт их и кивает. Волков тянется не к детективам или приключенческим романам, как раньше, а к стеллажу со старой научной фантастикой, с теми самыми потрёпанными книжками, которые в детстве запоем читали в детском доме, передавая друг другу. Олег даже находит раритетное издание Стругацких, с потускневшим золотым тиснением на корешке, и с торжествующим видом демонстрирует его Серёже. Они стоят в узком проходе между стеллажами минут двадцать, листая пожелтевшие страницы и вспоминая то, что с упоением обсуждали когда-то.       Недели практически нормальных встреч потихоньку убивают привычку, что самый близкий человек находится за тысячи километров, но… Но среди всех красок новых событий было чёрное пятно. Неприятное и марающее всё, стоило лишь подумать о нём. Возвращение Волкова к месту несения службы. Всякий раз думая об этом, Разумовский содрогался, ведь как только представлял это в своей голове, то на сердце тут же ложилась тревога. Психика странным образом живо рисовала негативные исходы, даже когда Олег ещё сидит рядом. После всех переживаний за ранение Серёже мерещилось только повторение, как бы сильно он не заставлял себя прекратить «каркать». Обсуждать расторжение контракта Волков и не думал, а единственный разговор, заведённый об этом, остановил одной лишь фразой, не терпящей возражений. «Серый, не надо, поссоримся ведь». И Разумовский сник. Конечно, поссорились бы, потому что мнения чересчур расходились: остро чувствующий Серёжа не хотел отпускать его обратно туда, а Олег… Олег, кажется, не рассматривал другого варианта, не видел себя на гражданке и тосковал по пульсирующему в крови адреналину. Камень преткновения превратился в булыжник на шее для обоих, пока компромиссы казались чересчур дорогой валютой, курс которой рос с каждым днём.       Волкову хотелось накопить побольше значимых воспоминаний, а не слушать нравоучения, почему он должен остаться в Петербурге. Размеренная жизнь, более спокойная работа, которую Разумовский обещал ему найти, и отсутствие всякого смысла мыслить стратегически — всё это убивало Олега. Он, конечно, мог бы с радушной улыбкой согласиться на это, но уже никогда не смог бы чувствовать себя цельным. Благо Серёжа не сильно давит, лишь сидит рядом с этим спокойно-отчуждённым лицом, сжимая в руках кружку мутного компота. За «Милку» Дашенька и не такое может.       — Эй, — тихо протягивает Волков, чтоб не испугать его. — Я буквально слышу, как ты думаешь. Выкладывай.       Разумовский отвлекается и слегка ёрзает, потому что ноги, закинутые на койку поверх Олеговых, подзатекают. Петербург в своей привычной манере не радует дождём, так что им остаётся сидеть в четырёх стенах, пахнущих чем-то спиртовым. Чтобы выиграть время, Серёжа делает глоток водянистого, как во всех подобных местах, напитка и наконец поднимает взгляд.       — Ни о чём конкретном, — отмахивается Разумовский, но под пристальным взглядом карих глаз сдаётся. — О будущем.       — И есть там местечко для меня? — ухмыляется Волков.       — Ты сам не знаешь, где будешь через полгода, — чуть хмыкает Серёжа в ответ, едва скрывая накатывающее раздражение. — Тебе же казарма — дом родной.       — Через полгода я буду там, где должен быть, — предвкушая бесплодный диалог, Олег качает головой. — Это не обсуждается, Серёж. Мы же сто раз говорили.       — Говорили, — резко соглашается Разумовский. — Это ты говорил, а я слушал. «Должен быть». Кому должен? Тому контракту, который ты подписал, когда злился на отчисление?       Волков привык к истерикам, к упрёкам, к театральным сценам, которые так любил закатывать Серёжа — на всё это у него был готов арсенал уловок, шуток и отвлекающих манёвров. А вот на эту спокойную констатацию фактов Олег просто не мог найти достойного ответа.       — Там… Там свои. И я не могу их просто так взять и бросить, потому что мне вдруг захотелось спокойной жизни в Питере… — медленно, подбирая слова, объясняет Волков. — Я им нужен там, а здесь… Совсем другие правила. Мне будет тесно.       — Тесно, — с горькой усмешкой повторяет Разумовский. — А в гробу, Олег, просторно?       Олег резко переводит взгляд на Серёжа, который и сам дрогнул от собственной жестокости, пожалев о сказанном, но ничего не отвечает. Этот вопрос оказывается самым болезненным, потому что ответ на него не в пользу Волкова. Пальцы Разумовского судорожно сжимают край кружки, побелевшие костяшки выдают внутреннее напряжение, которое он тщетно пытается скрыть за маской отстранённости. Олег понимает, что за этим выпадом стоит не желание ранить, а тот самый страх, который годами копился в Серёже. Страх, который Волков сам же и культивировал своими рассказами.       — Прости. Это было низко, — тихо, почти беззвучно извиняется Разумовский, не выдержав первым. — Я не… Я не это хотел сказать.       — Но сказал, — так же тихо констатирует Олег уже без привычной лёгкости в голосе. — И, наверное, думал. Не раз.       — Думал, — не отпирается Серёжа, опуская голову так, что отросшие рыжие пряди падают ему на лоб, скрывая выражение лица.       Поднявшись со стула, Разумовский подходит к окну, раздвигает штору и долго смотрит на мокрый асфальт, пробивающийся сквозь дождь. Волков молча наблюдает за ним и тем, как свет падает на его веснушчатые скулы, и думает о том, как несправедливо устроен мир, что заставляет выбирать между тем, что является твоей сутью, и тем, кто составляет смысл этой сути.       — Я не хочу оставлять тебе пустоту, Серёж. Я не хочу, чтобы ты вот так вот стоял и думал о… гробах. Но и перестать быть тем, кто я есть, я не могу.       Олег не знает, понимает ли Серёжа. Даже не представляет, можно ли вообще это понять, не побывав в его шкуре.       — Я ненавижу это, — шепчет Разумовский, и его голос надламывается. — Я ненавижу, когда ты уезжаешь. Я ненавижу эти телефоны, которые вечно не отвечают, и эти официальные сводки, где твою фамилию могут упомянуть в любом контексте. Я ненавижу думать, что в один «прекрасный» день ко мне придут два человека в форме и будут подбирать слова, чтобы сообщить мне новость, которую я уже тысячу раз проиграл у себя в голове.       Серёжа замолкает и отпускает занавеску, обернувшись на Волкова. По лицу становится заметно, что он мучительно подбирает слова. Со вздохом Разумовский подходит ближе и снова садится на стул. Дождь за окном постепенно стихает, уступая место облачной погоде. Серёжа молчит ещё с минуту, а потом тянет свою руку к ладони Олега и сжимает чужие пальцы.       — Но я ещё больше ненавижу думать, что из-за меня ты перестанешь быть собой. Потому что без этого тебя просто не существует. И тогда я потеряю тебя ещё до того, как это случится на самом деле… — Разумовский прерывисто вздыхает. — Только обещай, что будешь возвращаться. Всегда. Неважно, в каком виде: на костылях, с перевязками, злой как чёрт… Но возвращаться.       Несколько секунд Волков просто смотрит на него, а уголки губ дрожат в слабой, но настоящей улыбке. В ответ он тоже сжимает ладонь Серёжи, едва сдержав облегчённый вздох.       — Это я могу обещать, — твёрдо заверяет Олег. — Возвращаться — это я умею, сам знаешь.       Солнце, пробивавшееся сквозь свинцовые тучи, уже клонится к закату, отбрасывая длинные тени и окрашивая комнату в золотистые тона. Олег чувствует, как его начинает клонить в сон не то от болезненной слабости, не то просто от умиротворения после эмоциональной бури. Он откидывается на подушки, позволив себе просто смотреть на знакомый профиль Разумовского в веснушках, которые становились только заметнее на солнце.

***

      Они целуются практически всю дорогу в бизнес-классе такси, смущённо закрывшись от водителя предусмотренной здесь перегородкой. Мысль о скорой и довольно долгой разлуке подстёгивает почти так же, как гормоны в подростковый период. А может быть, действительно ничего и не изменилось с тех пор, как эти двое были семнадцатилетками, перед которыми был открыт весь мир. Который был не нужен, пока они были друг у друга. Олег, инициировавший эти непристойности, не отлипает от Серёжи до самого вокзала. Таксист уже привык к таким безрассудствам или просто мастерски делал вид, что не замечает ничего, кроме дороги, что, в общем-то, было одно и то же.       Вокзал встречает их гулким эхом поездов и людей и кисловатым запахом дешёвого кофе, смешанным с ароматом выпечки из ларька. Волков на мгновение застывает, внимательно анализируя весь этот громкий хаос, и ему кажется, что он постепенно возвращается в свою настоящую стихию. Разумовский, напротив, съёживается, как будто предпочтёт любое место этому, и нервно надвигает капюшон толстовки сильнее.       — Ну что, — первым нарушает молчание Олег. — Кажется, пора.       Сначала Серёжа ничего не отвечает, лишь молча поправляет воротник куртки Волкова, а его пальцы на секунду задерживаются на грубой ткани, будто пытаясь запомнить её наощупь.       — Ты только там… — голос Разумовского внезапно надламывается, и он с досадой умолкает, сделав вид, что рассматривает рекламный стенд с очередным полицейским сериалом. — Чёрт, я же обещал себе не устраивать истерику.       — А ты и не устраиваешь, — мягко говорит Олег, опуская руку на его плечо. — Всё нормально. Я же вернусь. Мы же договорились. Осталось не так долго до окончания контракта.       — 94 дня, — без всякой задержки рапортует Серёжа, озвучивая отсчёт, который не выходит из головы уже какой месяц.       Волков виновато улыбается, словно до предела смущённый тем, что Разумовский ведёт этот подсчёт даже точнее, чем он сам. Притягивая его к себе, Олег обнимает так крепко, как только может, чувствуя, как Серёжа на мгновение замирает, а потом отвечает тем же, вжимаясь с отчаянной силой. Они стоят так, не обращая внимания на любопытные взгляды вокруг.       — Я буду звонить, — шепчет Волков в самое ухо. — Как только будет возможность, даже если это будет в три часа ночи, лишь бы ты был спокоен.       — Буду ждать, ты только, пожалуйста, не исчезай, — так же тихо отвечает Разумовский и утыкается кончиком носа в тёплую шею. — Я тебя люблю…       — Я тоже тебя люблю, Серёж, — едва слышно говорит Олег, прижимаясь ближе.       На табло бегущая строка уведомляет об отправлении поезда в Москву. Волков берёт Серёжу за подбородок, заставляя посмотреть на себя, и наклоняется, чтобы поцеловать его прямо в губы, коротко, но сильно. Кивнув на прощание, Олег разворачивается и быстрым шагом направляется к вагону, не позволяя себе обернуться. Он знает, что если обернётся сейчас и увидит лицо Разумовского, то может не хватить сил уехать.       Фигура Разумовского становится всё меньше, превращаясь в пятно, а потом и вовсе исчезает из виду, слившись с очертаниями вокзала. Олег не отрывает взгляда от окна, хотя там уже нет ничего, кроме мелькающих проводов, заборов и унылых задворков города. Волков мысленно повторяет одно и то же — «Вернусь. Обязательно вернусь» — пока ритм колёс не начинает его укачивать. Это единственное, что имеет значение.